Пленница чувств мафиози

Алиса осталась наедине с Данте, неловкое молчание наполняло комнату. Мужчина расхаживал по комнате, словно размышляя, что делать дальше. Он остановился и внимательно посмотрел на девушку. Кабинет Данте находился в восточном крыле особняка, туда Алису пускали всего дважды. И оба раза — под конвоем. Сейчас конвоя не было. Был только Даллас, который открыл перед ней тяжелую дубовую дверь, пропустил внутрь и закрыл за её спиной, оставшись снаружи. Тишина. Кабинет пах кожей, старым деревом и табаком. Настоящий мужской кабинет, без казенного лоска — массивный стол из потемневшего дуба, стены в книжных шкафах до потолка, тяжелые портьеры, скрывающие окна. На столе — ноутбук, стопка бумаг, бокал с виски и маленькая статуэтка Будды, потертая, старая, совершенно не вписывающаяся в этот интерьер. Алиса заметила её только сейчас и почему-то уставилась на неё, как на спасательный круг. — Садись, — раздался голос сбоку. Данте стоял у окна, спиной к ней, раздвинув портьеры ровно настолько, чтобы смотреть на серое вечернее небо. Он был в серых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами — на этот раз без пиджака, почти домашний. Почти. Алиса не сдвинулась с места. Он обернулся. Взгляд скользнул по ней — от растрепанных волос до босых ног (туфли она потеряла еще в фургоне), — и на его губах появилось то самое выражение. Наигранное удивление. Наигранная мягкость. — Я сказал «садись», Алиса. — Он кивнул на кресло перед своим столом. — Или ты ждешь, что я приглашу тебя с церемониями? Мы, кажется, уже перешли на «ты». Она заставила себя шагнуть. Один шаг. Второй. Опустилась в кресло, но не откинулась на спинку, а застыла на краю, готовая вскочить. Данте наблюдал за этим с отстраненным интересом. Он не спешил. Прошел к столу, сел в свое кресло — высокое, с кожаной спинкой, которое делало его похожим на трон. Взял бокал, сделал глоток, поставил обратно. Каждое движение было медленным, почти ленивым. Как у кота, который уже поймал мышь и теперь размышляет — съесть или поиграть. — Ты видела лица, — сказал он без предисловий. Алиса похолодела. — Те двое, что привезли тебя, — продолжил Данте, перебирая пальцами край столешницы. — Они работают на меня уже пять лет. Хорошие ребята. Семьи, дети. Идиоты, конечно, раз сняли маски, но ты их видела. — Он поднял на неё глаза. — А это проблема, Алиса. Её дыхание перехватило. — Я не… — Не запомнила? — перебил он с легкой насмешкой. — Не надо. Ты умная девочка, я успел заметить. Ты запомнила. И теперь я должен решить, что с этим делать. Он поднялся. Не спеша обошел стол, остановился рядом с её креслом. Алиса вжалась в спинку, хотя секунду назад сидела на краю. Данте заметил это. Улыбнулся уголком губ. — Ты боишься, — констатировал он, словно это было забавно. — Правильно. Страх — это хороший советчик. Он опустился на подлокотник её кресла. Близко. Так близко, что Алиса чувствовала тепло его тела и запах виски. Он наклонился, и его пальцы легли на её подбородок — легче перышка, но сталь в этом жесте чувствовалась под кожей. — Подними голову, — сказал он тихо. — Я не люблю разговаривать с макушкой. Она подняла. Глаза в глаза. Его — черные, непроницаемые, с тяжелыми веками. Он рассматривал её лицо с той же холодной внимательностью, что и в первый день, но сейчас в ней появилось что-то новое. Игривость. Нежность. Ненастоящая. — У тебя ресницы дрожат, — заметил он. — Это мило. Его большой палец скользнул по её скуле, очертил линию челюсти. Прикосновение было обманчиво ласковым — Данте водил пальцем так, будто гладил кошку, которая может царапнуться в любой момент. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Ты не истеришь. Не просишь пощады. Моя последняя… гостья… провела первый час, стоя на коленях и перечисляя, что она сделает, если я её отпущу. Обещала отдать все деньги, продать квартиру, уехать из страны. Плакала так, что залила ковер. — Он поморщился с брезгливостью. — А ты молчишь. Сидишь. Дышишь. Это… достойно уважения. — Ты ждешь, что я начну торговаться? — голос Алисы прозвучал хрипло, но ровно. — Нет. — Данте убрал руку с её лица, но не отстранился. — Я жду, когда ты поймешь. — Что? — Что у тебя нет выхода. Он сказал это с такой простотой, будто обсуждал погоду. Встал с подлокотника, прошел к столу, взял папку — тонкую, кожаную — и бросил её на колени Алисе. — Открой. Она открыла. Внутри были фотографии. Её мать — выходит из магазина, садится в машину, разговаривает у подъезда. Её отец — на работе, в кафе, во дворе. Снимки были сделаны в разные дни, в разное время, и на каждом стояла дата. Последней была недельной давности. — Я не угрожаю, — сказал Данте, наблюдая за её лицом. — Я констатирую факт. Я могу делать с тобой всё, что захочу. В любой момент. И никто — слышишь? — никто не придет. Не потому, что ты не важна. А потому, что я