Threads and Fractures (Нити и Разломы)

Первым человеком, которого Тони увидел после посадки на Землю, был Стив, мать его, Роджерс — одна эта ирония чего стоила. Люк открывается со стоном, который звучит громче, чем должен. Внутрь льётся свет. Настоящий воздух. К нему тянутся руки. Тони почти ничего не замечает. Он шатается вперёд и рухнул бы на землю, если бы кто-то не поймал его — крепко, знакомо. Стив. Конечно, Стив. Это почти жестоко — что вселенная возвращает ему Стива, когда уже забрала… — Тони, — говорит Стив, настойчиво. — Спокойно. Ты у нас. Ты дома. Дома. Тони выдыхает — и выдох этот обдирает лёгкие до крови. Стив продолжает говорить. Что-то про медиков. Про то, как долго его не было. Про то, как они искали… Тони не слушает. Он смотрит в землю, челюсть сжата, глаза пустые. Броня сворачивается медленно, словно устала не меньше, чем он сам. Стив слегка приседает, чтобы заглянуть ему в глаза. — Что там случилось? Где… Тони наконец поднимает взгляд. Он до сих пор чувствует прах Питера, его чёртов пепел, липнущий к рукам. Питеру должно было вот-вот исполниться шестнадцать — и одна эта мысль вызывала у него тошноту. Питер мёртв. Господи, один из его детей мёртв, исчез. — Я потерял ребенка,— вырвалось у него. Он позволил Стиву держать себя, дыша тяжело. Тони стиснул челюсть, в голове проносились тысячи мыслей одновременно. Стив замер. Тони сглотнул, горло сжалось — слова выходили с болью. — Питер мёртв. Вот и всё. Больше он ничего не сказал — потому что что тут можно сказать. Его ребёнок погиб. Ребёнок, которого ему доверили, блядь, погиб, и Тони больше не знает, как вообще существовать, потому что что ему сказать Пеппер? Или Морган? Или Харли? Блядь. Что он должен был сказать Харли? Тони смотрит, как Стив открывает рот, чтобы что-то произнести, но почти сразу закрывает его — ни звука. Вот так и он себя чувствовал.

