Притяжение сердец | История Сайлуса

Глава седьмая

В которой Сайлус принимает решение,

а Манчестер готовится к переменам

Время, которое просил Сайлус, растянулось на месяцы. Месяцы, в течение которых он не видел Рэдклиффа, но писал ему едва не каждый день. Короткие записки, длинные письма, иногда просто цитаты из книг, которые он читал. Рэдклифф всегда отвечал на следующий день, в одно и то же время, так что Сайлус мог бы сверять по его письмам часы. В этих письмах мужчины говорили о том, о чем не могли говорить при встречах. Разговоры велись о страхах, сомнениях, о том, что они чувствуют, когда думают друг о друге. Сайлус писал о своем детстве, о матери, о том, как он боялся, что после ее смерти его сердце окаменело навсегда. Рэдклифф писал об отце, о том, как он учился быть сильным, потому что слабость в его мире была смертельна.

«Вы думаете, что я не знаю страха, — писал Рэдклифф. — Вы ошибаетесь. Я боюсь каждого дня. Я боюсь, что мои фабрики взорвутся, что мои рабочие взбунтуются, что мои конкуренты разорят меня. Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что потратил жизнь на то, что не имеет значения. Но больше всего я боюсь, что вы перестанете мне писать. Потому что ваши письма единственное, что напоминает мне, зачем я все это делаю».

Сайлус перечитывал эти строки снова и снова. Он понимал, что то, что происходит между ними, выходит за все рамки, которые он знал. Это была не дружба, не симпатия, не увлечение. Это была та самая любовь о которой он никогда не писал, потому что считал выдумкой поэтов и романистов. Сайлус понял это окончательно в тот день, когда получил письмо от Рэдклиффа, в котором тот сообщал, что уезжает в Лондон на две недели по делам, связанным с расширением бизнеса. Сайлус прочитал письмо и почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Стало так больно, как если бы из груди вынули часть его самого. Он не сможет писать Рэдклиффу две недели? Не сможет получать ответы каждый день? Он не знал, что можно так зависеть от человека, которого он даже не видел долгие месяцы. Сайлус сидел в своей комнате, сжимая письмо, и вдруг понял, что больше не может ждать и прятаться. Он не мог делать вид, что то, что между ними, просто «неприличное чувство», которое пройдет, если его не кормить. Он написал ответ, самый короткий из всех: «Приезжайте скорее. Я соскучился». Сайлус отправил письмо и сразу пожалел, ведь оно было слишком откровенно и уязвимо. Рэдклифф подумает, что он… А что он подумает? Что Сайлус сдался? Что стена рухнула? Да, подумал Сайлус. Стена рухнула. И он больше не хочет ее строить. И все же полученный ответ был так нежен и так желанен. Читая строки написанные таким привычным подчерком, Сайлус не мог сдержать своих чувств.

«Мое сердце также болезненно тоскует по вам, мой дорогой Сайлус. Я вернусь так быстро, как только возможно. Жду нашей встречи так сильно, что не могу выразить словами».

