Репродукция

      Хёнджин оказывается у квартиры Феликса уже через полчаса после объявления о новом Указе Центра. Омега долго, очень долго возится с замком — хочется сорвать проклятую дверь с петель и обнять, укутать, защитить, спрятать, но дверь наконец-то открывается и Хёнджин врезается в дрожащий цветочный запах. И хотя Феликс смотрит на друга безжизненным взглядом, его пальцы мелко подрагивают — значит, уже слышал.       — Ты в ужасе, — тихо констатирует Хёнджин. Феликс кивает. — Я тоже.       От его феромонов альфы сейчас никакой помощи: он тоже пропитан паникой. Очередной Указ, провозглашённый помочь населению, стал очередной петлёй, удушающей это население с упорством убийцы. И всё равно Хёнджин тянет руки, вжимает Феликса в себя и пытается дышать ровнее — хотя бы ради омеги. Он в куда худшем положении, чем альфа.       Феликс в его объятиях растекается лужицей: он обмякает, будто ноги его не держат, обвивает шею руками и доверчивым щеночком тычется в пахучую железу, ища успокоения, которого нет и не будет. Знакомый запах даст ему лишь точку опоры в рушащемся мире — Хёнджин это хорошо понимает, потому что и сам ищет такую точку в привычных феромонах.       Покой они точно не найдут — его отняли полчаса назад.

***

      Феликса прорывает спустя два дня, когда первый шок наконец отступает. Изо рта будто пробку выдернули — слова сыплются из него и сыплются, совсем без остановки.       — Я не смогу, Джинни, — судорожно шепчет он. — Я не представляю, как я смогу.       Он снова кутается в объятия — это его личный плед, знакомый почти с самого детства и потому родной. Или, скорее, подушка: Хёнджин позволяет Феликсу улечься на себя и снова вжаться носом в шею — туда, где запах сильнее всего. Это единственное, что не даёт Феликсу совсем выжить из ума — знакомый безопасный запах, напоминающий, что не все в мире ненавидят его. Хотя иногда Феликс уверен, что это именно так: все его ненавидят. Все ненавидят всех.       Пока он был ребёнком, его не сильно волновали Указы Центра. Он замечал хмурые лица родителей, когда в новостях говорили об очередном повелении, и чувствовал напряжение в их феромонах, но был ещё слишком мал, чтобы что-то осознавать. Однако со временем слово Указ и над ним получило свою власть: постоянно наблюдая нервозность родителей, Феликс закономерно впитал её. А окончательно он проснулся, когда достиг Дееспособности.       А уже через месяц ему будет двадцать. Через месяц все Указы Центра будут распространяться и на него. И в первую очередь — этот проклятый Указ о Репродукции, принятый два дня назад.       — Я не готов сейчас к детям, — он по-прежнему отчаянно сыплет словами. — И через год не буду готов. Я хочу доучиться, хочу работать. И я не хочу… — голос срывается, и Феликс жмурится, пряча горящие щёки у Хёнджина в плече. — С каким-то незнакомым альфой… Повезёт, если ему хватит такта быть осторожным. А если нет?! Если это будет какой-то псих, которому только швырни слабого омегу, и он…       В лёгкие ударяет резкий взрыв чужих феромонов, и Феликс издаёт жалобный звук, похожий на писк, когда его крепко стискивают в объятиях. Дышать тяжело, запах Хёнджина горчит и давит, хочется распахнуть окно и глотнуть уличной прохлады.       — Я не позволю этому случиться, Феликс.       У Феликса хватает сил лишь на горькую усмешку. Указам Центра ничто не помеха, тем более они: какой-то альфа и его жалкий друг-омега.

***

      —…в Государстве требуется принятие неотложных мер для улучшения демографической ситуации. Решение проблемы демографической ситуации будет осуществляться по нескольким направлениям. Первое — обязательное прохождение процедуры Репродукции всеми альфами и омегами, достигшими совершеннолетнего возраста, в течение года…       Хёнджину смертельно хочется заткнуть уши, чтобы не слушать текст Указа в сотый раз. Мистер Ким — бета, преподающий право — читает его, совсем не скрывая восторга, и от этого только хуже. Они раскладывают распоряжение Центра по полочкам второе занятие, и единственная причина, по которой Хёнджин ещё не сбежал, — Феликс. Ради него он сидит и проживает законодательную мясорубку снова и снова — вдруг получится найти какую-то маленькую лазейку?       —…за исключением граждан, состоящих в браке, а также лиц с критически низким уровнем фертильности. Состоящие в браке граждане раз в год обязаны проходить осмотр у репродуктолога…       Хёнджин срывается с места, едва слышит звонок, и уже через пару минут ловит Феликса в соседнем корпусе — тот лишь ойкает, но податливо семенит за ним, пока Хёнджин тянет омегу в небольшой приуниверситетский парк, подальше от студентов и преподавателей.       Быстро втянув носом воздух и убедившись, что он чист от постороннего присутствия, Хёнджин выпаливает:       — Мы можем заключить брак.       — Мы можем… — Феликс пытается отдышаться после устроенной пробежки, — что? — и смотрит на Хёнджина, озадаченно хлопая ресницами.       — Альфы и омеги, состоящие в браке, освобождаются от процедуры Репродукции, — повторяет Хёнджин услышанное. — Мы уже два занятия разбираем этот Указ на занятиях Кима, я его вдоль и поперёк прочитал. Избежать Репродукции можно, если заключить брак.       Во взгляде Феликса медленно разгорается осознание услышанных слов, но несколько мучительных секунд он продолжает молчать. Хёнджин от волнения сглатывает собственное сердце куда-то вниз, к земле — и даже там оно бешено колотится.       — Ты предлагаешь… — Феликс снова замолкает, так и не решаясь произнести шальную мысль друга вслух. Хёнджин берёт этот труд на себя:       — Да. Предлагаю тебе заключить брак.       Порыв осеннего ветра доносит до Хёнджина феромоны — слабые, едва пробивающиеся из-под пластыря, но всё равно дрожащие.       — Тебе не придётся проходить через Репродукцию, — повторяет Хёнджин, предчувствуя что-то плохое. — Сможешь продолжить учёбу и выйти на работу, как и хотел. Раз в год нужно будет проверяться у репродуктолога, но это ерунда по сравнению с тем, что тебе грозит.       — Хёнджин, я не могу, — Феликс неуверенно качает головой, глядя на него невозможно блестящими глазами. — Брак не расторгнуть, ты ведь знаешь. Ты на всю жизнь привяжешь себя ко мне, ты не сможешь быть с любимым омегой, когда встретишь его. Я не могу так с тобой поступить! Не могу лишить тебя права выбора, это несправедливо! — восклицает Феликс, но тут же в панике оглядывается: за такие разговоры у них могут быть огромные проблемы. — Ты не должен жертвовать собой из-за меня, — он снова поднимает на него взгляд.       — Феликс, — Хёнджин отчаянно хватает его за руку, — это не жертва, а хоть какой-то шанс на спасение. И для тебя, и для меня. Тебе не придётся… — он давится словами, чтобы не озвучивать аморальную обязанность, возложенную на омегу проклятым Указом. — С чужим альфой против воли. А я не трону тебя, обещаю.       Ладонь невольно сжимается крепче, и Феликс едва заметно дёргается от болезненной хватки, но не вырывается.       — Но брак со мной будет помехой! — снова возражает он. — Сейчас, может, и нет, но в будущем… Когда ты полюбишь омегу… Думаешь, я смогу жить, зная, что мешаю тебе?       Хёнджин хочет было возразить, но боится напугать Феликса ещё больше.       — Думаешь, смогу я? — спрашивает он вместо этого. — Я тоже должен буду пройти Репродукцию, Феликс. Взять омегу против воли — как я должен это сделать?! — отчаяние топит Хёнджина в секунду, и ему кажется, что ладонь Феликса — единственная соломинка, держащая на плаву. — Стать узаконенным насильником — вот чего требует Указ от меня! Как я буду жить после этого? Совершать насилие и знать, что кто-то… делает это с тобой?       Кажется, эмоции Феликса немного сдают позиции. В глазах уже не отчаяние и не паника — только жалость, глубокая и обжигающая. Она проливается тёплым прикосновением свободной ладони, когда Феликс болезненно-ласково поглаживает его костяшки.       — Прости, Джинни, я совсем забыл про это, — бормочет он виновато. — Оба мы в ужасном положении, да? — по веснушчатым щекам скатываются слёзы, и он давится воздухом. — Как же это всё отвратительно, — пугающий истерический смех вырывается из его горла. — Мы для них просто лабораторные крысы. Скот, который нужно скрещивать.       Хёнджин тянет трясущегося Феликса в объятия и поспешно оглядывается: вокруг по-прежнему никого, воздух чист: все на занятиях.       — У тебя ещё есть время, — шепчет он в макушку. — Просто подумай. Я не буду настаивать, но это кажется мне единственным спасением.       Феликс цепляется за его худи, пока смех смешивается с рыданиями.