***

На этот раз Тони приходит в себя медленно. Тело болит. Везде. Не всё сразу, ничто больше не бывает сразу, а по частям. Сначала звук. Далеко, в ритме, пищит какой-то аппарат у самого уха. Шелест ткани. Знакомый голос произносит его имя,  как молитву и предостережение в одном. — Тони… эй, эй, побудь со мной. Пеппер. Он моргает, зрение плывёт, мир проступает, как сквозь отбеливатель. Белые потолки, незнакомая техника, слишком изящная, чтобы быть американской. Ваканда, значит. Ну да. Тело ощущается неправильно. Тяжёлое. Пустое. Будто что-то жизненно важное выскребли и забыли где-то за много световых лет отсюда. Дверь открывается. Пеппер двигается первой, быстро пересекает комнату, руки зависают над ним, будто она не верит, что реальность не отнимет его снова, стоит ей отпустить. Её лицо ломается в ту же секунду, как она видит, что его глаза открыты. — Боже мой, — выдыхает она, смеясь и плача одновременно. — Ты… ты проснулся. Тони выдавливает слабый смешок. — Вздремнул, — бормочет он. — Видимо, нужно было. Шутка проваливается. За её спиной входит кто-то ещё. Харли. Тони замечает его на полсекунды позже, чем нужно. Выше, чем он помнил. Старше. Но глаза те же — острые, встревоженные, уже препарируют комнату, как место преступления. Он вбирает взглядом капельницы, бинты, бледность кожи Тони. А потом смотрит мимо всего этого. — Где Питер? Сразу. Без паузы, без предисловия. Просто вопрос — грубый и насущный, будто он держал его в себе с той самой секунды, как капсула Тони коснулась земли. Атмосфера меняется. Пеппер замирает; лицо у неё суровое, словно она уже знала, каким будет ответ. Тони не отвечает. Харли хмурится и чуть качает головой. — Пап, — говорит он, и голос у него натянут. — Нет. Не… не делай так. Где он? Тони смотрит в потолок. Слова тяжёлые. Как свинец. — Он был со мной, — тихо говорит Тони. Харли резко выдыхает — с облегчением на полсекунды. — Хорошо. Хорошо, видишь? Это… это нормально. Так где он сейчас? В медотсеке? В другой палате? Он ещё без сознания или… — Он не выжил, — сказал ему Тони ровным голосом. Фраза падает в комнату, как что-то хрупкое и окончательное. Рука Пеппер взлетает ко рту. Она издаёт звук, который явно не хотела выпустить, — что-то, вырванное прямо из груди. Колени подкашиваются, и ей приходится схватиться за кровать, чтобы устоять. Харли просто смотрит. — Нет, — говорит он немедленно. Качает головой — раз, потом ещё, жёстче, будто физически пытается вытряхнуть эти слова из бытия. — Нет, ты ошибаешься. Ты… ты что-то путаешь. У него эта штука с исцелением. Ты же видел. Он из всего выкарабкивается. Тони сглатывает. — Он превратился в пыль, — ответил он охрипшим голосом. — Прямо у меня на глазах. Харли смеётся. Коротко, резко — и совершенно неправильно. — Это не смешно, — говорит он, и дыхание у него срывается. — Это не… зачем ты так шутишь? — Я не шучу, — шепчет Тони. Руки Харли сжимаются в кулаки. Он всё качает головой, снова и снова, будто это единственное, что удерживает его на ногах. — Нет. Нет, нет, нет, — бормочет он. — Он же был просто ребёнком. Он должен был злиться на тебя, помнишь? Он жаловался на терапию и… и на дурацкие правила с костюмом и… Голос у него ломается. Тони зажмуривается. — Он спас мне жизнь, — говорит Тони. — Он спас всех, кого мог. Он был храбрым. Он был… — Хватит, — обрывает Харли. Он делает шаг назад, потом ещё один, будто комната накреняется. — Ты говоришь не так, — вырывается у Харли; он всё ещё качает головой, дыхание у него неровное. — Ты говоришь так, будто это уже… будто всё кончено. Ничего не кончено. Не может быть кончено. Питер не мёртв, он не исчез! Какого хрена, пап? Пеппер поворачивается к нему, и губы у неё дрожат. — Харли… — Нет, — обрывает Харли, резче, чем хотел бы. — Нет. Не надо. Ты не знаешь. Никто из вас не знает. Он снова смотрит на Тони, и взгляд у него дикий. — Ты даже не хотел, чтобы он там был, — говорит он. — Ты был зол. Ты всегда… ты никогда… ты никогда его не слушал. Слова обрываются.  Блондин прижимает основание ладони ко лбу, тяжело дыша, так, будто его сейчас стошнит. — Ты ошибаешься, — говорит он снова, теперь тише. — Он всегда возвращается. Он не мёртв. Тони смотрит на своего сына — на другого своего сына, — и в груди у него всё обваливается окончательно. — Харли, — произносит Тони. — Его больше нет. Вот тут Харли ломается — только не так, как ожидал Тони. Не громко, не напоказ. Он просто замирает. А потом отворачивается. — Я не могу… — начинает он и осекается. Пытается снова. — Я не могу сейчас это слышать. — Харли, — тянется к нему женщина. Он отдёргивается. — Мне нужно… мне нужен воздух, — бормочет он. — Мне нужно… уйти. Господи, пап, я даже не могу… я даже смотреть на тебя сейчас не могу, я просто… Он не заканчивает фразу. Харли в последний раз качает головой — отчаяннее, чем раньше, будто физически отторгает комнату, слова, правду. Потом он выходит. Дверь закрывается за ним с мягким, окончательным звуком. Пеппер опускается в кресло рядом с кроватью, нервно прикусывая губу. Тони смотрит на дверь, за которой исчез Харли. Ребенка нет. А теперь — нет и другого. Мужчина издаёт один горький смешок, не обращая внимания на боль в рёбрах, качает головой, не веря в происходящее, избегая взгляда, которым сейчас смотрит на него Пеппер. Блядь, он ведь и правда — вылитый Говард, да? Нет-нет, думает Тони. Пожалуй, он даже хуже своего отца. Тони не знает. Он не понимает, как они проиграли. Блядь. Ему всё ещё кажется, будто прах Питера липнет к его пальцам, — хотя сейчас они чистые. Тони не думает, что когда-нибудь снова станет чистым.