Траурный Марш

Искать долго не пришлось. Услышав самый узнаваемый в своей жизни смех, он словно по инерции повернул в ту сторону, но, завернув за угол, перед ним предстала не самая приятная для него картина: Ланской стоял в своей манере, оперевшись об стену плечом, с томным, чуть утомлённым, но окрашенным в некую весёлую заинтересованность видом, обсуждал что-то с Эрастом, учившимся на класс младше вышеупомянутых Алексея и Павлоградского, что радовало Анатолия: ведь видеть его лицо ещё и на каждом уроке и слышать его голос ещё чаще он бы уж точно не выдержал. В общем, отношения у них были натянутые. Скорчив недовольное лицо и закатив глаза, цокнув, он четкими, «породистыми» шагами направился к этим двоим. Проходя мимо Эраста, он якобы случайно задел, а если точнее — толкнул того так, что тот пошатнулся, а огонь, горевший в его глазах при беседе с Алексеем, был надменно-сладостно затушён словно пронёсшимся холодным ветром Анатолием. Эраст мельком глянул на даже не обернувшегося ни на пол-оборота Павлоградского то ли отвращённым, то ли раздражённым — этим неоправданным, беззаботным, непринуждённым и лёгким, словно морской бриз, высокомерием. Выражение же лица Ланского, наоборот, словно приобрело некую красочную выразительность; он даже чуть посмеялся с театрального поведения приятеля. Анатолий, остановившись так, что спиной он снова оказался к Эрасту, а плечом чуть касался Ланского, протяжно, почти сквозь зубы, чуть по-лисьи (это выражение он перенял от Жан-Пьера, как-то сам того не замечая), улыбаясь, как-то по-театральному, проговорил: — У нас латынь аж на третьем этаже, будет очень жаль, если мы ещё хоть на минуту тут задержимся... Последние слова он чуть ли не проныл с особым наигранным блаженным и сладостным страданием. Он резко понизил громкость голоса, и все сразу поняли, зачем он сделал логическую паузу именно тут. Отреагировали, правда, по-разному: в Анатолии читались некоторые торжественные нотки победителя и сладость того, что он без какого-либо усилия перетянул внимание Алексея целиком и полностью на себя. Эраст агрессивно, с широко раскрытыми глазами, просто молча наблюдал за этим «представлением» в свою честь и прибывал в шоке от такой открытой наглости и пренебрежения. Алексея всё происходящее забавляло, но никак не удивляло, ибо он уже давно насквозь прочувствовал и привык к вздорной, буйной, лисьей, чувствительной и чувственной натуре любимого приятеля. Концовку своей фразы он проговорил ещё более показательно, чем всё подобное, что он когда-либо говорил вместе взятое: — То это будет просто неприемлемо: опоздать седьмой раз за две недели, — комедийно-разочарованно, чуть цокая, он неодобрительно покачал головой, играя всеми жилками своего лица — Мы ведь благовоспитанные джентльмены, так что, мсье Ланской, будьте так учтивы: одарите меня своим светлым присутствием и станьте моим компаньоном, освещающим мой непростой, тернистый путь по сотне мраморных холодных ступенек прямиком в кабинет латыни. — Он просто распадался и утопал в этой наигранной и торжественной, высмеивающей приторности своих протяжных по-победному слов. Дополняли недосказанную выразительность приглушённый хохот Алексея, возмущённое лицо Эраста, подавляемые смешки и улыбки самого Анатолия. И правда, бросив в след Эраста триумфальную улыбку и, напоследок расплывшись в улыбке до самых ушей, он свернул на лестницу, ведущую прямиком в лекционный зал. Юношей встретила трибуна с подъёмом, и они, не раздумывая, поспешно вскарабкались на самый верх. Лекция тянулась как каторга сильно провинившегося заключённого, по крайней мере для Анатолия. Помимо простого слушания монотонных связок предложений преподавателя, всё это нужно было записать. Делая какие-то поверхностные и, возможно, бессмысленные записи, отдалённо похожие на стенограмму, Анатолий не упускал шанса приглушённым голосом обмениваться с приятелем шутками или саркастическими комментариями по теме и без. Преподаватель будто беспристрастно барабанил свой материал. Он часто ходил поперёк аудитории, моментами незаинтересованно-устало облокачиваясь на всевозможные поверхности и неохотно бегая глазами по своим скучавшим подопечным, и один момент он даже чуть не врезался в стену. Скучно было всем. После утомительных часов, стершегося с лица земли языка, усталость Анатолия как рукой сняло, и