***

      Ежегодный студенческий медосмотр настигает Феликса спустя пару недель после дня рождения — самого скорбного и безрадостного дня рождения в его жизни. Вот уже две недели он просыпается и ждёт, трясётся в ожидании, когда же всемогущему Центру попадётся на глаза его анкета с последними медицинскими анализами — вместе с анализами какого-нибудь… альфы. Подходящего ему по всем биологическим параметрам.       — Документы.       Феликс послушно вручает очередному врачу ворох бумаг, с которым хмуро бродит по кабинетам всё утро, и надеется лишь на то, что руки не сильно трясутся. Этот очередной врач — последний в списке. Феликс намеренно оставил его на финал: пытался надышаться перед смертью.       Репродуктолог.       Кажется, он дрожит так, что коленки бьются друг о друга.       Омега за столом не выглядит угрожающе: обычная дама среднего возраста, в довольно стильных очках и с мерцающими серёжками в ушах — Феликса они слепят. Она равнодушно заполняет бумаги, затем так же равнодушно проводит осмотр, равнодушно задаёт дежурные вопросы и равнодушно что-то строчит на листах. Каждая секунда — как пытка, но Феликса немного утешает мысль, что он всё ближе к её окончанию.              Одеваясь, Феликс не сразу справляется с молнией на джинсах: руки дрожат. Но в итоге, выдохнув, он уже готов протянуть ладонь за бумагами, сдать их главному врачу и сбежать подальше — домой, спрятаться в стенах, укрыться от мира, от изучающих глаз, сканирующих все части его тела снаружи и изнутри. Готов сбежать, как вдруг омега спрашивает:       — Сколько вам полных лет?       Феликс холодеет внутри. Если он соврёт… Какова вероятность, что квалифицированный специалист плох в математике?       — Двадцать, — всё-таки сдавленно отвечает он.       — 15 сентября… — бормочет омега, глядя в его бумаги. — Получается, вы стали совершеннолетним пару недель назад?       — Да.       — Минутку.       Репродуктолог хмурится и разворачивается к компьютеру. Три щелчка мышкой, затем клавиатура издевательски клацает несколько раз, и все эти клац складываются в два слова: Ли Феликс, грохает клавиша Enter, и вот омега говорит:       — Вам ещё не назначили дату Репродукции, верно? — и смотрит на него из-за стёкол так, будто он мышь на витрине зоомагазина.       Феликс, сглотнув, кивает.       — Не успели, я полагаю, — с пониманием произносит омега, а Феликс про себя молится, чтобы ей не пришло в голову эту процедуру ускорять. — Я поставлю вас в очередь на подбор альфы. Сложно судить, пока нет результатов всех анализов, но предварительный осмотр говорит о высокой фертильности. Регулярный цикл, идеальные прошлогодние анализы, отсутствие хронических…       В глазах начинает темнеть, и Феликс отчаянно хватается за спинку стула, с которого только что встал. Бормотание омеги растворяется в фоне, пока из темноты проступают картинки его ближайшего, до тошноты обозримого будущего. Воображение услужливо рисует самые страшные — и потому самые вероятные — сценарии Репродукции, его личного ада.       Холодный процедурный кабинет с операционным освещением. Чужой, совершенно незнакомый альфа. Грубые тяжёлые руки, душащие агрессивные феромоны, давящий вес превосходящего тела… И, конечно, камера видеонаблюдения, через холодный глаз которой Центр будет пристально следить, чтобы альфа и омега не смели ослушаться Указа.       Феликс не сомневается, что подходящий ему биологически альфа будет груб, жаден и агрессивен. Феликс невезучий, до нелепости неудачливый омега. Ему просто не может достаться кто-то осторожный и понимающий. Это будет пытка, унижающая, болезненная, отвратительная пытка.       —… вероятно, уже в следующую течку, — проступает из мрака голос репродуктолога.       Бешено стучащее сердце давит на лёгкие, и Феликс изо всех сил старается не задохнуться от ужаса. Паника вытесняет из головы всё: все аргументы, все нормы приличия, остаётся лишь один спасательный круг — за него-то Феликс и хватается.       — Не нужно, — тихо говорит он. Его голос звучит так жалко и умоляюще, что ему кажется — омега прямо сейчас вызовет надзирателей из Центра, и они утащат его туда, откуда никто ещё не вернулся.       — Нужно, — спокойно возражает она вместо этого. — Вы достигли совершеннолетия, и по новому Указу…       — Я знаю, — Феликс перебивает, лишь бы не слышать этот проклятый Указ ещё раз. — Просто у меня уже есть альфа, — говорит он и заставляет себя поднять взгляд, чтобы не выглядеть совсем уж жалко.       — В системе не указано, что вы в браке, — омега тут же проверяет электронные строчки пытливым взглядом.       — Да, мы… не успели ещё, — оправдывается Феликс. — Он только-только сделал мне предложение, — взгляд соскальзывает на чужие пальцы: на безымянном кольцо. У этой омеги тоже есть альфа — Репродукция ей не грозит.       — Имя вашего альфы? — омега поднимает взгляд, а её руки зависают над клавиатурой, готовые занести новые данные в систему.       — Хван Хёнджин, — произносит Феликс, чувствуя, что куда-то проваливается.

***

      Судьба — или кто-то из Центра — ставит их последними в очередь на заключение брака. Они тихо и почти неподвижно сидят в комнате ожидания — как на вокзале, куда всё никак не может доехать поезд.       Пары вызывают по очереди. Хёнджин и Феликс пришли, когда в помещении было ещё пять пар, и вот теперь уходят предпоследние альфа и омега. Они следующие.       После ухода последних перешёптывающихся голосов тишина повисает такая густая, что в ней можно завязнуть. Только Феликс нервно постукивает пяткой по полу, зажав ладони между коленями. У них ещё около десяти минут (Хёнджин давно посчитал), и смотреть на то, как Феликс сходит с ума, сил больше нет.       — Нервничаешь? — задаёт Хёнджин глупый вопрос.       — Да, — честно кивает Феликс. — Как думаешь, — он поднимает взгляд, — они могут догадаться? Мы не очень-то похожи на счастливую пару, — нервно усмехнувшись, Феликс поджимает губы.       — Им всё равно, Феликс, — утешающе произносит Хёнджин. — За сегодня они заключили полсотни браков. Мы для них просто последний рывок перед ужином, никто даже наших лиц не запомнит. Не переживай.       Печальный вздох колышет белые прядки, болтающиеся у Феликса перед носом. Он снова отворачивает взгляд в пол.       — Не могу отделаться от ощущения, что это ненормально. Не должно так быть.       Феликс не комментирует брошенную фразу, но Хёнджин и без того прекрасно понимает, о чём он: альфы и омеги не должны заключать фиктивные браки, чтобы спастись от легализованного насилия. Это жутко несправедливо и нечестно — ставить людей перед подобным выбором.       — Хэй, — Хёнджин перехватывает одну из крохотных ладоней и мягко сжимает в своей. — Я знаю, что ты мечтал не о такой церемонии. Я бы тоже хотел, чтобы всё было не так. Хотел бы видеть тебя рядом с достойным альфой, счастливым, с широкой улыбкой, с причёской и с влюблённым взглядом, — злость на мирскую несправедливость клокочет в крови, и Хёнджин делает глубокий вдох: нельзя закипеть прямо на собственной брачной церемонии. — Мне жаль, что всё… вот такое.       — Ты не виноват, я ведь понимаю, — Феликс отвечает на касание, ласково поглаживая ему костяшки. Он снова скользит взглядом наверх, но застревает где-то у Хёнджина на шее — смотрит долго, пытливо, почти изучающе. Кожу под его взором начинает жечь. — Мы ведь… — Феликс запинается, вдруг осознав, и его глаза округляются. — Джинни, мы же должны будем поставить друг другу метки? — краска стремительно сходит с веснушчатых щёк.       — Да.       Феликс всё ещё сверлит взглядом нужную точку и вдруг осторожно тянет свободную руку — касается кончиками пальцев, будто проверяет материал на прочность.       — Не представляю, как я смогу, — признаётся он шёпотом, поднимая испуганный взгляд.       — Ты кусал меня миллион раз в детстве, — напоминает Хёнджин с усмешкой. — Делай всё то же самое, только выпусти клыки.       — Балда, — фырчит Феликс, но приём срабатывает: он тоже немного усмехается от глупого сравнения. — Больно будет, наверное.       — Всего пару секунд.       — Как комарик укусил?       — Вроде того, — Хёнджин улыбается и тянет руку тоже: ладонь опускается Феликсу на макушку. Хочется потрепать по голове, хотя бы погладить, но причёску портить жалко: волосы юноши украшает всего лишь мальвинка, но даже она смотрится мило. И почти празднично — маленький отголосок того, чем на самом деле должна быть предстоящая им церемония.       Они оба, конечно, оделись чуть менее буднично — всё-таки официальное мероприятие, которое будет запротоколировано всеми способами. Брючный костюм Феликса на фоне мрачных стен сверкает голубизной, и Хёнджин не может отделаться от чувства, что он со своими тёмными оттенками сливается с пространством.       — Ладно, с укусом я справлюсь, — кивает Феликс. — Наверное, справлюсь. Но я же и целоваться не умею, помнишь?       — Сам виноват. Не надо было тогда отказываться играть в Бутылочку.       Смешок всё-таки срывается, и Феликс шлёпает его по плечу — совсем не больно.       — Я серьёзно, — говорит он. — Я понятия не имею, как это. Обслюнявлю тебе подбородок, будешь на фотографии очень красивым.       — Феликс, расслабься, — Хёнджин улыбается, игнорируя наковальню в груди. — Это же официальная церемония. Достаточно клюнуть друг друга плотно сжатыми губами.       — А вдруг я промахнусь? Попаду в нос или…       — Хван Хёнджин и Ли Феликс, — торжественно объявляет бета, вдруг возникший у входа.       Всю игривость с Феликса тут же сдувает — будто пыль смахнули, и наружу проступают острые очертания его нервозности и страха. На секунду Хёнджину кажется, что друг передумал, и вот прямо сейчас оттолкнёт этого бету, выбежит из здания и будет бежать долго-долго — пока силы не кончатся.       Хёнджин подбадривающе берёт его за руку и поднимается со скамьи. Феликс послушно тянется за ним, вцепившись в его ладонь как в единственную реальную вещь в этом мире. Шагая с ним к залу, Хёнджин впервые ощущает, насколько нервничает он сам.              Церемония откладывается в памяти смутными вспышками. Голос беты зудит где-то на заднем плане: как будто стиральная машинка работает или кто-то косит газон под окнами. Зато в сознании отпечатывается запах: заключающим брак запрещено использовать на церемонии пластыри, и знакомый цветочный аромат забивает лёгкие звенящим волнением — почти паникой. Хёнджин не запоминает ни слова из торжественной речи, совершенно не помнит клятв, которые они произносили, но это и неважно. Важно то, что в какой-то момент перед глазами появляется бледный и взволнованный Феликс с искусанными в кровь губами и смотрит так, будто его лихорадит.       Наверное, если бы Феликс решился в этот миг сбежать, Хёнджин не стал бы удерживать. Принудить лучшего друга к браку — сомнительная авантюра. Сам он удержался на месте одной мыслью: они делают это ради спасения самих себя от насилия. И однажды, когда мир станет свободнее и справедливее, если Феликс захочет уйти и связать жизнь с другим альфой — Хёнджин будет рад за него и, конечно, отпустит.       А пока — метка.       Право первого укуса у альфы. Хёнджин осторожно наклоняется вперёд, и с каждым сантиметром Феликс трясётся всё сильнее.       — Помни: как комар укусит, — тихо напоминает Хёнджин ему на ухо. Он выпускает чуть больше феромонов, чтобы хоть немного успокоить омегу, и впервые за день радуется, что на нём нет пластыря. Феликс перестаёт дрожать так сильно и едва слышно отвечает:       — Давай.       От тихого вскрика знакомого голоса внутри что-то обрывается. Капли чужой крови оседают металлическим привкусом, и Хёнджин позволяет себе страшную вольность — осторожно проводит по ранкам языком: он слышал, что это помогает смягчить боль.       — Твоя очередь, — он выпрямляется и смотрит Феликсу в глаза. Он боится найти там злость, тоску, сожаление о случившемся, но ничего подобного в родном взгляде нет. Феликс вообще не смотрит на него: его глаза уже отыскали нужную точку. Он неуверенно подаётся вперёд, на несколько секунд замирает, обжигая шею неровным дыханием, а потом кожу всё-таки пронзает уколами — Хёнджин вздрагивает, но не издаёт почти ни звука. С губ срывается только тихий вздох, когда он… ощущает. Как будто кто-то протягивает нить от его метки к метке Феликса — кто-то невидимый связывает их навсегда.

