Threads and Fractures (Нити и Разломы)

В последующие несколько недель Тони почти ничего не чувствовал. Следующие дни сливались в размытое пятно так, что Тони даже не мог толком это объяснить. Объективно они проходили. Время двигалось вперёд: восход, закат, медсёстры входили и выходили, в коридорах велись тихие разговоры, которые обрывались в тот же миг, когда он поднимал взгляд. Но у него в голове всё зависло, будто вселенная забыла нажать кнопку «play» после того, как забрала Питера. Морган поняла. Эта часть ударила его сильнее, чем он ожидал. Ей шесть. Она сворачивается калачиком на диване, слишком тихо, прижимая к себе плюшевого кролика, которого он выиграл для неё несколько месяцев назад на какой-то технологической выставке. Она эту выставку не помнит. А он помнит. Она не спрашивает, когда её брат вернётся домой. Не спрашивает, почему его комната всё ещё заперта, почему никто не трогает его вещи. Она только спрашивает — один раз, очень мягко: — Питер ведь ушёл, да? Тони замер, не зная, что сказать, и тяжело сглотнул. Пеппер ответила за него. Позже Тони лежит без сна и гадает, многое ли Морган запомнила из этого разговора и многое ли она чувствует. Дети это хорошо умеют. Чувствовать то, что взрослые пытаются закопать. Она держалась неплохо, по крайней мере, ему так казалось. Он думал о том, запомнит ли Морган Питера вообще. Она была ещё маленькая. Харли было… хуже. Объективно хуже. Безошибочно хуже. Он не кричит. Он не плачет ни перед кем, особенно перед Пеппер. Он не крушит стены, не ломает вещи и не делает ничего настолько кинематографичного, чтобы это походило на то, как должно выглядеть горе. Вместо этого он замыкается во что-то хрупкое и острое, как стекло, растянутое слишком тонко. Он перестаёт спать. Тони знает это, потому что слышит, как он ходит по ночам. Туда-сюда. Туда-сюда. Иногда останавливается у старой комнаты Питера, просто стоит там, не двигаясь, будто если подождать достаточно долго, дверь откроется и Питер выйдет пожаловаться на шум. Но Питер этого не сделает, потому что его нет и он никогда не вернётся. Однажды Тони застаёт Харли на кухне в три часа ночи: руки дрожат, он сжимает стакан воды, из которого так и не выпил. — Ты в порядке? — тихо спросил Тони. Харли не поднимает взгляда. — Он на самом деле не ушёл. Нет. Он обещал мне, что не умрёт, пап, — сказал он. Это не вопрос. Мужчина не знает, как ответить, чтобы не разбить что-то вдребезги. А сам Тони… Тони чувствует себя неправильно. Не то чтобы онемевшим. Но и не в истерике. Просто… нереальным. Будто он смотрит на себя с расстояния в несколько футов от собственного тела — видит мужчину, который должен был бы кричать, или падать, или делать хоть что-то, но вместо этого спокойно подписывает отчёты, отвечает на вопросы, кивает соболезнованиям. Пеппер всё больше тревожилась. Роуди тоже, и все, кто на него смотрел. Харли в эти дни даже не мог на него нормально взглянуть. Тони знал: где-то внутри его сын винит его за смерть Питера. И Тони тоже винил себя — потому что ничего не смог сделать в тот миг, когда Питер умирал, когда он выглядел так, будто вот-вот заплачет, и произносил свои последние слова. Он думает о том, было ли Питеру больно, когда он умирал. Надеется, что нет. Но Питеру было страшно. Это он знал точно. Он видел выражение лица шатена, когда тот рассыпа́лся в пыль, было очевидно, что подросток был в ужасе. От этого вина становилась только тяжелее. И от этого же он цепенел. Все считали, что это шок. Тони знал: тут что-то другое. Потому что правда сидела у него в груди — тяжёлая и острая: он не знал Питера. Не по-настоящему. Он знал факты. Привычки. Поверхностные вещи. Он знал, что Питер любил чизбургеры, дурацкие научные шутки и шить себе одежду сам, когда не мог купить, что хотел. Знал, что Питер умный — слишком умный, — и упрямый, и безрассудный, и храбрый так, что это его пугало. Но он не знал тихих частей. Он не знал, как Питер спал. Или какие мысли крутились у него в голове, когда он оставался один. Не знал, от чего он вздрагивал и что давало ему чувство безопасности. Не