Feel about you anymore

      Холодно. Это первое, что осознает Сонхён, когда мир возвращается к нему рывком. Холодно, мокро и воняет хлоркой из школьных туалетов.       Вода течет за воротник формы, стекает по спине ледяными пальцами, пропитывает белую рубашку насквозь. Волосы слиплись, с челки капает на парту, размывая чернила в тетради. Кто-то рядом ржет — противно, взахлеб, будто это самое смешное, что он видел в своей жизни.       Сонхён не поднимает головы сразу. Он сидит, сгорбившись, сжимая в кулаке ручку, и считает до трех, как учила бабушка. Раз. Два. Три.       Только потом он открывает глаза.       На парте лужа. Учебник по математике промок, страницы склеились, текст расплылся в серые кляксы. Рюкзак, который висел на спинке стула, теперь валяется на полу, из него вывалилась папка с чертежами. Кто-то наступил на нее — на обложке остался грязный след от подошвы.       — Очнулся, староста? — голос вялый, насмешливый. Ким Джухун сидит на подоконнике, болтая ногами, и улыбается своей обычной улыбкой — той, от которой хочется вымыть руки. — А мы думали, ты уснул. Решили помочь проснуться.       В классе тихо. Слишком тихо для перемены. Тридцать человек смотрят кто в окно, кто в телефон, кто в пол. Никто не смеется, кроме Джухуна. Никто не возмущается. Никто даже не смотрит в сторону Сонхёна дольше секунды — будто он заразный. Будто его мокрая спина и расплывшийся учебник — это не то, что происходит прямо сейчас, а просто плохое освещение, дефект зрения, который лучше не замечать.       Сонхён медленно выпрямляется. Рубашка прилипла к спине, он чувствует, как по позвоночнику стекает последняя капля.       — Весело, — говорит он ровно. Голос не дрожит. Он научился этому за последние два месяца — говорить так, будто ничего не случилось. Будто вода — это просто вода. — Кто?       — Что — кто? — Джухун спрыгивает с подоконника, подходит ближе, засовывает руки в карманы брендовой толстовки. Смотрит сверху вниз, хотя они почти одного роста. В его глазах нет злости. Только скука. И какое-то мерзкое любопытство, как у кота, который поймал мышь и теперь решает: поиграть или сразу придушить. — Ты хочешь спросить, кого благодарить за освежающий душ? Будь вежливым, староста.       Сзади, с последней парты, раздается короткий смешок. Короткий и жесткий, как щелчок выключателя.       Сонхён оборачивается.       Пак Мартин сидит, откинувшись на стуле, закинув ноги на соседний стул. Он огромный. Даже сидя он кажется выше большинства стоящих. Широкая спина, мощные плечи, руки, которыми он, наверное, мог бы переломить доску пополам, если бы захотел. Форма на нем сидит как на вешалке для гантелей — вразлет, рукава закатаны, на предплечье какая-то дурацкая татуировка, которую он набил в прошлом году, чтобы казаться взрослее.       Мартин смотрит на Сонхёна с ленивым презрением. Не злится. Ему вообще лень злиться на такую мелочь. Для него Сонхён — не враг. Мусор. Насекомое, которое случайно заползло на его территорию и теперь должно быть раздавлено просто по факту своего существования.       — Что уставился? — голос у Мартина низкий, тяжелый. Он не повышает тона — ему это не нужно. Он говорит, и воздух в классе становится гуще. — Воды захотелось? Могу еще принести.       Рядом с Мартином, за соседней партой, сидит Чжао Юйфань.       Если Мартин — это грубая сила, открытая угроза, которую видно за километр, то Джеймс — другое. Джеймс — это лезвие в кармане. Ты не знаешь, что оно у тебя за пазухой, пока не почувствуешь, как режет.       Он аккуратно складывает ручку в пенал — дорогой, кожаный, с золотистой молнией. Достает телефон, быстро что-то печатает, потом поднимает глаза.       Взгляд у Джеймса холодный. Не равнодушный — холодный. В нем нет эмоций, только расчет. Он смотрит на Сонхёна так, будто читает его характеристики, оценивает, сколько проблем он может доставить, и решает, стоит ли тратить на него время.       Сонхён знает этот взгляд. Он видел его в первый раз, два месяца назад, когда их класс объединили с параллелью и в расписании появились эти четверо.       