***

      По правилам омега после заключения брака должен переехать к альфе. Все необходимые вещи Феликса были перевезены к Хёнджину заранее, так что после церемонии им остаётся только сесть в такси и молча делать вид, что ничего сверхъестественного не произошло.       Делать вид безумно сложно хотя бы потому, что свежие следы на коже всё ещё саднят, и Феликс сам не замечает, как несколько раз проводит по своей метке пальцами — убедиться, что она реальна, а брак — не плод его воображения. В очередной раз ощутив засохшую кровь, Феликс вдруг вспоминает: взорвавшаяся на коже боль от укуса, а затем… зализывание раны. Он знает, что это помогает, и Хёнджин наверняка сделал это из желания облегчить его боль, но всё равно…       Ох, да они знакомы миллион лет. Они в детстве ели одной ложкой, менялись одеждой, постоянно кусались, а теперь пьют из одной бутылки и чмокают друг друга в макушки и щёки на каждый повод. Так почему теперь… Это ощущается иначе? Откуда эта резко возникшая интимность в укусах и дружеских чмоках?       Может ли поставленная метка что-то изменить между ними?       Когда до нужного дома остаётся два поворота, внутри снова копится волнение. Феликс цепляется взглядом за пролетающие мимо дома, будто это может оттянуть момент, но мысли всё равно летят быстрее машины. А точнее — одна-единственная мысль, ледяная и обескураживающая: у них ведь сегодня первая ночь. Хёнджин обещал, что не тронет его, и Феликс безоговорочно верит ему, но что-то во всём этом всё равно его волнует.       Дом Хёнджина ему уже давно как родной. Им случалось жить вместе неделями во время школьных каникул: двухэтажный дом вмещал неугомонных подростков гораздо легче, чем небольшая двушка семьи Ли. А с тех пор, как отец и папа Хёнджина были вынуждены переехать в консульство (Центр всегда настаивает, чтобы дипломатические сотрудники жили в особой зоне — под особым присмотром), их ночёвки с просмотром глупых фильмов стали обязательным атрибутом каждой недели. Феликс знает в доме Хвана каждый угол, каждую полку, каждую вазочку и штору. Комнату Хёнджина — лучше всего.       — Я постелил тебе в гостевой, — говорит Хёнджин, пока они моют руки. Феликс замирает, но вода продолжает бить его по ладоням.       — Мы разве… не вместе будем? — спрашивает Феликс. По скулам ползёт неприятный жар от двусмысленности вопроса, холодная вода жжёт кисти рук, и Феликс думает, что выглядит как нелепый комнатный фонтанчик. Но ведь и ситуация нелепа. У них за спиной миллион совместных ночёвок: сны в облипку, общие одеяла, полуночные игры в приставку и тихие разговоры у ночника. Откуда эта дурацкая неловкость?       — Раз уж ты здесь надолго, подумал, что тебе не помешает личное пространство, — Хёнджин тепло улыбается, но Феликс чувствует натянутость. — У всех должен быть свой уголок, так? Комната будет только в твоём распоряжении. Можешь обустроить, как хочешь.       Феликс мысленно чертыхается: Хёнджин просто о нём позаботился — как и всегда. Ничего такого.       — Спасибо.       Совместно-раздельный быт складывается медленно, но всё же складывается.       В конце первой недели они наконец-то стыкуют утренние графики: Феликс подскакивает от первого же будильника и бежит в душ, пока Хёнджин сражается с будильниками от первого до десятого; когда до своего душа добирается Хван, Феликс уже настраивает кофемашину; за час они успевают собраться каждый в своём темпе — и отправляются на учёбу.       Через месяц как-то сами собой делятся обязанности: Феликс с удовольствием поддерживает в доме чистоту (то пробежится тряпкой по полкам, то помоет пол в гостиной), а Хёнджин с горящими глазами организует им каждый приём пищи.       Через два месяца Феликсу кажется, что он окончательно привык. Комната наконец-то приобрела характер: это больше не типовая гостевая, а действительно его комната: с его вещами, разложенными в шкафу по строгой системе, с его мягкими игрушками на столе, с его любимыми книгами в стеллаже и даже с парочкой его стикеров, налепленных на рандомные поверхности.       Даже неловкость, витавшая в атмосфере первые дни после церемонии, почти тает. Метка больше не саднит, и Феликс бы совсем забыл о её наличии, если бы не это странное ощущение привязанности, будто кто-то повязал ему на запястье нить, другой конец которой зацепили за Хёнджина. Феликсу кажется, что раньше, до церемонии, он не был так зависим от чьего-то запаха. Хвойный аромат Хвана всегда приносил ему покой и защиту, но теперь… Всё утроилось.       Между ними определённо что-то поменялось. Былую лёгкость и непринуждённость будто подменили: теперь вместо них равновесие и чувство покоя. А когда Феликс осознаёт, что он действительно избежал Репродукции, то даже немного смеётся — не счастливо, но с облегчением. Ведь на самом деле избежал: Хёнджин держит своё обещание и не прикасается к нему. На вкус Феликса — даже перебарщивает, потому что прикосновения пропадают совсем. Все их дружеские объятия, невесомые поцелуи в макушку, сцепленные ладони — всё куда-то ушло. Феликс не хочет признавать, что между ними так и повис этот призрак брачной церемонии, и легко убеждает сам себя, что его всё устраивает.       А потом у него начинается течка.

