Feel about you anymore

      После уроков Сонхён сидит в классе один.       Все уже разошлись — кто на дополнительные, кто домой, кто курить за школу. Только уборщица гремит ведрами в конце коридора, и сквозь закрытую дверь доносится монотонный гул ее телевизора.       Сонхён перебирает содержимое рюкзака. Учебник по математике, похоже, можно выкинуть — страницы склеились так, что даже если высушить феном, они останутся гофрированными, как карта местности. Он откладывает его в сторону, достает тетрадь по физике. Проверяет, все ли на месте. Всё. Пока.       Он смотрит на время. Полшестого. Бабушка, наверное, уже проснулась после дневного сна. Надо зайти в аптеку по дороге домой и купить ей лекарство от давления. На счете 42 000 вон. Лекарство стоит 28 000. Остается 14 000. На эти деньги надо продержаться до выходных, когда мама должна перевести очередную порцию. Если переведет. Сонхён засовывает телефон в карман, закидывает рюкзак на плечо и выходит из класса. В коридоре пусто. Только эхо его шагов гуляет по бетонному полу, отражаясь от стен, на которых висят стенды с достижениями учеников. На одном из них до сих пор висит его фотография — с прошлого года, когда он получил грамоту за лучшие результаты по корейскому языку. Сонхён смотрит на свое лицо на стенде. Аккуратная прическа, белая рубашка, бейджик старосты. Кажется, это был другой человек. Он проходит мимо, не останавливаясь. На выходе из школы сталкивается с компанией первогодок. Они стоят у турникетов, о чем-то перешептываются, и когда он проходит мимо, один из них — мелкий, прыщавый — смотрит на него с каким-то странным выражением. Не со страхом. Не с жалостью. С чем-то вроде любопытства. — Это тот самый? — шепотом спрашивает он у друга. — Ага. Которого Мартин топит. Сонхён ускоряет шаг. Он слышит, как они смеются у него за спиной. Не зло. Просто так. Как смеются над героем дорам, когда он падает в лужу. Для них это не боль, не унижение, не два месяца ежедневного террора. Для них это сплетня. Забавная история, которую можно пересказать за ужином. Он выходит на улицу, делает глубокий вдох. Воздух в Тэджу в это время года пахнет сыростью и увядающими листьями. Город серый, бетонный, не как Сеул, который светится неоном даже ночью. Тэджу — это спальные районы, старые дома, узкие улочки между многоэтажками, где на первом этаже всегда либо аптека, либо лапшичная, либо пустая витрина с надписью «аренда». Он идет к аптеке. Ноги несут сами — столько раз ходил этой дорогой, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Мимо школы, мимо парка, где по вечерам собираются алкаши, мимо недостроя, который торчит посреди квартала ржавым скелетом уже пять лет. Телефон вибрирует в кармане. Сонхён достает, смотрит на экран. Мама. Он отвечает после второго гудка. — Да. — Сонхён-и, как ты? — голос у мамы усталый, с той особой интонацией, которая появляется, когда она звонит не потому, что хочет, а потому, что совесть заела. — Бабушка как? — Нормально. Давление скакало вчера, скорая приезжала. Сейчас дома. — Ой, боже... Я позвоню ей сегодня. А ты как? В школе всё хорошо? Сонхён сжимает телефон. Смотрит прямо перед собой на серое небо, на провода, которые тянутся от столба к столбу, как паутина. — Всё хорошо. — Ты кушаешь нормально? Деньги прислать? — Пришли. У меня осталось четырнадцать тысяч. — Четырнадцать? — в голосе мамы появляется раздражение. Такое быстрое, привычное, будто она не удивлена, а подтверждает свою теорию о том, что он транжира. — Я же тебе отправляла в начале месяца сто пятьдесят! — Я покупал бабушкины лекарства. И форму новую, потому что старую... Он замолкает. Не может сказать «потому что старую выкинули в унитаз и залили отбеливателем». — Ладно, ладно, — мама вздыхает. — Завтра переведу. Ты только бабушке не говори, что я мало отправляю, а то она опять начнет... — Не скажу. — Ну всё, я побежала. У меня ужин с... Она замолкает. Сонхён знает, что она хотела сказать. Ужин с Дэ Хваном. Ее новый мужчина. Третий за три года. Тот, из-за которого она не может приехать на выходные, потому что они арендовали дом на побережье. — Ладно, — говорит Сонхён. — Пока. — Пока, сынок. Люблю тебя. Она отключается первой. Всегда первой. Сонхён убирает телефон и продолжает идти. Ветер дует в лицо, холодный, октябрьский, пробирает через тонкую куртку. Он подворачивает воротник и ускоряет шаг.

