Траурный Марш

Так закончился этот день и, по совместительству, утомительная рабочая неделя. Начались обожаемые всеми выходные, веселящие душу. Анатолий провёл их привычно: гуляя и развлекаясь. Однако, оказавшись в аудитории в понедельник, он переживал вовсе не из‑за сложности усваиваемого материала, а из‑за кое‑чего другого — чего‑то, что леденило его душу не первый день подряд: математика. Ходить на неё как прежде не выходило. В понедельник, поймав на себе неподдающееся подсчёту количество «голодных» и «прилипающих» к нему взглядов Жана‑Пьера, он принял для себя совершенно нетипичное решение. Во вторник и среду на математику он не явился: первый раз — вместе с Алексеем, второй раз — один. Все перемены перед и после урока Павлоградский старался находиться как можно дальше от учителя. Так он просуществовал четыре невыносимых дня, пока в пятницу не случилось то, к чему он, к сожалению, никак не был готов. В очередной раз, перед, казалось бы, обычным уроком, к Павлоградскому, подобно крадущейся в тени рыси, сзади подошёл — даже скорее подкрался — Пуарье. О его присутствии юноша узнал только услышав его тихий голос прямо у своего уха: — В этот раз даже не пытайся никуда бежать от меня. Если думал, что ты тут самый умный, — ты ошибся. У вас сегодня стоит последняя пара со мной. Учти: если я не увижу тебя на ней, или если ты в очередной раз соизволишь за три минуты наглым образом сбежать оттуда, то уж поверь мне, я сделаю так, что жить тебе станет намного труднее, — Анатолий, словно парализованный, не мог даже развернуться или нормально вдохнуть. Весь монолог профессора он слушал в оцепенении, стоя спиной, с безнадёжно напуганно широко раскрытыми глазами. Но даже так он чувствовал его вечную самодовольную змеиную улыбку. Горло душил аромат одеколона, а каждое его случайное прикосновение — до локтя, до спины, до плеча — вызывало холодок, прошибало насквозь током. Сладкий, но ядовитый голос манил, а затем словно пронзал иглами, прошивая парня нитями слов. Дальше все слова месье звучали словно под стеклом: Анатолий был погружён в давящие мысли о своей беззащитности и безысходности в данный момент перед профессором. Через пару минут, когда Пьер по‑кошачьи шагая скрылся среди верениц студентов в катакомбах бесконечных коридоров, Анатолий болезненно выдохнул, обессилено, с дрожью по всему телу согнувшись и оперевшись левым локтем о ближайший балкон. Он прокрутил все его слова и жесты от начала до конца у себя в голове и окончательно понял то, после чего его окончательно переломило. В туманной голове пронеслась единственная мысль: «C’est fini pour moi aujourd’hui.» Пару по математике и Анатолия разделял всего лишь один час французского и двадцать минут перерыва. Он чувствовал себя приговорённым к расстрелу преступником, проживающим последние минуты в своей промозглой камере. Ту самую тюремную камеру Анатолию заменяла его голова, в которой теперь, подобно стае чёрных воронов, кружили такие же чёрные мысли, создавая подобную атмосферу. Жаркий воздух в кабинете французского душил и усыплял одновременно. А Павлоградский тем временем не мог перестать думать о надвигающемся. Он даже не слушал учителя: казалось, мысли душили. В душе на жалкие секунды проскакивала крохотная надежда — сбежать. Но головой было очевидно: это конец. Анатолий потерял счёт времени, когда его оглушил режущий слух трезвонящий колокольчик. Французский прошёл. До конца перемены осталось двадцать минут, а затем собственно сам урок. Всю перемену брюнет старался надышаться «напоследок». Бездумно бродя по коридорам, он коротал время. Так прошли тягучие, как кисель, минуты ожидания. На уроке ничего необычного не было, но когда все поспешно вышли из класса и математик закрыл дверь аудитории на тяжёлый чугунный ключ, время истекло. Отстукивая по‑привычке манящие, стучащие, подобно маятнику дорогих часов шаги, Жан Пьер по‑рысьи, смотря Анатолию