знал, почему Питер мог без колебаний спасать мир, но не мог сказать собственному отцу, когда ему больно. Эта последняя мысль сама по себе вызывала у Тони столько злости — потому что в день, когда он вернулся из Ваканды, он провёл целые сутки в комнате Питера, разбирая её, и нашёл то, в чём подозревал лезвие, которым Питер причинял себе боль. Потому что, как бы сильно Тони ни хотелось в это не верить, Питеру было больно — и было уже очень давно. Тони даже не догадывался, что задумала чёртова Сабрина, а ведь нанял её не кто иной, как он сам, только для того, чтобы она выкрала его ребёнка и пропала с ним на целых две недели, и их обоих едва не похитили агенты ГИДРЫ, которые собирались ставить эксперименты на его, мать их, сыне. Господи, оглядываясь назад, Тони был таким дерьмовым отцом для Питера. Он не понимал, почему ему потребовалось так много времени, чтобы осознать, как сильно он напортачил, может, из страха стать Говардом, а может, потому что у него так хорошо получалось с Харли и Морган, что он не мог взять в толк, почему с Питером у него так не выходило. Тони должен был быть лучше. Он должен был быть лучшим отцом для Питера. Он должен был столько всего сделать иначе — столько всего, что, оглядываясь назад, он вёл себя так глупо. А теперь он уже никогда не станет лучше. Тони уже никогда не сможет всё исправить, потому что Питера нет. Питер превратился в пыль, и Питер умер у него на руках. Как будто вселенная его ненавидела и решила, что это будет иронично. Питер ушел. Навсегда. Он не вернётся. Терапия только начала вскрывать слои. Самую малость. Питер был неловким, и защищался, и был так мучительно там. Живым. Сидел напротив него на диване, скрестив руки, и глаза его то и дело метались к двери, будто побег всё ещё оставался вариантом. Тони помнит, как думал: «У нас есть время. Мы справимся». Не справились. Питер мёртв. Однажды ночью Тони лежал без сна, глядя в потолок, и осознал кое-что, от чего в груди заболело сильнее, чем от самого горя. Питер знал Тони. По крайней мере, лучше, чем Тони знал его. Но Тони так и не дали шанса узнать Питера в ответ. И это… Вот это, наверное, его и сломает.

***

Тони не считает это возвращением к прежнему. Это подразумевало бы намерение. Выбор. Момент, когда он посмотрел на бутылку и решил: «Да. Вот как я справляюсь. Я определённо хочу снова стать алкоголиком. Разве это не весело?» Вместо этого всё просто… случилось. Стаканчик на ночь, когда Морган уже спит. Один глоток в мастерской, пока он разглядывает полуготовые вещи, которые никогда не доделает. Ещё один, когда тишина становится слишком громкой, когда мозг не перестаёт проигрывать голос Питера — слишком быстрый, слишком яркий, слишком живой для того, кто больше не должен существовать. «Пап, я не хочу уходить — я не хочу — прости.» Он говорит себе, что всё под контролем. Он — Тони Старк. Контроль — это его конёк. Морган не замечает. Она заметила, что он стал тише. Что он забывает мелочи, куда положил её туфли или какую сказку обещал прочитать. Она заметила, что иногда от него пахнет иначе — резко и незнакомо, — и морщила нос, но не придавала этому значения. Однажды вечером она забралась к нему на колени на диване, он держал в руке стакан, к которому ещё не притронулся. — Папочка, — сказала она, маленькая и серьёзная. — Ты опять грустишь? Тони напрягся. — Да, — ответил он наконец. — Немного. Она обдумала это, а потом погладила его по груди — прямо над сердцем. — Грустить можно. Но ты должен оставаться. Харли замечал всё остальное. Он заметил бутылки первым: как они исчезали и как появлялись новые без объяснений. Заметил, как у Тони едва заметно заплеталась речь, когда было поздно, как у него стал короче характер и тоньше терпение. Заметил, как Тони избегает комнаты Питера, будто она радиоактивная. Харли не говорит с ним об этом. Пеппер замечает всё. Она всегда замечает. Она ждёт дольше, чем ей хочется, даёт Тони пространство, даёт ему отсрочку, даёт ему кредит доверия, который она продлевала уже тысячу раз. Но есть черта. Всегда есть черта. Когда Роуди однажды