Сайлус прочитал письмо и нежные, такие горячие слова, и сердце его забилось так сильно, что он испугался не услышит ли отец в соседней комнате. Он не спал всю ночь, представляя как ворох дел закружит Рэдклиффа, но тот все равно вернется обратно. Он лежал на своей узкой кровати, слушая, как ветер гуляет по Кроу-стрит, как скрипит старый вяз за окном, и в голове его кружились одни и те же слова: «Я вернусь так быстро, как только возможно». Сайлус перебирал их снова и снова, как четки, как молитву, как заклинание, способное ускорить время. Под утро, когда небо за окном начало светлеть из чернильно-синего в пепельно-серое, Сайлус провалился в короткое, тревожное забытье. Ему снился Николас, но не в безупречном сюртуке и при галстуке, а каким-то другим, непривычным, в простой рубашке, с распущенными волосами, которые обычно были убраны так тщательно, что казались частью его доспехов. Во сне Николас улыбался той редкой, почти застенчивой улыбкой, которую Сайлус видел всего несколько раз. Он протягивал руку, но Сайлус не мог до нее дотянуться. Проснулся он от того, что в дверь постучали. — Сайлус? — голос отца был тихим, осторожным. — Ты встаешь? Уже почти восемь. Сайлус заторможенно сел на кровати, провел рукой по лицу. Голова его была тяжелой, словно он не спал вовсе, а носился по городу всю ночь. — Да, папа. Сейчас выйду. Он умылся ледяной водой из кувшина, надел чистую рубашку и спустился вниз. Отец уже сидел за столом в гостиной и перед ним стояли две чашки чая. Мистер Вейн, который обычно забывал о завтраке, если его не напоминали, сегодня выглядел непривычно бодрым. Он даже побрился и Сайлус заметил это с удивлением. — Ты плохо спал, — сказал мистер Вейн, вглядываясь в лицо сына. — Опять работа? — Да, — солгал Сайлус. — Статья для Торнтона. Сроки поджимают. Мистер Вейн кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он не был слепым, этот старый ученый, который предпочитал книги реальности. Он прекрасно видел, как меняется сын в последние месяцы: как его взгляд становится мягче, когда приходит почта; как он задерживается у окна, глядя на улицу, словно ждет кого-то; как его рука сама тянется к перу, чтобы написать очередное письмо, и как долго он держит конверт в руках, прежде чем отправить. — Сегодня хороший день для прогулки, — вдруг сказал мистер Вейн. — Я, пожалуй, выйду в сад. Погода обещает быть не слишком сырой. Сайлус удивленно поднял голову, он как никто другой знал о том, как редко отец выходил из дома. Последний раз, когда Эдмунд Вейн переступал порог, был месяц назад, и то только для того, чтобы постоять на крыльце и посмотреть на старый вяз. — Хочешь, я составлю тебе компанию? — спросил Сайлус. — Нет-нет, — Эдмунд махнул рукой. — У тебя работа. А я… я просто посижу. Подышу. Он надел старый, потертый на локтях сюртук, тот, в котором ходил еще до смерти жены, и вышел во двор. Сайлус смотрел в окно, как отец медленно, опираясь на трость, шел по усыпанной гравием дорожке, останавливается у вяза, кладет руку на шершавый ствол. Ветер трепал его седые волосы, и на секунду Сайлусу казалось, что он видел не отца, а призрак того человека, который когда-то смеялся и шутил, читал вслух стихи и танцевал с матерью на Рождество. Он отвернулся от окна и поторопился в самом деле засесть за работу и даже достал черновики, но дело не шло. Сайлус перечитал начало статьи трижды, но слова расплывались перед глазами. Несколько часов прошли впустую. Мысли его были не о ценах на уголь и не о положении рабочих, а о том, где сейчас Николас, что он делает, думает ли о нем. Он представил, как тот сидит в своем кабинете в Лондоне, окруженный бумагами и деловыми партнерами, как его лицо становится непроницаемой маской, а голос ровным и холодным. Каким он был когда-то, в тот самый первый вечер в «Красном льве». Каким он перестал быть для Сайлуса. Сайлус взял чистый лист и попробовал написать новое письмо, но не для отправки, а так, для себя, чтобы выплеснуть то, что копилось внутри. «Дорогой Николас, — написал он, и тут же зачеркнул. Слишком интимно. Слишком откровенно. — Мистер Рэдклифф» — снова зачеркнул, ведь в его словах была формальность, которая давно уже не имела смысла. Сайлус отложил перо и подошел к окну откуда было видно, что отец все еще был у вяза, сидел на скамейке, которую Сайлус поставил прошлой весной, и смотрел на небо. Облака плыли медленно, тяжело, и в их движении было что-то успокаивающее, вечное. Сайлус, не способный продолжать бессмысленную попытку работы, накинул пальто и вышел во двор. — Не замерз? — спросил он, присаживаясь рядом с отцом. — Немного, — признался мистер Вейн. — Но это приятный холод, — ветер стих, но все же было немного промозгло, — Ты ждешь кого-то. Сайлус вздрогнул от неожиданных слов отца. — Я… — Не нужно, — мистер Вейн поднял руку, останавливая. — Ты не обязан мне ничего объяснять. Я только хочу сказать, что… я понимаю. Или, по крайней мере, пытаюсь понять. Не знаю, кто этот человек, но вижу, что он для тебя значит. Сайлус не мог говорить, просто сжал сухую, теплую, с выступающими венами руку отца и почувствовал как та сжалась в ответ. Дни тянулись медленно. Сайлус пытался заполнить их работой, ходил в редакцию, встречался с соседями, помогал отцу разбирать старые книги в библиотеке. Но каждое утро он просыпался с одной мыслью: сегодня? Может быть, сегодня? Сайлус написал еще два коротких, неуклюжих письма, но не отправлял их. Письма лежали в ящике стола, под ворохом старых заметок и стыд за них красил щеки в красный. Но, как оказалось, не только лишь Сайлус писал послания, ведь спустя неделю он получил конверт. Письмо было коротким, но каждая строчка в нем дышала той же тоской, которую чувствовал Сайлус.