в глаза, отмерил ровно семь расслабленных, блаженных шагов по прямой. — Не надо такими испуганными глазами на меня смотреть, — с ироничной, окрашенной в сарказм усмешкой проворковал преподаватель. — Я всего лишь попрошу тебя решить несколько уравнений, и ты свободен, — правдоподобно уверял тот, и Анатолий, сам того не понимая, поверил и забыл о былых тревогах. Выведя каллиграфическим, словно по линейке, почерком на доске около пяти длинных и сложных уравнений, он, не сказав ни слова, сел за свой стол и начал пристально всматриваться в Анатолия — в его черты, изгибы, во всё, что было видно. Павлоградский застыл с искажённым от удивления выражением лица. Выведенные мелом комбинации из букв и цифр выглядели воистину устрашающе. Кажется, такого они не проходили. Анатолий, испытывая крайне неприятные ощущения, сидя прямо перед лицом учителя за первой партой, начал оценивать уровень заданной ему задачи. Ни одна формула, пройденная им за годы обучения, не позволяла полностью решить уравнения. Тогда, ещё подумав, Анатолий робко спросил у математика: — Месье, — он выдержал краткую паузу, — я могу воспользоваться справочными материалами с формулами? — он покосился на «спасительный» справочник, в котором так нуждался сейчас. И ещё раз осмотрев сложнейшие для него записи на доске, принялся ждать утвердительного ответа. Профессор плавно размеренно кивнул. Маленькая победа, кажется, случилась. Теперь, жадно принявшись листать страницы справочника, Анатолий пытался дорваться до истины. Просматривая строчку за строчкой, брюнет играл на опережение, проигрывая уравнение на два шага вперёд. Затем он составил группу, в которую вошли самые логичные и легкообъясняемые тезисы. В мыслях вертелось: «Это надолго..» Так и получилось. На одно только первое уравнение Павлоградский потратил пятнадцать мучительно‑удушающих, сложных минут. Когда он приступил к третьему номеру, прошёл час. Неожиданно учитель плавно встал, и через пару секунд уже стоял за спиной Анатолия. Якобы склонившись над его вычислениями, его волосы коснулись плеч и скул Анатолия. Тот же, непроизвольно, сделал дрожащий вдох, чуть приподняв голову так, что кадык стал более очерчен. Анатолий уставился в янтарно‑отблескивающие карие глаза учителя, но спешно отвёл взгляд и отодвинулся, чтобы показать работу. Выполнены были четыре номера из пяти, но вычисления заняли куда больше страниц. Затем Павлоградский тихо произнёс: — Месье, я пока ещё не доделал, но скоро всё будет готово. Ловя на себе взгляд Жан‑Пьера, Анатолий вдруг почувствовал себя непривычно, не почувствовав дрожи и дискомфорта от внимательного контроля этих магнитных глаз. Даже скорее наоборот, это пугало юношу ещё больше. Пьер остался стоять также, даже не сдвинувшись с места, продолжая следить за ходом его решений. Когда Анатолий наконец закончил и Пуарье получил его записи в свои руки, он сначала долго рассматривал логические цепочки, а уже потом — корректность решения. Тетрадь выглядела, мягко говоря, не очень. Всё перечеркнуто, где‑то буквы невозможно распознать, ибо они уходили в какие‑то бесформенные загогулины. — Мне кажется, или тетради научились отражать внутреннее состояние человека? — будто ненароком, с лёгкой но понятной иронией в голосе, спросил он. Это был скорее риторический вопрос, чем нечто, на что можно дать диалектический ответ. Проверив все задачи, Пьер был удивлён. Несмотря на ошибки в формулах, логика присутствовала, причём причинно‑следственные связи нарушены не были. Но, так как старшеклассник не сможет правильно решить задачи университета, на ошибки указать пришлось. Время перевалило за десять. Оба уже были уставшие, измотанные. Посмотрев на финальный результат стараний парня, Жан‑Пьер своими туманными под конец дня глазами уже ничего не разобрал. Одним плавным жестом он отодвинул тетрадь в сторону, проговорив что‑то в духе «молодец». Он одним нежным, но резким