***

      Хёнджин проходил через это не раз: наверное, 90% течек Феликса он провёл рядом с ним. В такие дни тихий Феликс обычно становился раздражительным, на всех рычал и никого не подпускал к себе, и лишь Хёнджину удавалось понимать его с полуслова. Он чувствовал, когда нужно заткнуться и просто делиться успокаивающими феромонами; чувствовал, когда требуется отвлечь ненавязчивым разговором; чувствовал, когда надо принести побольше сладостей — малейшее изменение в феромонах Феликса он улавливал как чуткий локатор и понимал, как действовать.       Но в этот раз с самого начала что-то пошло не так. Он впервые не понимает, как ему действовать.       — Не приближайся ко мне! — рычит Феликс, ощетинившись и встав в защитную позу. Он нервно глотает губами воздух, метает взглядом молнии и напряжён каждой клеткой тела, будто всерьёз полезет драться, если Хёнжин сделает хоть шаг.       Слова Феликса совершенно излишни: Хёнджин с первого же рыка остолбенел на пороге комнаты, так и не решившись нарушить чужие границы, хотя стоять на месте никогда ещё не было так трудно. Теперь, когда на них метки, инстинкты тянут его к Феликсу сильнее, чем когда-либо. Его омега в течке, он слаб, взвинчен, ему больно и тяжело — альфе хочется привычно укутать его в объятия, окружить феромонами и успокоить. Так же, как он делал всегда.       Что изменилось? Почему Феликс не хочет подпускать его к себе?       — Феликс, ты помнишь, что я тебе говорил? — осторожно спрашивает он, непроизвольно выставляя руки в защитном жесте. — Я не трону тебя. Просто позволь быть рядом, как я был всегда. От феромонов альфы тебе станет легче.       Феликс на его слова скалится, как загнанный в угол зверь. В цветочную сладость, окутавшую комнату, вмешивается горечь — злая, отчаянная, дрожащая.       — Я справлюсь! — рычит он наконец. — Уходи, Хёнджин. Пожалуйста, — добавляет он надрывающимся голосом.       — Я уйду, я просто не понимаю, в чём дело, — беспомощно кивает Хёнджин. — Скажи, как я могу тебе помочь. Что сделать, чтобы тебе стало легче?       — Уйти! Ты можешь уйти! — голос Феликса повышается, а сам он уже не просто дрожит, а натурально трясётся, прожигая Хёнджина взглядом.       — Ладно, хорошо, — поспешно соглашается Хёнджин. Кажется, Феликсу совсем плохо. — Я ухожу, Феликс, ухожу. Только успокойся. Если тебе что-то понадобится — скажи или напиши, я сделаю, ладно? — наверное, у него глупый умоляющий взгляд, но Хёнджин слишком взволнован, чтобы думать об этом. — Прости, если сделал что-то не так.       — Да не в тебе дело! — восклицает Феликс. Он опускает лицо в ладони и сжимается, будто хочет исчезнуть. — Просто уйди, я прошу тебя. Вся эта твоя забота, твои феромоны, само твоё присутствие… Мне только хуже от этого, — голос звучит приглушённо и так отчаянно, что сердце Хёнджина болезненно сжимается. Он чувствует себя самым бестолковым в мире альфой, от которого никакой пользы. Феликс, его Феликс в крайне уязвимом положении, а он ничего не может сделать. — И эта дурацкая метка… У меня будто угли раскалённые на коже! И чем ты ближе, тем хуже!       Хёнджин бормочет что-то невнятное и осторожно покидает комнату, прикрывая за собой дверь. В коридоре запах Феликса давит уже не так сильно — он постепенно трезвеет, а мозг сразу же начинает искать решение. Феликс не хочет, чтобы он приближался, — значит, он не приблизится. Но и бросить его в четырёх стенах без помощи Хёнджин не может.       Доставка приезжает через час. Ещё через час духовка пищит, извещая, что брауни готовы. Хёнджин открывает окно, чтобы выпустить из кухни жар, и надеется, что аромат любимого лакомства до Феликса ещё не добрался. Он аккуратно упаковывает пирожные в контейнер, наполняет термос горячим травяным чаем, но, прежде чем отнести всё это, заходит в свою комнату.       Даже здесь стены пропитались сладким цветочным ароматом: комната Феликса всего через две двери. У Хёнджина от концентрации феромонов немного кружится голова, и он вынужден пару минут сидеть на кровати, чтобы просто прийти в себя. Метка на коже горит, и от этого не становится легче: хочется распахнуть окно, чтобы прохладный воздух окутал пространство, а дурманящие феромоны выветрились.       Кажется, Феликс сравнил это с горящими углями на коже? Хёнджин начинает понимать, что он имел в виду.       Вот что изменилось, вот почему Феликс такой, вот почему не подпускает его к себе — на них стоят метки, и это в разы усиливает инстинкты. Может, Феликс и не Хёнджина боялся вовсе, а… самого себя?       Хёнджин выдыхает. По крайней мере, один из них не сражается сейчас с бушующими гормонами. Значит, он и должен проявить сознательность. Реальность проста: там, через две стены, его Феликс изнывает от собственной физиологии, совсем один, без какой-либо помощи.       Хёнджин оставляет брауни, чай и упаковку обезболивающих на полу рядом с дверью. Там же складывает свои домашние вещи, вытащенные из всех уголков шкафа — они должны быть пропитаны его феромонами насквозь. Теперь Феликс сможет сделать себе гнездо, поесть и хоть немного снизить боль. Если Хёнджину не позволено быть рядом физически, он будет заботиться так — издалека.       Омеге о своей диверсии он не сообщает: смысла нет. Обострившийся нюх Феликса наверняка уловил его запах, пока он был поблизости. Сам Феликс тоже никак не даёт знать, что почуял его присутствие: за дверью чужой комнаты гнетущая тишина. Хёнджин прислушивается, но до него не доносится ни вздоха — лишь дрожащая сладость цветочных феромонов даёт понять, что юноша всё-таки там. И полыхающая огнём метка, требующая найти своего омегу и окружить его заботой.       Спать Хёнджин ложится в тревоге: он даже не помнит, когда в последний раз Феликс проводил течку без него. Как он там? Сильно ли его мучают спазмы? Меньше ли жжёт метка на коже? Потому что его метка продолжает гореть. Он вспоминает день церемонии, когда в странном помутнении мазнул по свежей ране на шее у Феликса языком — помогло бы это омеге сейчас, как помогло тогда…?       Окно всё-таки приходится распахнуть. Глотая ночной прохладный воздух, Хёнджин улавливает тихое движение дверной ручки дальше по коридору и втягивает в лёгкие чуть всколыхнувшийся аромат цветов.       Наутро у дверей Феликса уже нет его одежды, только пустой контейнер из-под брауни с крошечным стикером на крышке: жёлтый цыплёнок с огромными блестящими глазами, а внизу надпись, от которой всё внутри замирает, — «спасибо».