вечером заходит и тихо спрашивает: «Он снова пьёт?» — Пеппер не отрицает. Они выбирают вечер, когда Морган не спит. Когда Харли дома и сидит у стойки, ковыряя пакет с чипсами, к которым так и не притронулся. Тони заходит и уже держит оборону — сразу, едва увидев Пеппер и Роуди вместе. — Что, — говорит он ровно, — это конференция? Пеппер не ведётся. — Сядь, Тони. Он не садится, а вот Морган — да. Она сползает со стула и подходит вразвалочку, обхватывая руками его ногу. Тони опускает на неё взгляд, и часть боевого настроя вытекает из него мгновенно. — Эй, — бормочет он. — Что такое, орешек? — Ты обещал кино, — выпалила она. А потом, тише: — Но ты забыл. Тони закрыл глаза. — Прости, — сказал он, и это значило больше, чем она могла понять; он погладил её по волосам. Пеппер дождалась, пока Морган вернётся к своим раскраскам, и заговорила. — Ты пьёшь, — сказала она — спокойно, но твёрдо. Тони резко выдохнул. — Ничего страшного. Я контролирую, Пеп. Не нужно… — он махнул рукой, — …что бы это ни было. Роуди скрестил руки. — Ты это скрываешь, Тонс. Это не контроль. Мужчина вздохнул, садясь на диван и изо всех сил стараясь не разозлиться. Тони тихо и горько усмехнулся. — Ого. Групповой диагноз. Что дальше — диаграмма? — Речь не о том, чтобы умничать, — сказал ему Роуди, и в голосе у него была резкость. — Речь о том, что ты скатываешься обратно в то, что однажды тебя чуть не убило. Челюсть Тони сжалась. — Я потерял сына. В комнате всё замерло. Пеппер не дрогнула. — Мы все его потеряли. Тони держит рот на замке, потому что Пеппер не понимает: она не теряла сына. Питер не любил её как мать. Конечно, Тони не был уверен, видел ли Питер его самого в этой роли — после того, каким дерьмовым отцом он ему был, — но он, чёрт возьми, точно любил его как сына. Мужчина знал, что Пеппер любила Питера, но скорее так, как тётя любит племянника. Примерно так. Руки Харли сжались в кулаки. — Не говори так, — выпаливает он. — Будто это просто… в прошедшем времени. Он… Голос у него ломается. Он отвёл взгляд и отчаянно заморгал. Тони на него не смотрит. Не может. — Я не могу спать, — вдруг говорит Тони, глядя в пол. — Закрываю глаза — вижу его. Слышу его. А когда не сплю, его тоже нет. Так что да — может, я и пью. Потому что тогда мир хотя бы замедляется настолько, что я могу дышать. Как я уже сказал: я контролирую. Всё будет нормально. Морган подняла голову от мелков. — Питер — это почему ты грустишь? Тони замирает. Пеппер мягко ответила: — Да, солнышко. Морган кивает, переваривая это. — Я тоже по нему скучаю. Вот тут Харли встаёт. — Это херня, — бормочет он, и голос у него дрожит. — Ты не можешь так говорить после того, как ты… как ты с ним обращался… Он замолкает. Тяжело сглатывает. Но Тони понял. Харли был прав. — Ты должен… должен… — снова начал Харли, и мужчина наконец поднял на него взгляд. — Ты должен быть здесь, пап. — Я здесь, — ответил Тони хрипло. — Нет, — отрезал Харли. — Тебя здесь нет. Ты исчезаешь. Как и всегда. Тишина обрушивается на комнату. — Это Питер умер, пап. Не ты. Ты этого не понимаешь? Мы даже, блядь, похороны ему не устроили, потому что ты не можешь взять себя в руки. Пеппер резко повернулась к блондину. — Харли! Подросток качает головой и смотрит на Тони, который молчит. — Да пошло оно всё. Я остаюсь у  Гарри. Не ждите меня. Много времени это не заняло: Харли взял куртку, телефон и вышел из Башни. Когда Харли ушёл, в комнате стало тихо — до тех пор, пока Тони тоже не поднялся и не направился в лабораторию, не обращая внимания на голоса Пеппер и Роуди за спиной. — Пятница, заблокируй лабораторию. Он вытеснил голос ИИ из головы и сел наедине со своими мыслями. Он планировал сделать новый костюм паука, когда они с Питером вернутся, — такой, который они создали бы вместе. Ха. Харли был прав. Наверное, ему стоило организовать похороны. Это было бы справедливо по отношению к Питеру, верно? Тони отключился на диване в лаборатории, после того как напился достаточно, чтобы забыть всё, что случилось. Завтра он начнёт подготовку. А это было в последний раз. Правда, в последний.