движением положил обе руки на плечи Анатолия и начал как‑то нагло, но до жути приятно массировать их. Анатолий не спешил противиться этому жесту, вызывая у самого себя отвращение. Себя он в этот момент ненавидел больше всех. А вот о ненависти в сторону профессора он так рассуждать более не мог.. Чуть прикрыв глаза, первые секунд десять он так и сидел со склонённой над столом головой; через некоторое время он блаженно, неуверенно чуть закинул её, слегка коснувшись головой Пьера, стоящего сзади. Лёгкий режущий страх в его присутствии всегда находился глубоко в Анатолии; сейчас не исключение. Страх этот окрашивал эмоции, бурлившие внутри Анатолия в данный момент приятной колкостью. Но помимо этого всего ярким огнём внутри горел конфликт с самим собой. Он не мог даже примерно предсказать своих дальнейших действий.. Но голос внутри с испуганным дрожащим отвращением кричал ему, что пора отсюда уходить. Пуарье же тоже горел изнутри, но уже не от самотерзаний, а от напряжённого наслаждения этим запланированным задолго им самим моментом. Он собирался выжимать из этого мизерного отрезка времени все соки и, уловив тонкое сомнение юноши, прочитав его подобно раскрытой книге, на его лице снова появилось то змеино‑лисье выражение, проедавшее кого угодно насквозь. Глаза были туманны, но уже по другим причинам. Подступив вплотную к нему, склонившись ещё ниже над ним, руки его уже свободно расползлись далеко за границу тонких плеч. Одна, властным, грациозным жестом, прошлась по передней стороне шеи, фактически взяв Анатолия за нижнюю челюсть, чуть отводя то выше, то ниже. Вторая же двигалась в совершенно противоположном направлении. В этот момент их обоих насквозь прошибло током, но каждого по‑своему. Анатолия словно облили ледяной водой: заставив проснуться, он неуверенно и практически обессилено попытался вырваться из этого магничащего в свою ловушку капкана прекрасных рук. Пьера же прошибло на совершенно противоположные действия. За пару секунд он элегантным, но сильным движением развернул стул парня к стене так, что тот оказался зажат в угол во всех смыслах этого выражения. Пьер наклонил голову практически вплотную к лицу Анатолия, соприкоснувшись носами. Испуганные, стеклянные и беспомощные глаза студента резко широко открылись. Чуть более сильным движением он отодвинул стан профессора от себя, словно отказывая, отвернув голову и закрыв глаза. Оба тяжело дышали. Ничего не говоря, Анатолий, подобно кошке, пролез между партой и мужчиной, быстро и молча вылетев из аудитории. Пьер же остался один, на том же месте, вынужденный снова лишь смотреть вслед Анатолию. Абсолютно осознанно в этот раз он никак не старался просекать его действия и уж тем более не делал даже попытки оставить его в этот снежный, холодный вечер рядом с собой. Постояв так ещё пару минут, вцепившись глазами в то место, где только что казалось ты был юный аристократ, он помассировал кончиками пальцев веки усталых глаз, а затем резким «породистым» движением, закатав рукава, покинул класс, сопровождая каждый свой размеренный гордый шаг статным цокотом, неся свой накрахмаленный пиджак в руке. В этот вечер они оба направились по домам опустошённые. Хотя… Если можно было бы заглянуть в данный момент в сознание Павлоградского, то можно было бы увидеть чёрный муравейник отвратительных, ненавидящих своего владельца мыслей и глубинных голосов, медленно раскалывающих его, начиная глубоко изнутри.. Анатолию, спотыкающемуся посреди, как ему ощущалось, бесконечных улиц, казалось, что все взгляды, горячее дыхание, прикосновения — всё ядовитой кислотой въелось, впиталось в него. Чувствуя себя никчемным, грязным и мерзким, он еле как добежал домой, а там, не останавливаясь, добежал до своей комнаты и, закрывшись на замок, обессиленно скатился по двери на пол, тяжело дыша, болью и слезами, полными теми же мыслями. Весьма знакомая картина, не правда ли?