***

      Феликс — всё ещё до нелепости неудачливый омега. Разумеется, почти сразу же после его течки у Хёнджина начинается гон.       Феликс понимает, что всё это — дурацкие правила их природы. Даже без интимной связи она работает как часы: Феликс помечен, а значит, что его альфа отзывается на его течку. Вероятно, скоро их циклы синхронизируются — вопрос времени. Думать о том, как они переживут такое, не хочется. Два человека, одержимые гормонами, помеченные друг другом… Катастрофа. Их ждёт катастрофа.       А пока они даже не успевают толком поговорить. Когда бесконечные спазмы отступают, а сознание всё же утихомиривается, Феликс вспоминает, как он себя вёл и что наговорил самому близкому человеку. Метка больше не горит, теперь горят щёки — от стыда и неловкости.       Они успевают прожить лишь один нормальный день. Смущённый донельзя Феликс выползает из комнаты, предварительно соскоблив с себя течный запах в ванной, на вопрос Хёнджина «Ты как?» бросает что-то вроде «Прихожу в себя», стыдясь поднять глаза, а дальше они едут в университет, где расходятся по разным корпусам. После занятий Феликс бежит на подработку в маленький цветочный магазинчик — он устроился туда пару недель назад, чтобы поменьше думать — а вечером, возвращаясь домой, обнаруживает в воздухе пугающее, но знакомое изменение.       Он знает эти феромоны. Всегда, стоило им начать проявляться, Хёнджин пропадал на три дня: он никогда не подпускал Феликса к себе на время гона. Говорил, что боится показаться слишком жалким. Что ж… Теперь у него нет выбора. Он заботился о Феликсе в каждую его течку, даже сейчас, когда на него нарычали и потребовали уйти. Феликс понимает: он тоже должен позаботиться о своём альфе.       Приходится вспоминать всё, что было в школе на уроках биологии, а некоторые давно забытые вещи посмотреть в Сети. Через полчаса лицо Феликса пылает: почти все статьи сводятся к одному — к тому, чего Феликс дать Хёнджину не может. В итоге он находит несколько жалких советов, как облегчить состояние альфы без интимной связи, и решает попробовать — это ведь лучше, чем ничего?       Взяв миску побольше, Феликс набирает холодной воды, игнорируя дрожащие руки, и кладёт туда полотенце. Переодевается в только-только постиранную одежду — запах течки из неё вымыло и обычные феромоны ещё не успели осесть на ткань. Пластырь на пахучей железе Феликс тоже меняет — просто на всякий случай. И потом — тоже на всякий случай — лепит сверху второй.       Хёнджин не тронет его — Феликс знает. Но доставлять ещё большее неудобство своими феромонами не намерен: слишком хорошо помнит, каково это: проходил всего пару дней назад.       У комнаты Хёнджина приходится на несколько секунд замереть: запах врезается в лёгкие с такой силой, что Феликс чуть не спотыкается. Хвоя не такая прохладная и успокаивающая, как обычно, — она колючая, горячая, будто её бросили в кипяток. Несколько минут Феликс вынужден просто привыкать, а потом всё-таки поворачивает ручку и заходит.       Хёнджин на него не реагирует. Он лежит на животе, придавленный собственной тяжестью, отвернувшись в сторону окна — наверное, пытался уловить хоть какие-то крохи свежего воздуха. А свежего воздуха в комнате не хватает катастрофически: Феликс почти задыхается от накрывающего его аромата альфы в гоне. Метка будто дёргается.       Открыть окно. Срочно.       Лёгкий сквозняк — дверь Феликс так и не закрыл — чуть улучшает положение. Феликс немного трезвеет и только тут замечает, что Хёнджин провалился в сон. Должно быть, уснул сразу же, как пришёл: его волосы в жутком беспорядке. Несколько влажных прядок липнут ко лбу и щеке: всё тело Хёнджина блестит от пота.       Кажется, его уже основательно накрыло.       Феликс смущённо отводит взгляд от голой спины — хорошо, что хоть штаны у Хёнджина на месте — и ставит миску на пол рядом с кроватью. Аккуратно присев на краешек, Феликс отжимает полотенце и заботливо ведёт Хёнджину по лбу, стирая капли пота и немного остужая разгорячённую кожу. Хван тут же реагирует на холодное прикосновение и открывает глаза, пронзая Феликса помутневшим взглядом. Несколько секунд он тратит на осознание, а потом слабым голосом тянет:       — Феликс, что ты здесь…       — Пришёл помочь тебе немного остудиться, — тихо говорит Феликс. Смотреть другу в глаза неловко: он впервые видит его таким, и, наверное, Хёнджин будет злиться, что он вот так ворвался без спроса. Феликс снова смачивает полотенце, хотя в этом нет нужды, и аккуратно протирает лопатки, попутно удивляясь тому, насколько широкой кажется спина: в одежде Хёнджин не выглядел таким внушительным. Альфа вздрагивает и пытается что-то возразить:       — Феликс, не нужно, — бормочет он через силу.       — Нужно, — настаивает юноша. — Как себя чувствуешь? — спрашивает он, поглаживая полотенцем вдоль позвоночника.       — Полагаю, так же, как ты два дня назад, — Хёнджин давит из себя усмешку. — Ты был прав: метка горит так, что хочется её отодрать вместе с кожей.       Рука Феликса тревожно замирает, пока взгляд нервно бежит по позвоночнику вверх и находит след от аккуратных клыков. Он вспоминает, как жгла собственная метка в течку, и невольно протягивает свободную ладонь, чтобы невесомо провести по следу на шее друга. Хёнджин вздрагивает, будто его прошибает током, и неожиданно осознанно просит:       — Феликс, тебе небезопасно рядом со мной, — он закрывает глаза, будто стыдится. — Уйди, пожалуйста. Я очень боюсь сотворить то, от чего ты сбежал в этот брак. Я могу сделать тебе больно, — он прижимается носом к подушке, будто хочет заглушить феромоны Феликса запахом стирального порошка.       Феликс невольно хватается рукой за собственную шею: пластырь на месте. Неужели у Хёнджина так обостряется чутьё во время гона?       — Это неправда, — всё же говорит он. — Ты не сделаешь мне больно, я знаю.       Хёнджин снова вздрагивает, морщится и сдавленно шипит, будто… Как будто волна чего-то сильного и неподвластного прокатывается по его телу. Жар, исходящий от него, наполняет всю комнату, и даже сквозняк не особо помогает. Феликс возвращается к полотенцу и снова начинает мягко остужать ему кожу, тихо приговаривая, как мантру:       — Тш, Джинни, — почти шёпотом. — Всё в порядке. Ты много раз справлялся с этим, обязательно справишься и сейчас.       — Сейчас рядом ты, — почти отчаянно шепчет Хёнджин в ответ. — Твои феромоны… Я их даже так чувствую. Ненавижу это всё, — тянет он. — Столько мыслей в голове. Я такой омерзительный.       — Тише, тише, — повторяет Феликс, водя полотенцем в такт словам. — Ты не омерзительный, Джинни. Это гормоны. У меня тоже, знаешь… — он запинается, не уверенный, стоит ли заканчивать фразу, но всё же решается, — …тоже всякое лезло в голову во время течки. Но ты же не считаешь меня мерзким из-за этого, так ведь?       Хёнджин, кажется, не находит сил на ответ: только слабо мотает головой, прежде чем его тело снова содрогается. Метка под пластырями начинает пульсировать, и Феликс на секунду подумывает оторвать их: может, от его феромонов Хёнджину станет легче? Он, кажется, пережил течку только благодаря гнезду из вещей со знакомым запахом.       Феликс теряется во времени: когда Хёнджин снова проваливается в беспокойный сон, на улице уже темно. Тихо ускользнув из комнаты, чтобы поменять воду, Феликс вспоминает про университет и подработку. Приходится отправить два прошения о больничном на три дня. Поскольку они в официальном браке, у них есть полное право на это: Центру нужно повысить демографию, а альфе в гоне нужен омега — благодаря этому и появился один из Указов. Любой альфа или омега может взять больничный на подобный период, а в случае официального брака допускается больничный и на цикл супруга тоже. Хоть что-то есть положительное во всём этом.       Запросив все необходимые документы, Феликс меняет воду в миске, прихватывает из аптечки подавители и готовится не отходить от Хёнджина ещё пару дней.

