«American Bear»

От порта до здания посольства их везли в крытом «Додже» без опознавательных знаков, и всю дорогу Альдо Рейн молчал, уперев тяжелый взгляд в затылок сидящего напротив. А тот улыбался во все зубы. Ганс Ланда, бывший штандартенфюрер СС, а ныне — драгоценный трофей союзного командования, чувствовал себя до неприличия сносно для пленника с ушибом в боку и свежим шрамом, змеившимся из-под повязки на лбу. Он даже насвистывал что-то легкомысленное из Штрауса, пока американский сержант за рулём вежливо не попросил его заткнуть пасть. Ланда лишь из-за врожденного чувства самосохранения, которое и позволило ему дожить до этого утра счёл за благо умолкнуть. Теперь они стояли на ступенях американского посольства, а генерал Фелпс — поджарый, немолодой вояка, с таким лицом, который уже лет двадцать не удивляется ничему, кроме собственной отдышки, — разглядывал пленного с плохо скрываемым профессиональным интересом. — Штандартенфюрер Ланда, — произнес он, рассматривая гостя. — Наслышан о вас. Немец чуть склонил голову — ровно настолько, чтобы жест выглядел светским, а не подобострастным. — Бывший штандартенфюрер, господин генерал. И, прошу вас, просто Ганс. Мы ведь теперь союзники, насколько я понимаю конъюнктуру. Адъютант генерала — молодой капитан с блокнотом в руке — чуть кивнул головой. Альдо Рейн, стоявший за левым плечом Ланды, шумно выдохнул через нос, но благоразумно промолчал. Рядовой Смитсон Ютивич, самый высокий, молодой и наиболее нескладный из всей группы, маялся поодаль. Он никогда прежде не стоял так близко к живому генералу, и его длинные руки, существовавшие отдельно от тела метались по швам, прятались в карманах куртки и выныривали обратно, не находя желанного покоя. Генерал смотрел на человека, из-за которого в парижском кинотеатре навсегда остались лежать их бравые парни. А Ланда стоял здесь — живой, сытый, холеный, в отглаженном мундире без знаков различий, — и заливался как ручной щегол. — Ваша память, мистер Ланда, — генерал покачал головой, когда австриец в третий раз за пять минут поправил его касательно какой-то малозначительной детали из показаний, — воистину феноменальна. Борман, говорите, держал счета в Женеве и Цюрихе? — И в Берне, господин генерал. Три основных и.. если мне не изменяет мой скромный дар, два резервных. Номера я, разумеется, помню. — Восхитительно, — поразился Фелпс и бросил короткий взгляд на адъютанта. Тот уже строчил что-то в своем в блокноте. — Племянник покойного фюрера, — продолжил Ланда с той вкрадчивой интонацией, которая так выводила из себя лейтенанта Рейна, — носил фамилию Хидлер, если по материнской линии, но сам предпочитал представляться Раубалем. Арнольд Раубаль, младший лейтенант саперных войск, взят в плен под Сталинградом. Что касается любовниц господина Геббельса… Он перечислил их поименно — всех, включая одну чешскую актрису, о существовании которой генерал даже не слышал. Фелпс помолчал с минуту, снял очки, протер их темно-синим платочком и после водрузил обратно на нос. — Сколько вам лет, Ланда? — Пятьдесят два, господин генерал. Правда в паспорте, оставшемся где-то в Париже написана была совсем другая дата рождения. Но кто же теперь проверит, если документы, подтверждающие это, остались в сейфе дома. Тем более, какой дурак признается в сорока восьми, когда пятьдесят два звучат куда солиднее? Генерал — человек пожилой, ему приятнее иметь дело с ровесником. А до пенсии Ланда планировал дожить, а не доработать. — Пятьдесят два, — повторил Фелпс с уважением. — Выглядите моложе. Должно быть, секрет в немецкой диете. — Австрийской, — мягко поправил Ланда. Альдо Рейн шагнул вперед, и Ганс движимый тем же древним