Тогда Сонхён был старостой. Настоящим. С бейджиком, с обязанностями, с правом делать замечания и заполнять журналы. Учителя его уважали, одноклассники — хотя бы терпели. Он был умным, тихим, незаметным, но твердым, когда нужно.       А потом Мартин зашел в класс в наушниках, громко обсуждая с Джухуном какую-то хрень, и пнул ногой стул, который стоял у прохода. Стул отлетел к доске, грохот разнесся по всему этажу.       Сонхён тогда сказал: «Извините, но на уроке нельзя шуметь».       Просто сказал. Обычным голосом. Потому что так положено. Потому что он староста.       Мартин обернулся. Посмотрел на него сверху вниз, как смотрит на помеху, которую можно просто перешагнуть.       — Ты кто?       — Староста.       Мартин засмеялся. Коротко, как выдох. А Джеймс, который стоял рядом, просто посмотрел на Сонхёна. Посмотрел и улыбнулся. Той улыбкой, которая не касается глаз.       Через неделю Сонхёна сняли с должности старосты. Формально — из-за «снижения успеваемости». На деле — после того, как Джеймс поговорил с завучем. О чем — никто не знал, но после того разговора классный руководитель перестал смотреть Сонхёну в глаза, а старостой назначили какого-то пассивного парня, который боялся сказать лишнее слово.       А потом началось.       Сначала просто толкали в коридоре. «Случайно». Потом «потерялись» его конспекты, на которых были все темы к экзаменам. Потом в его шкафчик подложили записку с угрозами, написанную от руки, но почерк был таким аккуратным, что формально не к кому придраться.       Сейчас, стоя посреди класса в мокрой рубашке, Сонхён понимает: это только начало сегодняшнего дня.       Он молча нагибается, поднимает рюкзак. Папку с чертежами. Кладет на парту. Достает салфетки, начинает промокать учебник, хотя понимает, что это бесполезно — страницы склеились намертво.       — Ты бы переоделся, староста, — подает голос Джухун. Он стоит, прислонившись к парте, и смотрит, как Сонхён возится с учебником. — А то простынешь. Бабушка будет волноваться.       Последние слова он произносит с особым сладким привкусом, и Сонхён чувствует, как что-то сжимается в груди.       Бабушка.       Они знают. Конечно, знают. В Тэджу маленькие школы, все друг про друга всё узнают за неделю. Что отец Сонхёна ушел, когда ему было десять. Что мать работает в Сеуле, в какой-то фирме, приезжает раз в месяц, если повезет. Что он живет с бабушкой, которая ходит с палочкой и плохо видит правым глазом.       Для них это еще одна причина. Еще одна слабость, за которую можно дернуть.       Сонхён продолжает промокать учебник, не поднимая головы. Руки не дрожат. Он концентрируется на движениях — промокнуть, перевернуть страницу, промокнуть.       — Слышал, твоя мама в Сеуле уже вторую семью завела? — продолжает Джухун, понижая голос до доверительного, как будто они старые друзья. — Типа, ей некогда возиться с неудачником.       Кто-то из задних парт тихо хихикает.       Сонхён замирает на секунду. Только на секунду. Потом продолжает вытирать учебник.       — Завали ебало, Джухун, — говорит он тихо. Не громче, чем нужно.       Тишина становится плотной.       Джухун перестает улыбаться. На его лице появляется что-то новое — смесь удивления и злости. Ему не нравится, когда ему перечат. Особенно когда это делает тот, кого, по его мнению, можно унижать безнаказанно.       — Что ты сказал?       — Я сказал, завали ебало, — повторяет Сонхён, поднимая голову. Смотрит прямо на Джухуна. — Ты тупой или прикидываешься?       Джухун делает шаг вперед, но не успевает.       — Джухун.       Голос Мартина — короткий, как удар плетью. Джухун замирает на месте, оборачивается.       Мартин не встает со стула. Он просто смотрит на Джухуна, и в этом взгляде столько спокойной, сытой уверенности, что Джухун сдувается мгновенно. Отступает на шаг, поджимает губы, но молчит.       — Не при нем, — говорит Мартин. И кивает на Сонхёна, как на вещь. — С ним потом разберемся.       