***

В аптеке тетка за прилавком смотрит на него с привычным участием. Она уже знает, какие лекарства нужны бабушке, даже не спрашивает рецепт, просто достает упаковки из-под стекла. — Опять давление? — спрашивает она, пробивая чек. — Да. — Ты бы ей сказал, чтобы меньше соли ела. И не нервничала. — Скажу. Он платит, забирает пакет с лекарствами. Выходит на улицу. На счете — 14 000 вон. Надо купить рис и яйца. Он идет в магазин через дорогу, берет самую маленькую пачку риса, десяток яиц, пару пакетов рамена. На кассе сумма выходит 13 800. Остается двести вон. Сонхён смотрит на сдачу, которую протягивает кассирша. Две монетки по сто вон. Он засовывает их в карман. Домой он приходит через полчаса. Их квартира на третьем этаже старой пятиэтажки. Лифт не работает уже года три, так что каждый раз надо подниматься пешком. Ступеньки скользкие, перила шатаются, на стенах — надписи маркером, которые никто не закрашивает. Он открывает дверь своим ключом, заходит в прихожую. Квартира пахнет лекарствами, старыми вещами и чем-то еще — тем особым запахом, который появляется, когда в доме живет пожилой человек. — Бабушка? — зовет он, снимая кроссовки. — Я пришел. — В комнате я, — доносится слабый голос из спальни. Он заходит. Бабушка сидит на кровати, опираясь на подушки, ее правая рука лежит поверх одеяла, и он замечает, что палец, которым она проверяет давление, все еще немного дрожит. — Лекарство принес, — говорит Сонхён, доставая упаковки из пакета. — Сейчас дам. — Сынок, ты бы поел сначала. Вон какой бледный. — Потом. Он отмеряет таблетки, подает вместе со стаканом воды. Бабушка пьет медленно, маленькими глотками, потом откидывается на подушки. — Мать звонила? — спрашивает она. — Да. Сказала, завтра переведет деньги. — Хорошо. — Бабушка закрывает глаза. — Ты только не переживай, Сонхён-и. Всё будет хорошо. Он кивает, хотя знает, что она не видит — плохой глаз закрыт, а здоровый смотрит в потолок. — Всё хорошо, бабушка. Я сейчас рис сварю. Он выходит в кухню, ставит рисоварку, разогревает воду для рамена. Стоит у плиты, смотрит, как пузырьки поднимаются со дна кастрюли, и думает о том, что завтра в школе снова будет Мартин, снова Джухун, снова Джеймс, который будет улыбаться своей идеальной улыбкой и говорить правильные вещи правильным голосом. И Конхо, который вчера спросил про бабушку. Который смотрел на него на уроке так, что Сонхён чувствовал этот взгляд спиной. Он не понимает Конхо. И это пугает его больше, чем открытая ненависть остальных.