инстинктом, скользнул на два шага в сторону. — Сэр, — окликнул голос, слишком ровно для человека с таким злым лицом, — разрешите напомнить, что именно этот… австриец… ответственен за смерть четверых моих лучших людей. Фелпс перевел взгляд на лейтенанта. Адъютант перестал писать и поднял удивленный взгляд на присутствующих. Он что-то пропустил? — Лейтенант, — тихо, но отчетливо произнес Смитсон, сам не веря, что открывает рот перед генералом и старшими по званию, — двоих. Сержант Доновитц и рядовой Ульмар. В кинотеатре мы потеряли двоих, а не четверых. Взгляд Рейна упёрся в Смитсона, и тот физически ощутил, как этот взор пригвозджает его к персидскому ковру. — Смитти, — процедил Рейн сквозь сомкнутые зубы, но больше ничего не сказал. Смитсон и так понял: смерть двоих — это провал операции, за который отвечает он, Альдо. А смерть четверых — это злодейство Ланды. Банальная арифметика войны. Смитсон поник и уставился в пол, изучая узор ковровой дорожки. Генерал глухо кашлянул и перевел взгляд на Ланду, стоявшего около стены по левую руку от него. Тому бы промолчать. Ему бы сослаться на усталость, попросить воды и откланяться. Но Ганс Ланда никогда не умел вовремя закрыть рот — его главный талант и его проклятие. — Господин лейтенант, — произнес он с той особой, эротической грацией, с какой скрипач касается смычка паралельно очаровывая своим томным взглядом юную пианистку, — моей вины в смерти этих двоих нет. Позвольте быть откровенным: они могли бы выжить — у них был выбор. Они выбрали путь героев — убить верхушку нацистской партии и умереть самим. Я уважаю этот выбор, но прошу не возлагать его кровавые лавры на мою несчастную голову. Он сделал крошечную паузу — ровно на вдох, — и завершил реплику фразой, которая стоила ему, как выяснилось секунду спустя, очень многого: — Так что не стоит, мой милый лейтенант, вешать на меня еще двоих. Давайте сократим список жертв холокоста. Я не виновен в их смерти. Стало слышно, как ветер за окном терзает флаг на флагштоке. Альдо Рейн не проронил ни слова. Он резво шагнул вперёд, его пальцы впились в короткие, чуть вьющиеся волосы на затылке Ланды — тот дернулся, но слишком поздно, хватка «Апача» была железной. Голова бывшего штандартенфюрера пошла вниз, навстречу безмолвной стене, раз, другой, третий. Последователи глухие, страшно влажные удары, от которых Смитсон вздрогнул и отшатнулся, а адъютант выронил блокнот, а следом и карандаш его, покатился по полу. Стена, минуту назад имевшая невинно кремово-белый оттенок, расцвела алым. Кровь стекала по обоям длинными дорожками. Было в этом что-то красивое — оттенок тосканского кьянти, подумал бы кто-то поэтичный. Но в коридоре посольства, как и в самом кабинете — поэтов увы не жаловали. Рейн удовлетворившись своей работой, разжал пальцы. Тело Ланды мешком осело на некогда чистый ковер. Генерал Фелпс снял очки и устало потер переносицу двумя пальцами. Через несколько минут двое крепких солдат уволокли многострадального нациста прочь из кабинета. — Вы что же творите, лейтенант? — вздохнул генерал, когда дверь за дюжимы «Орлами» закрылась. — Вы понимаете, что вы наделали? — Усмирил пленного при попытке вербального неповиновения, к тому же он меня выбесил, сэр, — чеканно отрапортовал Рейн. — Он тут не пленный, он наш актив! Мне плевать, как он вас выбесил! Вы, лейтенант, только что размозжили голову ценнейшему источнику разведданных о стену! Скажите, это у вас всегда так — когда кто-то вас… бесит, вы портите казенное имущество? — Он отрицал свое причастие к холокосту, сэр. Он сказал… — Я слышал, что он сказал, — Фелпс повысил голос, но тут же зашелся кашлем. Адъютант метнулся к нему, но генерал отмахнулся. — Я