«Мой дорогой,

Дела идут медленнее, чем я надеялся. Каждый вечер я сижу в гостинице и смотрю на дверь, думая, что если я буду достаточно сильно этого хотеть, она отворится и вы войдете. Понимаю, как это глупо звучит. Но я больше не хочу быть благоразумным.

Еще неделя. Самое большее. И я вернусь.

Ваш, Н.»

Сайлус прочитал это письмо раз десять. Потом положил его в ящик, к остальным, и вдруг понял, что там уже целая история. История, которую он никому не может рассказать, которую он начал писать, сам того не зная, в тот самый вечер, когда чуть не уронил лампу в «Красном льве». Но послание нашло отклик в сердце, ведь тоска делилась между мужчинами, они ждали встречи, которая так долго не могла произойти. И все же недели разделявшие влюбленные сердца пролетели вмиг, хотя и казались вечностью. Уж что за странные шутки со временем. Очередной ночью, перечитывая письмо Николаса, Сайлус ворочался в постели под бледным светом свечи. Он перечитывал его столько раз, что бумага начала стираться на сгибах, а чернила терять свою четкость, становясь похожими на следы, которые оставляет на стекле дыхание в морозный день. Он знал, как загибаются буквы на конце фраз, как перо дрогнуло там, где Николас, наверное, колебался, стоит ли писать слово «дорогой», и все же написал. Он знал, что эти слова были единственным, что удерживало его от того, чтобы бросить все и умчаться в Лондон, чтобы найти Николаса в той гостинице, где тот останавливался, и сказать ему все, что копилось в груди эти долгие месяцы. Утром, поспав всего пару часов, но все равно приготовившись к работе, он услышал стук внизу. Сайлус стоял посреди своей комнаты, держа в руке перо, которое так и не коснулось бумаги за все раннее утро, и смотрел на окно, где ветви старого вяза чертили по серому небу свои вечные, успокаивающие узоры. Сердце, которое все утро билось ровно, вдруг пропустило удар, потом другой, а потом заколотилось так сильно, что он почувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к кончикам пальцев. Внизу послышались шаги отца, скрипнула дверь в прихожей. — Сайлус, — голос отца донесся снизу, — к тебе… к тебе гость. Сайлус не помнил, как спустился по лестнице и миновал коридор, где на стенах все еще висели гравюры, которые выбирала мать, как прошел мимо библиотеки, где отец теперь проводил дни в тишине и покое. Он помнил только одно: дверь была открыта и на пороге стоял Николас. Мужчина был не таким, каким Сайлус представлял его все эти дни. В дорожном пальто, с темными кругами под глазами, с волосами, выбившимися из привычного порядка, он казался не тем безупречным королем Манчестера, которого Сайлус впервые увидел в «Красном льве», а просто человеком, который ехал долго, очень долго, чтобы оказаться здесь, на пороге старого дома. На щеках его была легкая небритость и Сайлус заметил это с каким-то странным, почти болезненным удовольствием. Он никогда не видел Николаса небритым, уставшим, растерянным, неуверенным. В руках Рэдклифф держал шляпу, и пальцы его, обычно такие уверенные, сейчас сжимали ее так сильно, что побелели костяшки. — Я вернулся, — сказал Николас Рэдклифф, и голос его был хриплым, чужим. В этом голосе не было той ледяной вежливости, которая была его защитой в светских гостиных, не было той уверенной властности, которая заставляла людей подчиняться. Сайлус стоял и смотрел на него, и ему казалось, что время остановилось. Он видел каждую морщинку у глаз Николаса. видел, как дрожат его пальцы, сжимающие шляпу. Видел он и капли дождя, блестевшие на вороте его пальто, и думал о том, сколько часов Рэдклифф ехал, чтобы оказаться здесь. И в груди Сайлуса росло что-то огромное, что-то, что не помещалось в груди, что рвалось наружу, как вода, прорвавшая плотину. Они не виделись несколько месяцев и вот, казалось, тот самый момент, который должен был произойти. — Ты вернулся, — сказал Сайлус и голос его сорвался на шепот. Николас шагнул вперед. Один шаг. Всего один. И расстояние между мужчинами сократилось до того, что Сайлус чувствовал запах дождя, въевшийся