***

Следующий день в школе начинается с того, что Сонхён находит свой шкафчик открытым. Замок не сломан — его просто аккуратно вынули из дужки, как будто у кого-то был ключ. Внутри всё перевернуто: учебники валяются на дне вперемешку с тетрадями, пенал пуст, ручки и карандаши рассыпаны по всему полу коридора. Сонхён стоит перед распахнутой дверцей и смотрит на этот хаос. Рядом проходят ученики, кто-то смотрит, кто-то отворачивается, кто-то ускоряет шаг, чтобы не оказаться рядом. Он нагибается, начинает собирать ручки. Одна сломана пополам — кто-то специально наступил. Другая — без колпачка, паста вытекла на пол. Он вытирает ее салфеткой, складывает то, что осталось, в рюкзак. — Сонхён-и! Голос звонкий, сладкий, приторный. Джухун. Он стоит в трех метрах, прислонившись к стене, и смотрит на Сонхёна с улыбкой. Рядом с ним — Мартин, который даже не смотрит в сторону шкафчиков, листая что-то в телефоне. Джеймс сидит на подоконнике в конце коридора, поджав под себя ноги, и читает книгу в твердой обложке. Идеальный ученик, который готовится к уроку. — Ты чего такой грустный? — продолжает Джухун, наклоняя голову набок. — Вещи потерял? Может, ты сам их разбросал? С перепугу? Сонхён не отвечает. Он засовывает последнюю тетрадь в рюкзак, закрывает шкафчик. Дверца болтается на одной петле. — Я с тобой разговариваю, — голос Джухуна теряет сладость. Становится жестче. — Ты оглох? — Слышу, — говорит Сонхён, поворачиваясь. — Просто не вижу смысла отвечать на вопросы, которые ты сам себе придумал. Джухун моргает. На секунду его лицо становится злым, настоящим, без притворной веселости. Но потом он снова улыбается. — А он острый, да? — говорит он, оборачиваясь к Мартину. — Как ножик. Мартин поднимает глаза от телефона. Смотрит на Сонхёна с высоты своего роста, и в его взгляде нет ничего, кроме спокойного, сытого презрения. — Ножики тупятся, — говорит он. — Если правильно пользоваться. Джеймс, не поднимая головы от книги, усмехается. Тихо, почти неслышно. Но Сонхён слышит. Он проходит мимо них, сжимая лямки рюкзака так, что пальцы немеют. Спиной чувствует, как Джухун смотрит ему вслед. И еще кто-то. Он оборачивается на секунду. Конхо стоит у лестницы, прислонившись плечом к перилам. В руке — вейп, изо рта тонкой струйкой тянется дым с запахом клубники. Он смотрит на Сонхёна, потом переводит взгляд на открытый шкафчик, на разбросанные по полу ручки. Ничего не говорит. Не улыбается. Просто выпускает еще одну струю дыма и отворачивается. Сонхён идет в класс.

***

В пятницу вечером у Мартина день рождения. Сонхён узнает об этом случайно, когда заходит в туалет после шестого урока и слышит, как Джухун обсуждает планы по телефону, стоя у окна на этаже ниже. — Да, в «Сапфире». Забронировал вип-комнату. Мартин сказал, чтобы все свои были. И Конхо тоже. Да, он придет, я сказал ему. Сонхён замирает на лестнице. «Сапфир» — это клуб в центре Тэджу, дорогой, с фейс-контролем и ценами, которые ему не по карману даже на вход. Для Мартина и его компании — обычная пятница. Для него — космос. Он поднимается выше, стараясь ступать бесшумно. Джухун его не видит. — Да, я знаю, что он к Сонхёну подкатывает. — Джухун понижает голос, но в бетонной лестничной клетке каждое слово разносится, как по трубе. — Я вижу, как он на него смотрит. Мартина это бесит, кстати. Сказал, что если Конхо не прекратит, он ему сам объяснит, как надо. Сонхён замирает. Как он на него смотрит. О ком они? О Конхо? Он хочет уйти, не слушать дальше, но ноги не двигаются. — Да нормально, Мартин с ним поговорит сегодня в клубе. Если Конхо умный, поймет. А если нет... — Джухун смеется. Мерзко, придушенно, как будто ему нравится то, что он представляет. — Короче, в восемь встречаемся у входа. Он отключается. Сонхён слышит, как Джухун сует телефон в карман и выходит из туалета, насвистывая какую-то попсовую мелодию. Сонхён стоит на лестнице еще минуту, переваривая услышанное. Ему нет дела до их планов, до их тусовок, до их разборок. Но слова Джухуна застревают в голове, как заноза. Как он на него смотрит. Он вспоминает взгляд Конхо в классе. В коридоре. Тот разговор, когда Конхо спросил про бабушку. Сонхён трясет головой, прогоняя мысли. Это не его дело. Конхо — один из них. Буллер. Часть стаи, которая делает его жизнь невыносимой. Даже если он не бьет сам, он стоит рядом, когда бьют другие. Этого достаточно. Он спускается вниз, выходит из школы и идет домой, стараясь не думать ни о чем, кроме риса, который надо сварить, и бабушкиных таблеток, которые надо разложить по дням недели.