сильнее. Он снова приблизился. Встал за её спиной, положил руки на спинку кресла, наклонился так, что его губы оказались у её уха. — Но я не хочу делать тебе больно, Алиса, — прошептал он. Голос стал мягче, почти ласковым. — Правда. Я мог бы. Мог бы сломать тебя за час, и к утру ты бы сама умоляла меня о смерти. Но зачем? Ты не враг. Ты — девочка, которая отказала моему брату. Глупая, жестокая девочка. Но не враг. Он выпрямился, обошел кресло и вдруг опустился перед ней на корточки. Так, чтобы их лица были на одном уровне. В его черных глазах плескалось что-то, отдаленно похожее на тепло. Алиса знала, что это игра, но её сердце все равно пропустило удар. — Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он. — Не как пленница. Не как рабыня. Как… часть этого дома. Ты будешь жить здесь, есть с нами за одним столом, носить платья, которые я тебе куплю. Будешь читать книги из моей библиотеки, гулять в саду, когда захочешь. Я не буду трогать тебя. Не буду насиловать. Слово. Он поднес руку к её лицу, убрал прядь волос, упавшую на глаза. Движение было таким естественным, таким нежным, что Алиса на секунду забыла, где находится. — Но, — продолжил Данте, и это «но» повисло в воздухе, как лезвие гильотины, — ты не покинешь этот дом никогда. Никогда, Алиса. Ты станешь моей тенью. Моей вещью. Моей… — он задумался, подбирая слово, — игрушкой. Он улыбнулся. Улыбка была красивой — белые зубы, прищуренные глаза, ямочка на щеке. В ней не было злобы. Было только знание своей силы. — Самая дорогая игрушка в моей коллекции, — добавил он, проводя пальцами по её щеке. — Я буду заботиться о тебе. Кормить с рук, если понадобится. Кутать в шелка. Ни один волос не упадет с твоей головы без моего ведома. Но если ты попробуешь бежать… Он замолчал. Его пальцы замерли на её щеке, и Алиса почувствовала, как они чуть-чуть надавили — не больно, но твердо. — Я убью всех, кого ты любишь, — закончил он всё тем же ласковым тоном. — Не сразу. Сначала мать. Потом отца. Потом подруг. А тебя оставлю напоследок. И ты будешь смотреть, как я стираю твою жизнь, человека за человеком. А потом умрешь сама. Долго. Медленно. И будешь проклинать тот день, когда отказала Маттео. Он убрал руку. Встал. На его лице снова было спокойствие — ни тени той угрозы, которую он только что озвучил. Он подошел к столу, взял бокал, сделал глоток и посмотрел на неё поверх стекла. — Но зачем нам это? — сказал он, и его голос снова стал мягким, почти дружеским. — Ты будешь умницей. Я буду добрым. Мы оба получим то, что хотим. Ты — жизнь. Я — компанию. Он поставил бокал, подошел к ней и протянул руку. Ладонью вверх. Жест, который можно было истолковать как угодно — и как помощь подняться, и как приглашение к танцу, и как ошейник, который он надевает на неё прямо сейчас. — Иди сюда, — сказал он. — Хватит сидеть на краю. Я не кусаюсь. Пауза затянулась. Алиса смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, без единого украшения. Рука, которая держала оружие, подписывала смертные приговоры, гладила её щеку секунду назад. Она не взяла её. Но и не отшатнулась. Данте улыбнулся шире — той самой улыбкой, которая делала его похожим на мальчишку, заигрывающего с девочкой. Он опустил руку сам. — Упрямая, — констатировал он без раздражения. — Хорошо. Упрямство мне нравится больше, чем слюни. С ним интереснее. Он вернулся за стол, сел, взял в руки статуэтку Будды и начал рассеянно крутить её в пальцах. — Даллас проводит тебя в твою комнату, — сказал он, уже не глядя на неё. — Сегодня ужинаем вместе. Я жду тебя к восьми. Не опаздывай. Алиса поднялась. Ноги слушались плохо, но она заставила их идти ровно. У двери она остановилась. — Данте. Он поднял глаза. В них снова была та самая наигранная нежность, смешанная с любопытством. — Ты сказал, что не тронешь меня, — медленно произнесла она. — А если я сама захочу уйти? Он замер. А потом рассмеялся — тихо, искренне, словно она рассказала лучшую шутку дня. — Милая, — сказал он, откладывая Будду. — Ты не захочешь. Поверь мне. Я умею быть очень убедительным. Он посмотрел на неё через стол, и в его взгляде не было ни капли тепла. Только собственность. Только право. Только абсолютная уверенность в том, что мир устроен так, как хочет он, и никто — даже эта девушка с дрожащими ресницами — не сможет изменить правила. — Иди, — сказал он. — До восьми. Она вышла. В коридоре её ждал Даллас — молчаливый, огромный, с лицом, на котором не читалось ничего. Но когда дверь кабинета закрылась, он бросил быстрый взгляд на её лицо — и что-то в его светлых глазах дрогнуло. — Он… — начала Алиса. — Не сейчас, — перебил Даллас. — Иди. Она пошла. А за её спиной, в кабинете, Данте снова взял бокал и статуэтку Будды — и улыбнулся своим мыслям. — Интересная, — сказал он пустой комнате. — Очень интересная. Он поднес бокал к губам и допил виски одним глотком.