***

      Когда выходит новый Указ, Феликс задыхается от возмущения и ужаса — Хёнджин хорошо видит эмоции на его лице.       Жёсткие ограничения на продажу подавителей. Часть из них подскакивает в цене, часть — переводится в разряд рецептурных лекарственных средств, ещё часть — признаётся небезопасной для репродуктивного здоровья и изымается из продажи. И, разумеется, строго ограниченное количество упаковок в одни руки: теперь каждый может приобрести не более одной в полугодие.       Принятию Указа предшествовали слухи, поэтому Хёнджин заранее купил несколько упаковок — просто чтобы были — а теперь вот… Хорошо, что он оказался предусмотрительным. Плохо, что рано или поздно любой запас подходит к концу. В последний гон он кое-как продержался исключительно благодаря подавителям: феромоны Феликса раздражали рецепторы до безумия. «Ты не сделаешь мне больно», — снова и снова твердил ему Феликс, глядя с бесконечным доверием в глазах, но Хёнджин не был в себе так уверен. Инстинкты вопили, требуя одного конкретного омегу, и только подавители держали разум в сознании, напоминая, что Феликс — живой человек и близкий друг, а не игрушка для разрядки.       Феликс, кажется, правда задыхается от свалившейся новости. Он нервно наматывает круги по кухне, хватаясь то за нарезку овощей, то за мытьё посуды, то за тряпку для стола — и ни одно дело не доводит до конца, бросаясь к следующему. Смотреть на это невозможно.       — Феликс, пожалуйста, присядь, — просит Хёнджин, наблюдая, как дрожащие руки судорожно протирают несуществующие крошки. — Я всё сделаю.       — Я не могу, — возражает Феликс. — Мне нужно отвлечься. Занять руки.       Отвлечься… Что обычно помогает Феликсу отвлечься? Хёнджин знает ответ — и невольно почёсывает метку на своей шее.       — Иди ко мне в комнату и обустрой всё так, чтобы мы могли посмотреть фильм, — просит он.       — Что? — Феликс замирает в нелепой позе, всё ещё крепко сжимая тряпку в кулаке. — Фильм?       — Да. Нам обоим нужно отвлечься. Устроим вечер кино, как раньше.       Несколько секунд ему кажется, что Феликс откажется и сбежит за свою спасительную дверь: они действительно очень давно не проводили вечера за совместным просмотром фильмов — ритуал будто из прошлой жизни. Однако блондин заторможенно кивает, оставляет несчастную тряпку в покое и уходит на второй этаж — Хёнджин провожает его пристальным взглядом. Что ж, первый шаг сделан.       Наверное, готовить ужин уже нет смысла. Закинув в микроволновку пачку солёного попкорна, Хёнджин убирает недорезанные овощи в холодильник, а взамен достаёт яблочный сок, который Феликс так любит. Хорошо, что он предусмотрительно закупает не только подавители, но и всякие вкусные мелочи. Сейчас они как нельзя кстати.       Феликс спускается за ним через несколько минут — наверняка приманился запахом попкорна. Никакой предвкушающей радости от вечера отдыха в нём нет, лишь упрямое старание забыть, отвлечься — Хёнджин не может его судить. Вместе они перетаскивают еду наверх: огромная миска с попкорном покоится в руках у Феликса, а Хёнджин несёт стаканы и коробку сока.       Когда он заходит в комнату, по телу пробегает странная дрожь. Из них двоих именно Феликс всегда умел создавать уют из ничего. Он хорошо справился и на этот раз, ему не помешала даже нервозность. На кровати два огромных мягких пледа, на тумбочках по обеим сторонам от неё — зажжённые ночники, согревающие комнату тёплым светом. Уже включённый и готовый к показу ноутбук стоит в изножье постели. А ценнее всего — запах. Цветочный флёр невесомо струится по всей комнате, и это так знакомо, что Хёнджину кажется, будто последних странных месяцев не было: не было жуткого Указа о Репродукции, не было фиктивного брака, не было странной течки Феликса и его жуткого гона, не было этой дурацкой стены неловкости между ними.       Просто Хёнджин и Феликс, два близких друга, устраивают очередной вечер кино. Всё как всегда.       Они включают какую-то ненавязчивую романтическую комедию — Феликс их любит. Хёнджин искоса поглядывает на омегу: тот жуёт попкорн и, кажется, действительно окунается в фильм. Хёнджин почти расслабляется и тоже обращает внимание на сюжет, как вдруг Феликс выдаёт:       — Думаю, в Центре сидят одни беты.       Фильм мгновенно превращается в белый шум на фоне, пока Хёнджин переваривает услышанное. Он переводит удивлённый взгляд на Феликса, пытаясь понять, не послышалось ли ему, и блондин, тоже отвернувшись от экрана, продолжает:       — Тебе так никогда не казалось?       Хёнджин качает головой и запоздало спрашивает:       — Почему ты так решил?       — Потому что все их Указы портят жизнь только омегам и альфам. Беты не обязаны проходить Репродукцию, беты не нуждаются в подавителях, бетам не ограничивают выбор профессии. Ты не замечал? — Феликс отправляет в рот ещё горсть попкорна и, прожевав, добавляет: — Да даже наш университет. Почти все преподаватели — беты. Ректор — бета. Мой начальник в цветочном — бета. Даже здесь, — он тычет рукой в экран, — самым адекватным героем показан бета. Этакий мудрый советчик рядом с эмоционально неустойчивыми альфой и омегой.       — Ну а мои родители, Феликс? — осторожно спрашивает Хёнджин. — Их же взяли работать в консульство.       Феликс задумчиво жуёт губу, а Хёнджин не может выкинуть его слова из головы, потому что звучат они пугающе логично. Все его преподаватели — беты. Большинство коллег родителей — беты. Любая новость о научном открытии, о новом Указе или чём-то подобном обязательно акцентирует внимание на вторичном поле, и почти всегда это бета.       Ну не может же быть такого, чтобы одна группа людей сознательно так мучила другую, более слабую? Никто из них не выбирал, рождаться альфой, омегой или бетой. Это всё воля природы. Слова Феликса, окажись они правдой, — констатация жуткой несправедливости.       Будто её мало.       — Думаю, бетам просто проще жить, потому что они не зависят от циклов, — предполагает Хёнджин, надеясь успокоить и Феликса, и себя. — Легко быть у начальства на хорошем счету и не срывать сроки, когда тебе не нужно периодически корчиться от боли.       — А ещё им не нужно подчиняться этим дурацким Указам.       Хёнджин тяжело вздыхает и ставит бесполезный фильм на паузу.       — Что на тебя нашло, Феликс?       — Я просто злюсь, — отвечает он, сжимая в руке краешек пледа. — Это нечестно! Меня как будто душат, Хёнджин. Я и так заложник собственной физиологии, а они все силы кидают на то, чтобы я был в полном рабстве у своих гормонов. Хотят сделать из меня течное животное, которое будет плодить детей как принтер! — голос Феликса срывается, и он почти переходит на крик. — Я так хочу чего-то добиться, приносить пользу, а это никому не нужно. Всем нужно, чтобы я просто ложился под альфу и приносил потомство. Всем плевать на Ли Феликса с его мечтами, всем нужен только жалкий омега, который даже не пикнет! — под конец фразы Феликса уже трясёт так, что Хёнджин не выдерживает. Все стены из неловкости рушатся к ногам рыдающего омеги, когда Хёнджин обхватывает его руками, притягивает к себе и прижимает носом к пахучей железе.       Он старается выпустить побольше феромонов, чтобы хоть немного успокоить юношу, и попутно говорит:       — Мне не наплевать на Ли Феликса. И для меня ты не жалкий омега и никогда таким не был.       Наверное, Феликс жутко изголодался по прикосновениям за месяцы их фиктивной женитьбы: он обхватывает его руками, обжигает сырыми щеками шею и жмётся так близко, как может. Фильм забыт окончательно. Хёнджин осторожно сползает вниз по подушке, принимая лежачее положение, чтобы было удобнее держать Феликса в объятиях.              Счёт времени теряется. Феликса прорвало, и Хёнджин знает, что успокоится он нескоро, поэтому смиренно гладит омегу по спине, бормоча какие-то глупые слова утешения:       — Всё наладится, Феликс. Рано или поздно мир придёт в себя, надо просто пережить этот этап. У нас есть запасы подавителей на несколько месяцев вперёд, и даже после… — Хёнджин тяжело сглатывает, вспоминая свой безумный гон, — …даже после я не прикоснусь к тебе с какой-то… репродуктивной целью, — фраза звучит по-дурацки, но говорить с Феликсом, его ранимым Феликсом о сексе в прямых терминах сейчас кажется неуместным: омега и так еле держится. — Не забывай, что я обещал тебе. Ты обязательно доучишься, найдёшь хорошую работу и будешь приносить миру пользу. Я во всём поддержу тебя. Мы ведь для этого и устроили брак, помнишь?       Феликс слабо кивает в ответ и жмётся ещё сильнее, будто подсознательно ищет у него защиты. Должно быть, так и есть: альфа, чей запах давно знаком и близок, должен инстинктивно вызывать у него чувство безопасности. Острая горечь постепенно уходит из цветочных феромонов, и через какое-то время — час? два? — Феликс бормочет:       — Вечер кино не удался, так? — он шмыгает носом. — Наверное, лучше лечь спать. У меня всё равно больше нет сил притворяться живым.       Мучительный спазм сжимает сердце. Феликса так безумно хочется спрятать: положить в карман и вывезти из этого проклятого мира в другой — светлый, свободный, полный улыбок и тепла. Но Хёнджин может лишь подхватить его на руки и отнести в его комнату — что и собирается сделать, но не успевает: Феликс отрывает нос от его пахучей железы и смотрит блестящими умоляющими глазами:       — Можно я останусь с тобой сегодня?       Они выпутываются из тёплых пледов, но сил хватает только на то, чтобы умыться. Остатки попкорна и сока остаются ждать до утра на письменном столе, а ночники так и продолжают греть комнату своим тёплым светом. Лишние пледы сбиваются в одну кучу в изножье кровати на случай, если ночью станет холодно — а Феликс часто мёрзнет, Хёнджин знает.       Омега, умывшись, будто выныривает из пучины бессознательного, снова вспоминает о неловкости и понимает, о чём попросил. Он пытается свернуться незаметным комочком на самом краю кровати, краснея ушами, но Хёнджин уже понял: мир не рушится от того, что они снова наконец-то прикасаются друг к другу. Супруг или нет, но Феликс — близкий для него человек, и сейчас он в перманентном ужасе. А сам Хёнджин может и хочет дать ему хоть крохи покоя.       Именно поэтому Хёнджин, залезая под одеяло, обхватывает рукой чужую талию и тянет Феликса к себе, зарываясь носом в его волосы. Цветочные феромоны вздрагивают, а сам Феликс что-то пищит от неожиданности, но расслабляется почти сразу же. Его ладонь находит руку Хёнджина и ласково поглаживает костяшки.       Они много раз спали в обнимку — ничего такого в этом нет.