***

В субботу вечером Сонхён сидит дома один. Бабушка уснула рано, после того как давление снова подскочило — пришлось дать ей двойную дозу и сидеть рядом, пока пульс не пришел в норму. Он делает уроки на кухне, под тусклым светом лампы, которая мигает каждый раз, когда наверху включают стиральную машину. В учебнике по математике до сих пор видны следы от воды — страницы волнистые, некоторые буквы расплылись так, что приходится догадываться, что там написано. Телефон пиликает. Уведомление в Инстаграм. Он открывает, не думая. Это сторис от какого-то знакомого из параллельного класса. На видео — «Сапфир». Неон, громкая музыка, мелькают лица. Мартин сидит в центре вип-комнаты на кожаном диване, развалившись, как король. Перед ним на столике — бутылки, дым от вэйпов висит густым слоем, как туман. Джухун рядом, танцует с какой-то девчонкой, обнимает ее за талию, что-то говорит на ухо. Джеймс сидит в углу с бокалом в руке, смотрит на всех с легкой, снисходительной улыбкой, как будто участвует в спектакле, где все остальные — статисты. Сонхён хочет закрыть приложение, но палец замирает над экраном. Он видит Конхо. Конхо стоит у стойки бара, один. В руке — стакан с чем-то темным, скорее всего кола с виски, судя по тому, как он держит его — двумя пальцами, как взрослый дядя на корпоративе. На нем черная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, и Сонхён замечает, что даже в этом полумраке, среди всей этой мишуры, Конхо выделяется. Не потому, что он красивый — хотя это тоже. А потому, что он не пытается никому понравиться. Не танцует, не кричит, не лезет обниматься. Просто стоит и смотрит. На кого он смотрит? Сонхён приближает видео. Нечетко, но видно: Конхо смотрит не на Мартина, не на девчонок, не на бутылки. Его взгляд направлен в сторону выхода. Или в сторону камеры? Сонхён закрывает приложение. Сердце бьется чаще. Он злится на себя за то, что вообще открыл эту сторис, за то, что ищет кого-то в этом гадюшнике, за то, что ему не всё равно. Он кладет телефон экраном вниз и возвращается к математике.

***

Через два часа, когда он уже заканчивает последнюю задачу, телефон снова оживает. На этот раз — сообщение в Какаоток. От незнакомого номера. Сонхён открывает. Фото. На фото — он. Сидит на корточках в коридоре, собирает ручки из открытого шкафчика. Лицо бледное, под глазами круги, форма мятая. Кто-то сфотографировал его со спины, но ракурс такой, что видно каждую деталь: и сломанную ручку в руке, и рюкзак, который еле держится на одном ремне. Под фото — текст. «Смотри, какая милота. Жалко тебя, Сонхён-и. Может, тебе помочь?» Сонхён смотрит на экран. Пальцы холодеют. Он знает, кто это. Не Мартин — Мартину лень. Не Джеймс — Джеймс не стал бы тратить время на такие мелочи. Джухун. Он не отвечает. Просто удаляет сообщение и блокирует номер. Через минуту приходит новое сообщение. С другого номера. «Не хочешь по-хорошему? Ну ладно. Увидимся в понедельник.))» Сонхён выключает телефон. Кладёт его на стол экраном вниз. Смотрит на стену. На старые обои в цветочек, которые бабушка клеила десять лет назад. На трещину в углу, которая тянется от потолка к плинтусу. Он не плачет. Не плакал с тех пор, как Мартин впервые ударил его в живот на глазах у тридцати человек. Слезы кончились где-то на третьей неделе. Он просто сидит на кухне, сжимая в кулаке ручку, и ждет, пока внутри утихнет эта дрожь.