Сонхён чувствует, как в груди отпускает. Ненадолго. Потому что «потом» — это не угроза. Это обещание. И Мартин всегда держит обещания.       Он отворачивается, достает из рюкзака запасную футболку — всегда носит с собой после того, как в прошлый раз его форму выкинули в окно туалета. Идет к двери, но на полпути его окликает другой голос.       — Сонхён-и.       Он останавливается.       Джеймс сидит за партой, подперев голову рукой. На вид в нем нет ничего угрожающего — аккуратная стрижка, чистая форма, дорогие часы на тонком запястье. Учителя его обожают. Он всегда отвечает на уроках, всегда знает материал, всегда готов прийти на помощь. Для них он идеальный ученик, образец для подражания.       Для Сонхёна — он самое страшное, что есть в этой школе.       Потому что Мартин бьет. Джухун травит. А Джеймс — разрушает. Методично, тихо, не оставляя следов.       — Ты не забыл, что у нас сегодня контрольная по физике? — голос Джеймса спокойный, почти дружелюбный. — Я бы на твоем месте повторил материал. А то в прошлый раз у тебя была тройка, если я не ошибаюсь.       Он улыбается. Открыто, по-доброму. Никто со стороны не заподозрил бы ничего плохого.       Но Сонхён помнит. Помнит, как перед той контрольной у него «случайно» пропали все тетради по физике. Как его заперли в подсобке на двадцать минут перед уроком. Как он писал работу на чистовом листе, без формул, без записей, чувствуя, как дрожат пальцы.       Тройка. Первая тройка в его жизни.       Джеймс тогда подошел к доске, где вывесили результаты, и сказал громко, чтобы все слышали: «Ого, наш отличник сдает позиции. Наверное, переутомился. Надо отдыхать, Сонхён-и».       И все засмеялись. Весь класс. Даже те, кто раньше с ним нормально общался.       Сейчас Сонхён смотрит на улыбку Джеймса и чувствует, как что-то тяжелое опускается на плечи. Он ничего не отвечает. Выходит в коридор, прижимая к груди мокрую рубашку.       В туалете он переодевается медленно. Стоит перед зеркалом, смотрит на свое отражение. Темные круги под глазами, бледная кожа, мокрые волосы, которые торчат в разные стороны. Он выглядит так, будто не спал неделю. Хотя спал. Вчера бабушка снова плохо себя чувствовала, и он до двух ночи сидел рядом, проверял давление, делал укол.       Он не рассказывал им про бабушку. Не рассказывал про мать, которая действительно не звонила уже три недели, и про деньги, которые заканчиваются к середине месяца. Они сами всё нашли. Как собаки, которые чуют страх.       Сонхён ополаскивает лицо холодной водой. Трется щекой о мокрую ладонь, чувствуя, как холод пробирает до костей. Потом выпрямляется, смотрит в глаза своему отражению.       — Держись, — говорит он тихо. Только для себя.       Выходит из туалета и сталкивается нос к носу с Ан Конхо.       Конхо стоит у окна в конце коридора, прислонившись спиной к подоконнику. В руке — сигарета, дым тянется в открытую форточку. Он смотрит в телефон, но, когда Сонхён выходит, поднимает глаза.       Сонхён замирает на секунду.       Конхо — единственный из их компании, кто вызывает у него не страх, а какое-то странное, неприятное напряжение. Он не такой, как остальные. Не лезет первым, не бьет, не унижает словами. Он просто… есть. Стоит рядом, когда Мартин приказывает. Молчит, когда Джухун разводит свою гнилую болтовню. Смотрит куда-то в сторону, будто происходящее его не касается.       Но он часть этого. Часть их.       Конхо красивый — это факт. Высокий, жилистый, с резкими чертами лица и темными глазами, которые всегда кажутся полуприкрытыми, будто он вечно сонный или вечно оценивает тебя, решая, стоишь ли ты его внимания. Девчонки в школе сходят по нему с ума. Даже те, кто знает, с кем он связан.       Сейчас он смотрит на Сонхёна спокойно, без насмешки. Замечает мокрые волосы, футболку вместо рубашки, но ничего не говорит.       Просто выпускает дым в форточку и отворачивается.       Сонхён проходит мимо. Идет по коридору к классу, спиной чувствуя взгляд. Не оборачивается.