***

      Несколько недель протекают спокойно — почти. Прикосновения возвращаются в их жизнь, и Феликс, с детства очень тактильный, никак не может ими насытиться. Иногда Хёнджин встречает его после работы и ласково чмокает в макушку, а ещё треплет по голове с утра, выползая на кухню, и приобнимает за плечи, когда они выбираются прогуляться. Хёнджин инициирует эти маленькие знаки внимания очень часто, но Феликсу мало, а просить о большем ему всё ещё жутко неловко.       Он хочет снова, как прошлом, бесконечно кутаться в объятия, как в плед. Или разлечься на груди у Хёнджина, как на самой удобной подушке. Хочет, чтобы его бесконечно долго гладили по спине. А его метка временами так назойливо зудит, будто тоже требует внимания от альфы, который её поставил, — Феликс этот зов, конечно же, игнорирует. Он с готовностью принимает все касания, которые Хёнджин ему даёт, но сам боится проявить похожее внимание в ответ: он чувствует, что внутри него что-то бродит, и это ощущение пугает.       Лишь один раз он решается попросить: когда выдаётся особо ужасный день. Его полночи мучают кошмары, и он, разбитый физически, закономерно клюёт носом на парах, за что получает выговор от одного из преподавателей и косые взгляды одногруппников: всем же понятно, по какой причине замужний омега не выспался. Потом его дёргают на работу, хотя сегодня не его смена: коллегу резко настиг цикл, и Феликсу приходится его выручать. Домой он приползает измотанный и убитый, отказывается от ужина, не находит сил даже душ принять. Кое-как всунувшись в пижаму, Феликс падает в объятия одеяла, забыв прикрыть дверь. Когда в проёме показывается обеспокоенный Хёнджин и желает спокойной ночи, Феликс вдруг теряет все свои стены: в лёгкие тонкой струйкой прокрадывается знакомая хвоя. В этот единственный раз Феликс не в силах противиться: ему нужно это успокоение.       — Хёнджин, останься, — тихо просит он. — Пожалуйста.       Хёнджин остаётся. Феликс чувствует себя тревожником, получившим свою дозу антидепрессантов: стоит знакомым феромонам окружить его со всех сторон, как он с готовностью в них растворяется. Ему спокойно, уютно и тепло — так, как не было никогда. Он засыпает мгновенно, и ему снится хвойный лес, ласковый и приветливый.       В очередной раз жизнь рушится в ничем не примечательную среду. Уведомление от Центра приходит на телефон посреди второй пары: вибрация резонирует с голодным воем в желудке. Вот уже полчаса Феликс думает только о том, как бы дожить до обеденного перерыва, но видит текст на экране и чувствует, что его тошнит. Есть ему больше не хочется — хочется выбежать на улицу и громко, громко закричать.       «Ежегодный осмотр у репродуктолога. Дата приёма: 17 апреля. Время приёма: 15:00. Место приёма: Центральная клиника».       Феликс ненавидит осмотры репродуктолога с подросткового возраста — с самого первого посещения. Но проблема даже не в этом.       Проблема в том, что дата не случайна. 17 апреля — полгода с того дня, как они с Хёнджином заключили брак. Настало время их ежегодного осмотра как супружеской пары — того самого, который предписывается проклятым Указом о Репродукции. Скорее всего, прямо сейчас Хёнджин сидит у себя на занятии и читает точно такое же уведомление в своём телефоне.       Вот только… Они супруги лишь номинально. И любой нормальный репродуктолог поймёт это в первые же секунды осмотра.       Горло сдавливает, будто его душат. Феликс вдруг со всей прямотой понимает, что попытки сбежать от репродуктивного давления изначально были обречены на провал. Проклятый Центр всё предусмотрел, даже фиктивные браки. Пусть альфы и омеги избегут процедуры Репродукции, заключив брак, но они всё равно не избегут чуткого взора всевидящего Центра. Центр будет следить за ними так — через глаза репродуктологов. Будет с методичной чёткостью раз в год проверять, занимается ли супружеская пара тем, чем положено. А ограниченные продажи подавителей будут лишь провоцировать их к необходимым действиям.       На задворках сознания шевелится воспоминание об очередном Указе: Указ о бракосочетаниях был принят давно — Феликс ещё совсем ребёнком был — но его текст они изучали на каком-то из занятий по праву. Феликс не помнит, чем именно караются фиктивные браки, но понимает: в лучшем случае им назначат космический штраф и велят заниматься супружескими обязанностями прямо в репродуктивном кабинете — под камерой. В худшем — брак признают недействительным, а их отправят на Репродукцию как положено: его — с чужим альфой, а Хёнджина — с другим омегой. А может и вовсе отправят туда, куда отправляют всех нарушителей Указов, — Феликс не уверен, тюрьма это или казнь, но никто ещё оттуда не вернулся.       Невидимые путы на шее стягиваются, перекрывая кислород, и Феликсу кажется, что он действительно вот-вот задохнётся. Он судорожно оттягивает ворот рубашки, но это не спасает — перед глазами всё плывёт и кренится, приходится схватиться за парту, чтобы не упасть со скамьи. Кажется, кто-то из одногруппников замечает его состояние: звучат взволнованные голоса, чьи-то руки придерживают и направляют к выходу из аудитории, его куда-то ведут, ведут, ведут бесконечно долго, пока наконец не роняют на какую-то поверхность, где он лежит в забытьи ещё… сколько?       В памяти остаются воспоминания о таблетке, которую запихивали в задыхающееся горло, холодные потоки воды, бегущие по пищеводу, и запах хвои, вдруг прорвавшийся из темноты и окутавший его напуганное до тряски тело. Хёнджин забирает его из медицинского кабинета, едва только у Феликса перед глазами проясняется, и вызывает такси до дома, весь путь не отпуская его руки. Его феромоны какие-то покалывающие, взволнованные, и Феликс боится подумать о том, как жутко он, должно быть, выглядит.       Хёнджин усаживает его на диван в гостиной, кутает в плед, потому что Феликс продолжает трястись, а сам суетится вокруг: подогревает воду и приносит горячий чай, предлагает поесть, ищет упомянутые врачом лекарства в аптечке, периодически судорожно тыкаясь губами ему в макушку. С каждым таким нервным поцелуем Феликса всё больше накрывает осознанием того, что им грозит.       — Давай я отнесу тебя в комнату, — предлагает Хёнджин. — Попробуешь поспать. Ты очень бледный, Феликс.       Он уже тянет руки, чтобы подхватить его под плечи и колени, но Феликс едва заметно отодвигается и просит:       — Нет, Хёнджин, подожди. Нам надо поговорить. Прошу тебя.       — Ты уверен? — ласковое прикосновение ладони к волосам рассыпает Феликса на кусочки. — Это не может подождать?       — Я не могу, — признаётся Феликс. — Уведомление из Центра… Тебе пришло? — юноша впивается в Хёнджина взволнованным взглядом.       — Конечно, — Хёнджин усаживается рядом: видимо, понимает, что без разговора им не обойтись. — Наверное, мы должны приехать туда вместе. У тебя тоже через неделю в три?       Феликс, сглотнув, кивает. Он ставит чашку с нетронутым чаем на столик — она неприятно звякает, обрывая последний нерв.       — Что мы… — Феликс запинается: к щекам подползает краска. — Что мы будем с этим делать?       — А что мы можем с этим сделать? — Хёнджин так пожимает плечами, будто в самом деле не видит никакой проблемы. — Сходим на осмотр. Это всё, конечно, мерзко, но…       — Хёнджин, — настойчиво перебивает Феликс. Щёки пылают, но он делает глубокий вдох и выпаливает: — Ты помнишь, что я девственник? Нецелованный омега, который весьма смутно представляет, что это такое, — делить с кем-то постель. Любой репродуктолог это увидит, — глаза Хёнджина от его слов расширяются. — У них есть все данные. Они знают, что мы полгода в браке, и знают, что мы брали больничный из-за… из-за цикла, — Феликс отводит взгляд. — Врач сразу же поймёт, что я не веду половую жизнь. Здоровый альфа и здоровый омега с регулярным циклом состоят в браке, но не спят вместе — какие выводы они сделают?       Вывалив на Хёнджина свои страхи, Феликс поджимает губы и замолкает, и тишина вокруг них повисает такая, что слышно, как шумит кровь в ушах. Феликс нервно комкает плед в руках, прожигая взглядом кружку с остывающим чаем.       — Феликс, я… — голос Хёнджина звучит обречённо, — я не знаю, что делать.       — Знаешь, — возражает Феликс, не поднимая глаз. Оба они знают. — Либо наш обман будет раскрыт, и мы за это поплатимся, либо… — Феликс жмурится, — либо сделаем то, чего от нас ждут, — последние слова скатываются в шёпот, но по тому, каким напряжением отдаёт знакомая хвоя, Феликс понимает: его услышали.