***

В понедельник Мартин приходит в класс с новым телефоном. Дорогим, последней модели, в силиконовом чехле с каким-то дурацким принтом. Он демонстративно кладет его на парту, чтобы все видели. — Подарок, — громко говорит он, обращаясь к Джухуну, но так, чтобы слышал весь класс. — В «Сапфире» друзья скинулись. — Круто, — Джухун заглядывает ему через плечо. — А чехол где взял? — Отвали, не твое дело. Они ржут, как гиены. Мартин пихает Джухуна локтем, тот делает вид, что падает, хватается за парту, опрокидывая пенал. Ручки разлетаются по полу. Сонхён сидит на своем месте, смотрит в учебник. Не оборачивается. — Ой, извините, — говорит Джухун, поднимая ручки. И вдруг замирает, глядя на одну из них. — А это чья? Он поднимает ручку с пола. Дорогую, черную, с золотым колпачком. Подарок мамы на прошлый день рождения. Сонхён оборачивается. — Моя. — Твоя? — Джухун смотрит на ручку, потом на Сонхёна. В его глазах загорается знакомый мерзкий огонек. — Твоя, говоришь? Он вертит ручку в пальцах. Мартин смотрит на это с ленивым интересом. Джеймс, сидящий за соседней партой, откладывает книгу и наблюдает. — Верни, — говорит Сонхён. Голос ровный. — Верни, — передразнивает Джухун писклявым голосом. — А если не верну? Сонхён встает. Медленно, не делая резких движений. — Это моя ручка. Верни. Джухун смотрит на Мартина. Мартин пожимает плечами — мол, делай что хочешь. Джухун ухмыляется, разжимает пальцы. Ручка падает на пол. Золотой колпачок отскакивает и катится под батарею. — Ой, прости, — говорит Джухун. — Рука дрогнула. Сонхён смотрит на ручку, которая лежит на грязном полу. Потом переводит взгляд на Джухуна. — Ты жалкий, — говорит он тихо. В классе становится тихо. Даже Мартин перестает улыбаться. — Что ты сказал? — Джухун поднимается, лицо краснеет. — Я сказал, ты жалкий. Ты даже унижать людей сам не умеешь. Ты всегда под кем-то. Сначала под Мартином, потом под Джеймсом. Ты как собачка, которая виляет хвостом, чтобы ей кинули кость. Тебе не стать своим для них. Ты всегда будешь шестеркой. Слова вылетают прежде, чем Сонхён успевает их остановить. Он видит, как лицо Джухуна меняется — от злости к чему-то такому, что страшнее злости. Джухун делает шаг вперед, замахивается. — Джухун. Голос Джеймса. Тихий, спокойный, как всегда. Джухун замирает, оборачивается. Джеймс сидит, подперев голову рукой, и смотрит на Сонхёна. Не на Джухуна. На Сонхёна. — Не здесь, — говорит он. — Учителя скоро придут. Джухун опускает руку. Дышит тяжело, с ненавистью смотрит на Сонхёна, но отступает. Сонхён нагибается, поднимает ручку. Колпачок закатился глубоко под батарею, приходится лезть рукой в пыль, чтобы достать. Когда он выпрямляется, пальцы черные от грязи. Он садится на место. Кладет ручку в пенал. На задней парте Конхо смотрит на него. Сонхён не оборачивается, но знает — он смотрит.

***

После уроков, когда все расходятся, Сонхён остается в классе, чтобы переписать испорченный конспект. Он сидит за партой, перелистывает волнистые страницы, пытается разобрать, что было написано до того, как вода размыла чернила. Дверь открывается. Конхо. Он заходит, не спрашивая разрешения, садится за парту напротив, кладет ноги на стул. Достает вейп, делает затяжку, выпускает облако дыма с запахом клубники. Сонхён не поднимает головы. — Ты идиот, — говорит Конхо. — Слышал уже. — Нет, ты реально идиот. Ты зачем с Джухуном споришь? Он же мелкий, но злопамятный. Он тебе теперь устроит. — И так устроит. Конхо молчит. Делает еще одну затяжку. — Ты прав, кстати, — говорит он через минуту. — Насчет него. Он шестерка. Всегда им был. Мартин его терпит, потому что смешной. Джеймс вообще к нему относится как к приложению к телефону. Включил — работает, выключил — и не жалко. Сонхён поднимает голову. Смотрит на Конхо. — А ты кто? — Что? — Ты кто в этой компании? Ты не бьешь. Не унижаешь. Но ты с ними. Ты стоишь рядом, когда они это делают. Так кто ты? Конхо смотрит на него долго. Глаза темные, непроницаемые. В них нет злости, но нет и дружелюбия. — Я тот, кто умеет выживать, — говорит он наконец. — В отличие от тебя. Он встает, засовывает вейп в карман, идет к двери. — Конхо, — окликает его Сонхён. Тот останавливается. Не оборачивается. — В «Сапфире» на дне рождения Мартина, — говорит Сонхён. — Джухун говорил по телефону. Про тебя. Сказал, что Мартина бесит.. Конхо медленно оборачивается. На его лице нет эмоций. Вообще никаких. — И что с того? — Ничего. Просто думал, ты должен знать. Конхо смотрит на него секунду. Потом усмехается. Коротко, без веселья. — Не лезь не в свое дело, Сонхён. Тебе своих проблем хватает. Он выходит. Дверь закрывается. Сонхён остается один. Смотрит на закрытую дверь, потом переводит взгляд на волнистые страницы учебника. Он не знает, зачем сказал это Конхо. Может, хотел посеять сомнения. Может, хотел увидеть его реакцию. Может, просто потому, что Джухун — мразь, и он хотел, чтобы Конхо знал, что его обсуждают у него за спиной. Но одно он понял точно. Конхо не такой, как они. И это, возможно, самое опасное для всех.