слышал. И я вам говорю: еще раз тронете пленного без моего прямого приказа, и я лично прослежу, чтобы вы чистили картошку на какой-нибудь забытой богом базе в Алеутских островах до конца войны. Поняли? — Так точно, сэр. — Что — «так точно»?! — Понял, сэр. Это нацистское чудо больше не трогать. Смитсон, все это время стоявший ни жив, ни мёртв подал голос. — Сэр, лейтенант Рейн еще в грузовике предупреждал… — Ютивич осекся, запоздало осознав, что язык его — враг его. Генерал устремил на него обескураженный взгляд. — Предупреждал о чем, рядовой? Смитсон сглотнул. Горло у него сейчас стало сухим, как наждачная бумага. — Он сказал мистеру Ланде, что если тот будет скулить из-за боли в ране, пока мы едем сюда, то он его трахнет. Убийственный взгляд генерала метнулся к Рейну. — Это правда, лейтенант? Рейн посмотрел на Смитсона и выразительно показал жест удушение вокруг своего горла, ясно давая понять что с рядовым станет, когда они выйдут. Потом удостоил генерала хмурым взглядом. — Это была мотивационная фигура речи, сэр. Для поддержания дисциплины. — Ах, дисциплины? — передразнил Фелпс. — Поведайте, какая может быть мотивационная фигура речи, путем угрозы изнасилованием среди пленных нацистов? Он потер виски с театральным вздохом. — Смитсон. — Да, сэр. — Вы очень вовремя сообщили, рядовой. — Генерал говорил это без сарказма, но до того устало, что Ютивичу свело правую половину лица. — Я учту. Рейн сквозь зубы, не глядя на Смитсона, процедил: — А я учту, рядовой, что именно и как скоро окажется у тебя в- Телефонная трель перекрыла угрозу. Адъютант схватил трубку, выслушал звонившего, энергично закивал и прикрыл микрофон ладонью. — Сэр, это из госпиталя. Доктор Хирш. По поводу… — он кивнул на кровавый след где раньше было тело на ковре. Фелпс подошёл к телефону, беря трубку из молодых рук. — Говорите. Он слушал доктора с серьезным лицом, затем попрощался и повернулся к ожидающим. — Ланда без сознания. Кровопотеря сильная — старый шрам открылся, плюс свежие раны. Подозрение на сотрясение мозга, возможно перелом черепа. Швы наложили, капельницу поставили. Доктор Хирш говорит, состояние стабильно тяжелое. Стресс, истощение, общая картина — ужас. Но жить будет. Он посмотрел на разукрашенную стену, на ковер перепачканные тем же алым, на бледного Смитсона, на мрачного Рейна. — Доктор Хирш, — продолжил генерал, — мой личный врач. У него есть знакомые в госпитале, которые не задают вопросов. Ланду оформили без документов — благо, в сознание он не приходил и возражать не мог. Фелпс шагнул к Рейну. Они были почти одного роста, но сейчас генерал казался выше. — Когда он придет в себя — а он придет, лейтенант, потому что этот сукин сын живуч как таракан, — к нему приставят военных. Для охраны, для допросов, для протокола. Но, лейтенант… Он положил руку Рейну на плечо. Не сильно. Почти по-отечески. — Я позабочусь, чтобы это были не вы. Вы оба — подальше от госпиталя, пока я не решу, что делать с этой катастрофой, особенно ты лейтенант. Ясно? — Так точно, сэр. — Смитсон? — Так точно, сэр, — выдохнул тот. Генерал кивнул и направился к двери, бросив адъютанту на ходу: — Вызовите кого-нибудь, чтобы отмыли это безобразие. И найдите мне выпить. Рейн посмотрел на закрывшуюся дверь. — Смитти, — сказал он, не оборачиваясь. — Да, Альдо? — Если еще раз вякнешь про то, что я говорил в грузовике… — Вы меня убьете? — Нет, Смитти. Я с выражением прочитаю вслух ВСЁ твое личное дело при тебе и твоей маме. Там есть пара абзацев, от которых ты захочешь провалиться сквозь землю быстрее, чем этот ублюдок. Смитсон снова уставился в пол. Где-то вдалеке, за стенами посольства, равнодушно к чужим бедам шумел город.