Траурный Марш

Алексей, наслаждаясь, вдыхал ледяной воздух. Снова посыпал снег. Он, как обычно, не очень сильно хотел возвращаться в дом, поэтому задержался на полтора часа, придя позже чем обычно, но на этот раз в более-менее хорошем настроении. Весь мокрый от растаявшего снега, в счастливой эйфории и распахнутом пальто он ввалился через порог в апартаменты, чуть не упав. Какого же было его удивление, увидев бегущего к нему, взволнованного дворецкого. Ощущение было такое, будто он уже не первый раз сюда прибегал, посмотреть не пришел ли Алексей. Он непонимающе вскинул брови, смотря на тяжело дышащего от бега пожилого мужчину в черном фраке. Мужчина покосился на него, словно предупреждая о том, что все не будет так хорошо, как он думает. — Алексей Юрьевич, — он говорил серьезно, — Ваш отец сегодня ещё более зол, чем вчера. Он хочет вновь вас видеть. Я не посмею мешать,— И удалился, скрывшись в одном из длинных коридоров. Юный Ланской в недоумении стоял в коридоре около минуты, а затем неуверенно дошел до двери в отцовский кабинет и спокойно постучал. Отец, видимо, уже знал, кто за дверью, поэтому голос норовил сорваться на крик с самого начала. — Вошел.,—Это звучало как приказ, леденящим душу голосом. Он зашел, закрыв за собой дверь, и уже было собирался спросить, в чем дело, но, увидев отца в гневе, просто закрыл рот. Но тут на него обрушился злостный монолог: — Явился, — голос перепадал с адской скоростью, от чего звук становился еле слушабельным, — я думал, у меня нормальный сын, что не будет позорить нашу семью! А тут твой позор прямо по пунктам разложить можно! — он ударил кулаком по столу. Алексей сразу отвел взгляд, не осмелившись даже мельком смотреть на отца. — Отец, я... — начал уж было тот, но не смог закончить. — Значит тебе, — он притих, — совсем плевать на свою семью. — Но тут он опять повысил тон, и это вновь резало слух: — Как мне надоело делать из тебя приличного человека, когда ты сам этого не хочешь! Я делаю все возможное для того, чтобы ты, подонок, вырос кем то, вырос личностью! Да если бы не я, — вдруг раздался ор басом, — ты бы уже давно под мостом сдох! И очередной удар кулаком по столу; на этот раз документы разлетелись на пол с грохотом. — Что я... — он снова попытался хоть что-то понять, но был снова заткнут. — Начнем с простого. Вчера я уже завел с тобой разговор о фехтовании, — он вздохнул разочарованно, — и я надеялся, что ты все понял. Но, как оказалось, нет! Михаил, друг мой, пожаловался ещё больше! Мне надоела твоя лень, и поэтому я назначаю тебе ещё один урок в неделю на четыре часа! Сегодня же! Понял меня!? Алексей подавленно кивнул. — Извините, отец, — тихим низким голосом виновато проговорил он. — Я ещё не закончил. Теперь твое опоздание сегодня. Что ты делал полтора часа? Где ты шлялся, объясни мне! Ты должен был быть дома ещё в три тридцать в худшем случае! — Он уже не так сильно кричал, но напористо делал замечания. — Я... — он запнулся, словно не ожидал такого простого вопроса,— Гулял...,— потерянно пролепетал юноша. — Гулял! Вы посмотрите на него, гулял он! Тебе ясно сказано: после всех занятий сразу домой! — он выдохнул и набрал воздух для следующей тирады. — Сначала ты гуляешь, потом прогуливаешь, а потом что, позволь поинтересоваться? Или уже? — он сглотнул от нехватки воздуха и потом резко заговорил тихо, твердо, чеканя каждое слово, проговаривая каждую согласную: — Да ты посмотри на себя. — он скривил лицо, не скрывая отвращения к сыну. — Выглядишь как дешевая куртизанка, только снизошедная от клиента, — фыркнул тот. — Мне противно на тебя смотреть, — массируя кончиками пальцев веки, прошипел отец. — Иди, приведи себя в порядок перед фехтованием, — в усталом приказном тоне велел он, легко махнув на дверь рукой, не поворачиваясь; на послeдок шикнув: — Только попробуешь меня перед Михаилом ещё хоть раз опозорить, я тебя собственными руками придушу, выблядок. — Хорошо, отец... — подавленно, но твердо ответил Ланской, закрывая дверь в его кабинет. От его хорошего настроения и душевного спокойствия не осталось ничего. Глухо отбивая шаги, он прошел к себе в комнату. Через примерно полчаса он уже стоял у входа в зал, где должно было проходить занятие, держа руку над дверной ручкой, не осмеливаясь даже коснуться её. Он раздражённо смотрел на дверь, а через пару секунд всё же молча вошёл, окинув недовольно‑уставшим взглядом преподавателя. Но зрительного контакта с ним он, как обычно, отчаянно избегал. Удовлетворённо и наигранно усмехнувшись, Должанский сделал пару звонких, расслабленных, но грациозных, статных шагов навстречу парню, параллельно, с ядовитой интонацией говоря: — А что это, мы сегодня не в настроении? Выговор получили за своё безответственное поведение? — не переставая улыбаться, он театрально, прикрыв глаза, из стороны в сторону отрицательно покачал головой, цокая. Его интонация через пару мгновений снова окатилась басистыми, протяжными, даже приятными и хриплыми нотками. — А ведь можно было сразу отнестись посерьёзнее и не лениться, а теперь сам виноват. Думать надо было, — разворачиваясь, он словно промурчал. — В начале, правда, ты был и правда хорош. Давай также и сегодня, — ядовито‑язвительно усмехнувшись, он закончил свой монолог, поставив точку словами: — Только сегодня, будь так учтив, продержись подольше. Желательно все четыре часа. Они приступили к занятию. Время шло, в зале стояла гробовая тишина; через приоткрытое на проветривание окно даже были слышны голоса проходящих мимо людей. Казалось, прошла целая вечность, но пока плавно протекали первые двадцать минут. Михаил Алексеевич молча присматривался к каждому действию своего подопечного и сверял с неким эталоном в своей голове. Урок прошёл каторжно тяжело, но в этот раз придраться было и правда не к чему. Только когда настенные часы пробили энное время, отмерив ровно четыре часа, Алексей позволил себе чуть посутулиться, держась левой рукой за левый бок и тяжело дыша. Как только он почувствовал руку Должанского на своём плече, он лёгким жестом скинул её. Вылетев и отстукивая каждый шаг, грациозно дойдя до двери, он непринуждённым жестом потянул за ручку и вылетел из зала. На этот раз один остался Михаил: так и стоя посреди зала, не сдвинувшись с места, он провожал его «голодным», но довольным взглядом.