***

      Урок начинается с опозданием на пять минут — учительница физики задержалась в учительской. Сонхён сидит за своей партой, учебник по математике все еще мокрый, чернила расплылись так, что невозможно разобрать ни одной формулы. Он пытается читать параграф по физике, но слова сливаются.       За спиной — Мартин. Он не делает ничего особенного. Просто сидит. Но Сонхён чувствует его присутствие как физическую тяжесть. Как будто на плечи положили бетонную плиту.       Джухун пинает его стул. Раз. Другой. Третий. Сонхён не оборачивается.       — Сонхён, выйди к доске, — говорит учительница, когда начинается контрольная. Она не смотрит на него. Смотрит в журнал, в окно, куда угодно, только не на него. — Покажешь решение задачи.       Сонхён встает. Подходит к доске, берет мел. Рука не дрожит. Он знает эту тему, учил ее вчера ночью, пока бабушка спала. Пишет формулы ровно, аккуратно, как всегда.       — Неправильно, — раздается голос с первой парты. Джеймс.       Учительница поднимает голову.       — Что неправильно?       — У него ошибка в третьей строке. Потерял знак. — Джеймс говорит мягко, почти извиняясь. — Я не хотел перебивать, просто если он продолжит в том же духе, вся задача будет неверной.       Учительница смотрит на доску. Сонхён смотрит на доску. Он не потерял знак. Он проверил трижды. Но когда он переводит взгляд на Джеймса, тот смотрит на него с легкой улыбкой. Взгляд холодный, как лед.       — Сонхён, пересчитай, — вздыхает учительница. — Будь внимательнее.       Он пересчитывает. Показывает те же цифры, те же знаки. Учительница кивает, ставит в журнале какую-то пометку, но оценки не объявляет.       Сонхён садится на место. Чувствует, как в спину упирается тяжелый взгляд Мартина. Джухун снова пинает его стул. Раз.       После урока, когда все выходят на перемену, Сонхён остается в классе один. Достает телефон, смотрит на экран. Нет сообщений от мамы. Нет пропущенных. Только уведомление от банка: остаток на счете — 42 000 вон.       Надо купить лекарства бабушке. И продукты. И школьный ужин уже оплачен только до конца недели.       Он убирает телефон, закрывает глаза.       И в этот момент в класс заходит Конхо.       Один. Без Мартина, без Джухуна, без Джеймса. Просто заходит, садится на соседнюю парту, кладет ноги на стул, достает сигареты, но не закуривает — крутит в пальцах.       Сонхён не смотрит на него. Смотрит в окно, на школьный двор, где первокурсники гоняют мяч.       — Ты тупой или прикидываешься? — вдруг спрашивает Конхо. Голос низкий, с хрипотцой.       Сонхён поворачивает голову.       — Что?       — Я спрашиваю, ты реально не понимаешь, что происходит? — Конхо смотрит на него в упор. В его глазах нет привычной сонной лени. Там что-то другое. Раздражение. Или… Сонхён не может разобрать. — Ты зачем с Джухуном споришь? Зачем Мартину в глаза лезешь? Они же тебя просто сожрут, и костей не оставят.       Сонхён смотрит на него несколько секунд. Потом тихо смеется. Смех выходит коротким, горьким.       — А что мне делать? Молчать? Терпеть?       — Ты уже молчишь и терпишь. Толку? — Конхо кидает сигарету из одной руки в другую. — Я тебе не друг. Но я тебе говорю: не надо с ними спорить. Джеймс тебя ненавидит. Не за то, что ты сказал Мартину. А за то, что ты был старостой. Что был выше него в рейтинге. Что учителя тебя хвалили. Его бесит, что какой-то нищеброд из Тэджу был лучше него, хоть в чем-то.       