Притяжение сердец | История Сайлуса

Глава шестая

В которой Сайлус начинает видеть то, чего не замечал раньше,

а мистер Рэдклифф совершает ошибку

Воскресный обед стал регулярным. Сначала Сайлус убеждал себя, что это деловые встречи предназначенные для обсуждения плана застройки, условий переселения, сроков. Но деловые встречи не длятся до полуночи. Деловые встречи не заканчиваются тем, что двое мужчин сидят в кабинете с бокалами портвейна и говорят о книгах, о музыке, о детстве, о потерях. Мужчины говорили о многом. Сайлус узнал, что Рэдклифф в юности хотел стать архитектором, но отец заставил его заняться бизнесом. Узнал, что он играет на виолончели, но ни разу не играл при людях, потому что «это слишком личное». Узнал, что он боится двух вещей. Господин Рэдклифф по признанию боялся потерять контроль и остаться одному. — Странно, — сказал Сайлус однажды вечером. — Вы боитесь одиночества, но живёте как отшельник. — Я не отшельник, — возразил Рэдклифф. — Я просто… не нахожу людей, с которыми хотел бы делить своё одиночество. — А сейчас нашли? — без задней мысли спросил Сайлус. Рэдклифф выразительно, внимательно посмотрел на него. В камине горел огонь, и его отсветы танцевали на лице Рэдклиффа, делая его черты мягче, моложе. — Возможно, — сказал он. — Не уверен. Сайлус чувствовал, как между ними происходит что-то, что он не мог контролировать. Это было как течение реки, которое подхватывает тебя, и ты плывёшь, даже если не хочешь. Он замечал, что ловит себя на мысли о Рэдклиффе в самые неподходящие моменты. Например когда правил статьи, когда разговаривал с отцом, когда смотрел на старый вяз за окном. Сайлус замечал, что его рука сама тянется к перу, чтобы написать Рэдклиффу, когда случается что-то, чем хочется поделиться. Он замечал, что в его снах появляются тёмные глаза и низкий голос, и просыпался с сердцем, колотящимся где-то в горле. Вейн не хотел себе признаваться в том, что это значит. Не мог себе признаться, потому что это разрушало всё, во что он верил. Однажды, когда они сидели в кабинете после очередного воскресного обеда, Рэдклифф вдруг спросил: — Вы когда-нибудь были влюблены, мистер Вейн? Сайлус поперхнулся портвейном. — Простите? — Влюблены. Это простой вопрос. — Я не понимаю, к чему вы клоните. — Я ни к чему не клоню. Просто интересно. Вы пишете о страстях, о несправедливости, о борьбе, но я никогда не видел, чтобы вы писали о любви. — Любовь — это не моя тема, — сухо сказал Сайлус. — А какая ваша? Справедливость? Правда? — продолжил Рэдклифф. — Да. — И вы никогда не задумывались, что любовь в некотором роде тоже правда? Возможно, самая важная? — О чём вы спрашиваете на самом деле, мистер Рэдклифф? — Сайлус поставил бокал. Рэдклифф молчал долго. Так долго, что Сайлус услышал, как в камине прогорает полено и падает, рассыпая сноп искр. — Я спрашиваю, — начал он наконец, и голос его был тише обычного, — что бы вы сказали, если бы я признался, что ваши письма единственное, что я жду каждый день? Что я перечитываю их по ночам, как другие перечитывают стихи? Что я приглашаю вас к обеду не потому, что мне нужно обсудить планы застройки, а потому, что мне нужно увидеть вас. Потому что без этого мой дом становится тем, что вы описали в своей статье — пустотой. Сайлус замер. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, тяжелее. Он слышал, как кровь стучит в висках, как сердце бьётся где-то в горле. — Вы не можете этого говорить, — паника разливалась по телу, а горло сжало спазмом, но Сайлус заставил себя выдавить ответ. — Почему? — настороженно и жутко опечаленно проговорил Рэдклифф. — Потому что это… — Сайлус запнулся, не находя слов. — Потому что мы оба мужчины. Потому что это неприлично. Потому что это разрушит всё. — Что именно? — Рэдклифф встал и подошёл к нему. — Вашу репутацию? Мою? Нашу борьбу, которая, как выяснилось, была не борьбой, а… чем-то другим? — Не подходите, — Сайлус тоже встал, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Рэдклифф остановился по единственной просьбе. Он стоял в двух шагах от Сайлуса, и в его глазах была такая острая боль, что Сайлус почувствовал её как свою. — Простите, — опустив голову сказал Рэдклифф. — Я не должен был. Я знал, что вы не ответите, но я не мог больше молчать мучимый вашей персоной. — Вы ничего обо мне не знаете, — выдохнул Сайлус. — Я знаю, что вы честны, смелы. Я знаю, что вы защищаете тех, кто слабее, даже ценой себя. Я знаю, что когда вы пишете, ваши пальцы дрожат от волнения. Я знаю, что вы не выносите несправедливости. И я знаю, что вы смотрите на меня так, как никто никогда не смотрел. — Как? — Как на человека, — Рэдклифф посмотрел прямо в глаза и Сайлус, не способный выносить подобного, смежил веки. Он чувствовал, как всё, что он строил, иллюзорная стена презрения и ненависти, стена «мы из разных миров», рушится под тяжестью этих простых слов. — Я не могу. Вы понимаете? Я не могу. — Я понимаю, — протяну Рэдклифф. — И поэтому я не буду просить вас остаться. Но я прошу об одном: не исчезайте. Продолжайте писать мне, приходить. Я буду ждать столько, сколько понадобится. Сайлус открыл глаза и оказалось, Рэдклифф стоял перед ним, и в его безупречной осанке, в его сдержанном лице была такая уязвимость, что у Сайлуса перехватило дыхание. — Вы глупец. Вы самый богатый человек в Манчестере, а ведёте себя как зарвавшийся мальчишка. — Возможно, — Рэдклифф чуть улыбнулся. — Но это вы сделали меня таким. В тот день Сайлус вышел из дома на Палас-роуд и отказавшись от экипажа и сопровождения прислуги ушёл по улице, не разбирая дороги. В голове его было пусто и шумно одновременно. Он думал о словах Рэдклиффа, о его глазах, о его руке, которая лежала на его плече недели назад. И он понимал, что та стена, которую он считал неприступной, на самом деле была построена из песка. Дома Сайлус заперся в своей комнате и просидел до утра, глядя в темноту. Он думал о том, что общество скажет, если узнает, что его карьера журналиста будет разрушена. Отец, возможно, не переживёт позора, а Феликс, который только начал приходить в себя, снова сорвётся. Не мог Сайлус не думать и о том, что все, кого он защищал, все, кто верил ему, отвернутся. А потом он думал о Рэдклиффе и его словах: «Я буду ждать. Сколько понадобится». На рассвете Сайлус сел за стол и написал Рэдклиффу письмо. Одно предложение: «Дайте мне время». Сайлус отправил его с мальчишкой посыльным и думал, что на том все закончится, но ответ пришёл через час.

«Всё время мира — ваше».

Сайлус прочитал эти слова и почувствовал, как слёзы, которые он сдерживал всю ночь, наконец потекли по щекам. Он плакал от страха, от облегчения, от того, что впервые в жизни кто-то сказал ему, что он может не торопиться и может быть слабым в своем выборе. Сайлус спрятал письмо в ящик стола, туда, где уже лежали все остальные. И понял, что этот ящик теперь самое дорогое, что у него есть. Потому что там, между черновиками статей и старыми заметками, хранилась история, которую он не мог рассказать никому. История о том, как он, Сайлус Вейн, человек, который всю жизнь боролся с несправедливостью, вдруг понял, что самая большая несправедливость была в том, чтобы отказывать себе в праве любить.