он, спеша, сдав конспект, чуть ли не пулей вылетел из класса и помчался вниз по лестнице, лишь иногда цепляясь за перила. Только окончательно слетев вниз по лестнице, Павлоградский заметил отсутствие своего друга. Тот явно не планировал так разгоняться. Поэтому, выдохнув и расслабившись, он незаметно прошмыгнул в фойе за верхней одеждой. Уже в процессе поиска вещей Анатолий услышал нечто, отдалённо похожее на шаги, западнее, со стороны лестницы. Невольно его прошибла стеснительно-кроткая улыбка. По лестнице блаженными, но грациозными шагами спускался Ланской. На согнутой левой руке небрежно висел жакет, рубашка была чуть расстёгнута сверху. Обычный вид Алексея под конец дня. На лице сегодня светилась хитрая, искренняя улыбка. Он до сих пор смеялся, смотря на Анатолия и вспоминая его сегодняшнее очередное представление в коридоре в честь Эраста. Так они вновь, но будто впервые, увиделись. Настроение Анатолия находилось в радостном диапазоне, но скорые слова товарища о музыкальной школе навели лёгкую тоску. В целом всё ближайшее выпускное будущее наводило тоску: экзамены, диплом, церемония выпуска… Душу грело одно: именно сейчас они вдвоём с Алексеем пойдут заниматься музыкой, ключевое слово — вдвоём. Так был шанс, что всё пройдёт хорошо. Какая‑то внутренняя надежда. Стоя у двери к выходу на парадное крыльцо лицея и окидывая собирающегося товарища «поторапливающим» взглядом, брюнет произнёс: — И снова мы, друг мой, идём в музыкальную школу, познавать чудеса подготовки к императорскому экзамену! — как и в прошлый раз с наигранной радостью, а потом, как и тогда, выдохнул, очевидно гиперболизируя свои эмоции. — Я надеюсь, господин Ланской, — он приостановился, — мы повторим успех нашего посещения латыни сегодня, — снова, иронизируя, сказал юноша, как бы шутливо «подгоняя» товарища. Продлевая эти бешения, Ланской с преувеличенной грацией откланялся и, будучи легко подтолкнутым в спину Анатолием, приглушённо смеясь, вышел из здания лицея; за ним вышел и Анатолий, у которого никак не получалось уже отпустить эти кривляния — крепче его держал только хохот. Так они, активно продолжая дуреть и смеяться, чуть ли не падая и поскальзываясь, толкая друг друга в снег, весело дошли до здания консерватории. Прямо перед входом в учреждение Анатолий аккуратно соскреб снег с припорошенного им крыльца и, отойдя назад на пару сотен сантиметров, сформировал снежок и бросил им в товарища. Так он завершил свой путь до консерватории, напоследок получив пару раз в ответ. Детская радость раззадоривала, и вся тоска улетучилась в миг. Уже в здании Павлоградский вновь комично подгонял Ланского. Но в аудитории им потребовалось некоторое время, чтобы наконец уйти от забав и сконцентрироваться. Первые несколько прогонов звучали в унисон с леденящим зимним ветром, залетевшим к ним в открытую оконную раму прямиком с Финского залива. Продолжая гонять одни и те же моменты по несколько раз, они доводили всё до — практически, нет, даже не практически… до идеала, так как в последнее время требования на государственных экзаменах стали только строже. Как обычно, в требования входил дуэт скрипки и фортепиано. По случайному стечению обстоятельств двое друзей поимели удачу играть вдвоём. Дотянув до конца все 4 часа непрерывного музицирования, со спокойной душой оба стремительно вылетели из класса. На этот раз оба были в таком же положительном, ничем не омраченном настроении. Товарищи всё так же хихикали и что‑то обсуждали. Жесты их остались по‑дворянски утонченными. Так как юноши находились в здании музыкального училища, эмоции их были более сдержаны. Вскоре, после того как юноши окончательно нагулялись и разошлись по домам, время уже клонило к часам вечера. На этот раз Ланской мог себе позволить заявиться в такой час, оставшись незамеченным, так как уже в третий раз его дополнительные занятия фехтования по неизвестным причинам отменялись. Но на самом деле его это даже насыщало. Больше всего его настораживало отсутствие лицейского фехтования уже на протяжении практически двух недель, в особенности по причине того, что завтра был назначен экзамен, от которого зависела промежуточная аттестация лицеистов, а экзамен этот никак не мог быть перенесён. ** Ночь для Анатолия пролилась легко и быстро. Алексей же ворочался и никак не мог уснуть, утопая в размышлениях.