Сонхён чувствует, как слова Конхо врезаются в грудь, как осколки. Не потому, что он не знал. А потому, что услышал это вслух.       — А тебе какое дело? — спрашивает он тихо.       Конхо пожимает плечами. Смотрит в окно.       — Никакого. Просто смотреть противно.       Он встает, засовывает сигареты в карман, идет к двери. На пороге останавливается, не оборачиваясь.       — Твою бабушку в больницу положили? Вчера скорая к вашему дому приезжала.       Сонхён замирает. Сердце пропускает удар.       — Откуда ты…       — Видел. Проходил мимо. — Конхо все так же не оборачивается. — Она жива? Или как?       — Жива, — выдыхает Сонхён. Голос ломается на середине слова, и он ненавидит себя за это. — Давление. Сейчас дома.       — Ага.       Конхо выходит. Дверь закрывается за ним с мягким щелчком.       Сонхён сидит неподвижно, сжимая край парты так, что костяшки белеют. В горле ком. Он сглатывает, но ком не уходит.       Он не знает, зачем Конхо это сказал. Чтобы предупредить? Чтобы пригрозить? Чтобы просто напомнить, что они знают о нем всё, каждую слабость, каждую трещину, через которую можно продавить?       Или, может быть, потому, что смотреть действительно противно?       Сонхён не знает. И не хочет знать.       Он достает учебник по физике, открывает нужную страницу и начинает читать. Слова снова сливаются, но он заставляет себя читать. Потому что завтра будет еще одна контрольная. Потому что если он скатится на тройки, бабушка заметит. А если бабушка заметит — она начнет волноваться. А если она начнет волноваться — давление подскочит снова.       Он не может этого допустить.       Сонхён читает, пока в класс не начинают заходить другие ученики. Не поднимает головы, когда слышит громкий голос Мартина в коридоре. Не смотрит, как Джеймс занимает свое место на первой парте, аккуратно раскладывая перед собой тетради.       Только когда все рассаживаются, он на секунду поднимает глаза.       Конхо сидит на задней парте, в стороне от Мартина и Джухуна, которые что-то обсуждают, склонив головы. Он не участвует в разговоре. Смотрит в телефон, но Сонхён замечает: он не листает ленту, не читает сообщения. Просто смотрит на черный экран.       И когда их взгляды встречаются, Конхо не отводит глаз первым.       Сонхён отворачивается.       Учитель начинает урок, и Сонхён заставляет себя слушать, записывать, не думать. Не думать о мокрой рубашке, о расплывшемся учебнике, о словах Джухуна про маму, о взгляде Джеймса, о голосе Конхо.       «Она жива? Или как?»       Он сжимает ручку так, что она почти хрустит.       Жива…       И он тоже будет жить. Потому что если он сломается, бабушке некому будет купить лекарства. Некому будет поправить одеяло. Некому будет сказать, что всё будет хорошо, даже если это не так.       Сонхён пишет конспект, не поднимая головы. И не видит, как на задней парте Конхо убирает телефон в карман и смотрит на него. Долго. Так, что Джухун, обернувшись, замечает этот взгляд и кривит губы в мерзкой полуулыбке.       — Конхо, ты чего на него уставился? — шепчет Джухун, наклоняясь к нему. — Запал на нищего?       Конхо переводит на него глаза. Медленно, как делает всегда, будто нехотя.       — Завали, — говорит он тихо. Спокойно. Так, что Джухун не находит, что ответить.