в пальто Николаса, слышал его частое, неровное дыхание. — Я хотел приехать раньше, — сказал Николас, и его голос был таким тихим, что Сайлус едва его расслышал. — Каждый день я говорил себе: сегодня. Каждое утро я просыпался и думал, что если я соберу вещи и сяду в экипаж, то к вечеру буду здесь. Но дела… дела держали меня, как цепь. Я не мог вырваться. Я не мог… Он замолчал, и в этом молчании было столько всего, что Сайлус почувствовал, как что-то сжимается у него в горле. Он видел, как Николас борется с собой, как пытается найти слова, которые не звучали бы слишком слабо, слишком по-детски. — Прошу, входите, — не стал более ждать Сайлус. Николас переступил порог и в этом движении было что-то, что напомнило Сайлусу о том, как он сам входил в дом на Палас-роуд — с тем же чувством, что он делает что-то непоправимое, что-то, что изменит все. Только теперь они поменялись местами и дом на Кроу-стрит, старый, облупившийся, пахнущий угольной пылью и старыми книгами, принял его в свои объятия. Сайлус повел своего долгожданного гостя по лестнице, которая скрипела на каждой ступеньке, словно перечисляла все тайны, которые хранил этот дом. Он чувствовал спиной взгляд Николаса, и этот взгляд был тяжелее любого груза, который он когда-либо нес. Комната встретила мужчин полумраком и запахом чернил. Сайлус подошел к окну и отдернул занавески, и серый почти дневной свет хлынул внутрь, высвечивая каждый угол, каждую тень. Стол, заваленный бумагами, чернильница на подоконнике, книги, сложенные стопками у стены, и тот самый ящик, в котором хранились письма, которых никто не должен был видеть. Сайлус почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ему захотелось подойти к столу и закрыть ящик, спрятать ключ, сделать вид, что ничего этого нет. Но он не двинулся с места, просто стоял у окна, чувствуя, как ветер с улицы касается его щеки, и ждал. Николас медленно обошел комнату. Он смотрел на книги, на бумаги, на чернильницу, на перо, которое лежало на столе, оставив чернильную кляксу, похожую на крошечный материк, который медленно завоевывал белую пустоту листа. Он смотрел на все это так, словно пытался понять, как живет человек, который стал для него важнее всего на свете. А затем Николас также подошел к окну и встал рядом. Так близко, что Сайлус чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание. За окном ветер играл с ветвями вяза, и дерево скрипело, как старый корабль, который выдержал не один шторм и все еще плывет. — Я думал о тебе, — сказал Николас, и в его голосе не было той ледяной отстраненности, которая была его защитой. — Каждый день. Каждую ночь. Я ложился в постель и перечитывал твои письма, пока свечи не догорали до конца. А потом я лежал в темноте и слушал, как бьется мое сердце. И думал: что ты делаешь сейчас? Спишь? Или тоже лежишь и слушаешь, как стучит твое сердце? Сайлус молчал. Он боялся, что если откроет рот, то скажет слишком много тех слов, которыми болезненно полнилось его сердце. — Я не спал, — наконец выдохнул он. — Я думал о тебе. Вдруг Николас опустился на колено. Это было так неожиданно, что Сайлус не успел ничего понять, он видел только, как этот человек, самый богатый, самый влиятельный, самый гордый из всех, кого он знал, медленно опускается на колени перед ним. — Я не умею говорить красивые слова, — произнес Николас, и голос его был хриплым, чужим. — Я умею только строить, покупать, продавать. Я умею быть сильным, потому что слабость в моем мире это смерть. Но когда я получил твое письмо, — Рэдклифф поднял голову и Сайлус увидел темные, глубокие глаза, в которых стояли слезы. Слезы человека, который не плакал, наверное, с детства. — Я хотел бросить все. В ту же минуту, как прочитал твои слова в послании, я хотел бросить все. Переговоры. Контракты. Дела, которые ждали меня. Николас взял его за руку. Пальцы его были холодными, но Сайлус чувствовал, как под ними бьется жизнь. Он поднес ладонь Сайлуса к своим губам и медленно, осторожно поцеловал. Как будто это было самое драгоценное, что у него есть.