***

      Произнесённые Феликсом слова не желают укладываться в голове. Мысли роятся похуже пчёл — сплошное назойливое жужжание и ощущение, что его снова и снова жалят, впрыскивая яд под кожу.       Хёнджин возражает, но больше из страха признавать поражение, чем из упрямства. В глубине себя он понимает: Феликс безумно, отчаянно прав. Центр всё предусмотрел. Центр снова оказался дальновиднее.       Их спор даже на спор не похож: они просто убитыми голосами пререкаются, глядя мимо друг друга, хотя решение уже принято — не ими, Центром. Чтобы сохранить свои крохи свободы, они опять должны перешагнуть через себя и через свою дружбу.       — Мы ведь именно этого пытались избежать, — бормочет Хёнджин, рассматривая пылинки на столе. — Я не хотел насиловать омег, а ты не хотел подвергаться насилию со стороны альф. А теперь… — Хёнджин нервно проводит рукой по волосам. — Не верю, что мы должны делать это друг с другом.       — Не воспринимай это как насилие, Джинни, — просит Феликс, на секунду мазнув по его профилю взглядом. — Это меньшее из зол, так?       — Я обещал, что не трону тебя, — Хёнджин вдруг понимает, почему Феликс чуть не задохнулся от ужаса, получив уведомление из Центра. Он и сам испытывает что-то похожее на удушье.       — Хэй, — Феликс аккуратно тянет ладонь и ласково поглаживает костяшки большим пальцем, — ещё ты обещал, что не дашь мне попасть на Репродукцию. Просто придётся пожертвовать одним обещанием ради другого.       Феликс вроде как пытается храбриться, но Хёнджин видит и чувствует, как он на самом деле взволнован: цветочные феромоны непрестанно подрагивают, да и ладонь Феликса поверх его собственной дрожит. А ещё дрожит его голос — с каждым словом.       — К тому же, — Феликс усмехается без доли веселья, — если уж я вынужден начать половую жизнь таким неестественным образом, то… лучше это будешь ты, чем кто-то чужой. В тебе я уверен. Слышишь? — Хёнджин чувствует невесомое прикосновение к щеке, когда его лицо мягким давлением разворачивают. Глаза Феликса смотрят с таким доверием, что внутри всё дрожит — так же, как цветочные феромоны. — Ты точно не причинишь мне боли.       — Я не был бы в этом так уверен, Феликс, — Хёнджин аккуратно перехватывает его ладонь. — У меня тоже, знаешь ли, опыта никакого.       Феликс смотрит на него так шокированно, что в другой ситуации было бы забавно.       — Но ты ведь встречался с этим… как там его, — силится вспомнить Феликс, дёргая головой. — Тот назойливый омега со второго курса, — и морщится так, будто вспомнил что-то неприятное.       Наверное, воспоминания ему действительно не доставляют удовольствия. Феликс тогда всеми силами пытался быть хорошим другом и не лезть в их отношения, но Минхёк ему не нравился — это читалось в каждой реплике, в каждом кривом взгляде и каждом нервном подёргивании уголком рта. Хёнджин тогда решил, что Феликс ревнует: просто не хочет делить лучшего друга с каким-то там другим омегой.       — Встречаться — ещё не значит вместе спать, Феликс.       — Да от вас разило друг другом! — напоминает Феликс. Он снова морщится, будто запах Минхёка раздражает ему рецепторы. — Я думал, что вы…       — Запахи легко прилипают, ты же знаешь, — Хёнджин мягко улыбается. — Ты вот тоже уже пахнешь мной.       — Чего? — глаза Феликса снова распахиваются, и нос втягивает побольше воздуха. — Я не чувствую.       — Ты просто привык. И от меня тоже пахнет тобой.       Хёнджин заметил изменения в запахе Феликса почти сразу после гона: нюх ещё оставался очень чувствительным и любое изменение улавливал в мгновение. Мысль о том, что Феликс пахнет им, почему-то приятно греет уже долгое время. Будто теперь он действительно его омега, которому не грозит Репродукция.       От одного слова тут же ворохом вспыхивают неприятные мысли. Улыбка слетает с губ.       — Так что… — Хёнджин фальшиво прокашливается и отводит взгляд Феликсу за спину. — Когда ты намерен… сегодня? — у него у самого начинают дрожать руки, и он вцепляется в ладони Феликса, лишь бы найти в чём-то опору. Мысль о том, что они могут вот прямо сейчас пойти в спальню и заняться чем-то настолько интимным, скручивает внутренности. Метка на подобные размышления тут же отзывается и начинает настойчиво тянуть его к омеге — будто магнит вшит под кожу.       — А ты? — с таким же фальшивым равнодушием спрашивает Феликс.       — Не думаю, что готов, — признаётся Хёнджин, сглотнув. — Надо как-то… переспать с этой мыслью хотя бы.       Феликс немножко дёргает уголком губ в слабой усмешке, но кивает:       — Понимаю, Джинни. Я бы тоже предпочёл быть морально готовым, а не так — обухом по голове. Осмотр через неделю, так что, может, дня через три? — робко предлагает он. — Посередине.       — В субботу? — зачем-то уточняет Хёнджин.       — В субботу.       — Хорошо.       Это кажется жутко странным — Хёнджин не может отделаться от ощущения, что он в каком-то абсурдном сне. Они с Феликсом почти никогда не поднимали тему секса, максимум — когда подкалывали друг друга, обсуждали типажи или оценивали очередного героя в фильме. А теперь они планируют секс, будто пара, состоящая в браке лет пятнадцать. Им в самом деле предстоит не просто поговорить, а прожить. И это пугает до дрожи.       Что если он сделает что-то не так? Если всё-таки сделает Феликсу больно? Сможет ли Феликс вообще потом взглянуть на него, помня, как ему пришлось против воли отдаться альфе — сделать то, чего он так боялся?       Это насилие — Хёнджин не может перестать думать об этом. Центр всё-таки победил и сделал из него насильника. И даже то, что Феликс первый заговорил об этом и почти предложил себя, не значит, что это добровольно. Феликс никогда бы так не поступил, будь у него реальный выбор.       — Хёнджин, — тихо зовёт Феликс, всё-таки подняв глаза. Сознание выныривает из мрака, цепляясь за знакомый голос, и Хёнджин обращает на омегу взгляд.       — Да?       — Не грузись, прошу тебя, — говорит Феликс, проведя ладонью по его плечу. — И… Может, имеет смысл начать с малого? — кончики ушей, торчащие из-под волос, отдают краснотой.       — Что ты имеешь в виду?       — Я всё ещё нецелованный омега, — подсказывает Феликс. — Будет глупо, если в нашу первую ночь я не буду уметь целоваться, правда?       Тонкие, дрожащие цветочные феромоны заполняют всё пространство вокруг: Феликс будто намеренно окутывает его своим запахом, чтобы утихомирить колотящееся сердце. Не дождавшись ответа — Хёнджин немного теряется — Феликс меняет позу: он разворачивается к Хёнджину всем корпусом, подгибает ноги под себя и осторожно опускает ладони ему на плечи.       Феликс совсем-совсем близко — это не впервые, но впервые ощущается так.       — Поцелуешь меня, муж? — робко просит он, краснея щеками.       Хёнджин будто видит его первый раз в жизни: эти блестящие карие глаза, эту звёздную россыпь на носу, эти алеющие щёки — всё проступает с такой чёткостью, какой никогда не было раньше.       Он обнаруживает, что совсем не против поцеловать Феликса.       Губы Феликса искусанные, но мягкие — Хёнджин прикасается к ним осторожно, на пробу, но чувствует каждую трещинку. Даже от этого скромного прикосновения чужие ладони на плечах сжимаются, и Феликс замирает каменным изваянием. Его феромоны вспыхивают странной смесью паники и… чего-то ещё — очень знакомого.       — Не забывай дышать, Феликс, — тихо напоминает Хёнджин, немного отстранившись. Феликс мычит в ответ что-то похожее на «угу», а потом Хёнджин снова целует его и ощущает, как Феликс пытается дать робкий отклик: губами, руками, даже дыханием. Чувствуется, что целуется Феликс действительно впервые: он отвечает слишком неуверенно, но он отвечает, и это отчего-то путает мысли.       Отстранившись, Хёнджин находит в своих ладонях чужую тонкую талию, хотя во время поцелуя не собирался прикасаться к Феликсу ничем, кроме губ. Цветочный аромат расплывается по гостиной, продолжая путать и без того хаотичные мысли — Хёнджин подозревает, что его запах тоже усилился, но сдерживать никак не получается. Феликс смотрит на него взволнованным взъерошенным цыплёнком, словно ждёт приговора, и альфа не находит ничего лучше, чем немного разрядить эту странную обстановку:       — Довольно неплохо для первого раза, — говорит он, будто это в порядке вещей — учить лучшего друга целоваться. Хёнджин даже умудряется ободряюще улыбнуться. — Что скажешь?       Он изо всех сил пытается не думать о том, будет ли Феликс так же смотреть на него через три дня.       — Думал, будет хуже, — нервно облизнув губы, признаётся Феликс.       — Думал, я плохо целуюсь?       — Думал, что мне не понравится, — поправляет Феликс. — Ну, знаешь… Есть же люди, которым не нравится целоваться. Слюни и всякое такое. Мне казалось, что я буду одним из них.       — Ты-то? — Хёнджин не верит, что Феликс это всерьёз. — Самый тактильный омега на свете — и не полюбит поцелуи?       — Ой ну хватит, — всё-таки тушуется Феликс и прячет взгляд.       Ситуация всё ещё кажется очень абсурдной. Непонятно, как себя вести. Разойтись по своим делам? Пойти и поужинать вместе? Сделать вид, что ничего не было, или обсудить детальнее? Хёнджин не успевает найти решение: Феликс вдруг шумно выдыхает и, обвивая его шею руками, жмётся ближе, утыкаясь носом в пахучую железу. Его феромоны сквозят уязвимостью — он снова ищет успокоения у знакомого альфы.       — Спасибо тебе, — смущённо бормочет Феликс. — За всё, что ты для меня делаешь. Даже не представляю, как бы я один справлялся со всем этим. Я рад, что я с тобой, — он жмётся ещё сильнее, и Хёнджин сам не замечает, как крепче обвивает тонкую талию.       В горле неожиданно встаёт ком. Думать о том, что было бы с Феликсом без него, очень страшно. Сердце наполняется горячей нежностью по отношению к этому родному, доверчивому омеге в его руках, и, пока Феликс трётся носом о его шею, Хёнджин произносит:       — Хочешь романтический ужин?       — Что? — прикосновение обрывается, и Феликс немного отклоняется назад, чтобы недоумённо посмотреть ему в глаза.       — Романтический ужин в субботу — хочешь? — повторяет Хёнджин свою странную идею. — Мы супружеская пара, но даже ни разу не были на свидании. Почему бы его не устроить?       — Ты серьёзно? — Феликс, кажется, всё ещё не верит. Хёнджин поднимает руку и ласково ведёт по белой макушке.       — Вполне. Конечно, мы можем просто стиснуть зубы, зажмуриться и потерпеть некоторое количество времени, — собственные щёки вспыхивают пожаром, — но можно попытаться сделать вечер чуть более приятным. Что скажешь?       — Хочу, — кивает Феликс, ждёт две секунды и вдруг налетает на него с такими крепкими объятиями, что немного мешает дыханию. — Конечно, хочу. Вот в этом и разница, — говорит он надломившимся голосом, — никакой другой альфа даже не задумался бы об этом.

***

      Чем ближе к субботе — тем хуже Феликс спит. Он нервничает, он безумно нервничает и не знает, как можно просто ходить на занятия, продавать людям букеты и жить жизнь, зная, что им предстоит. Даже осмотр репродуктолога временно отходит на второй план: через это он уже много раз проходил.       А хуже всего то, что источник его нервоза и источник успокоения — один и тот же: Хёнджин. Феликсу жуть как неловко делать вид, что всё между ними как раньше, но без феромонов Хёнджина он натурально сходит с ума. Он чувствует себя каким-то наркоманом, ежедневно нуждающимся в своей дозе.       Феликс нуждается настолько, что учится преодолевать себя и просить. Не словами — действиями. Например, поймать Хёнджина по пути в комнату, обхватить руками и уткнуться носом в шею — туда, где запах сильнее всего. Или бродить поблизости, пока Хёнджин готовит, чтобы вдыхать знакомый запах без зазрения совести. Или обнимать, когда возвращается домой, и по-тихому, как мелкий преступник, воровать свою порцию феромонов.       Но даже это не самое страшное. Самое страшное — Феликсу снова хочется ощутить чужое тепло на своих губах. Он думает об этом в ночь со среды на четверг, когда ворочается без сна. Думает, когда молчаливо жуёт завтрак на следующий день. Думает на парах. Думает в цветочном магазинчике. Думает почти каждый раз, когда видит Хёнджина. Он не знает, в Хёнджине ли дело или просто в повышенной тактильности, но целоваться ему действительно понравилось — и он хочет ещё. Хочет настолько, что уже вечером четверга просит прямым текстом — но без прямого взгляда.       Впрочем, себе Феликс объясняет всё иначе: один поцелуй — недостаточный опыт для того, кто планирует секс через пару дней. Надо поднатаскаться, так? Именно такое объяснение он готовится представить Хёнджину, если тот решит, что у друга поехала крыша.       — Хёнджин, — осторожно зовёт он. Подкравшись сзади к альфе, который загружает посудомойку, Феликс тихо обнимает его со спины и жмётся щекой к лопаткам. Щёки горят, но его лица пока ещё не видно — это помогает смущаться не так сильно.              — Что такое?       — Поцелуй меня ещё раз, — выпаливает Феликс на одном дыхании. Он стальной хваткой вцепляется в Хёнджина, чтобы тот не вздумал обернуться раньше времени. Ответ Феликс готов услышать только так — пряча лицо.       Раздаётся подозрительное звяканье: кажется, ложка грохнулась в корзинку для посуды. Этот звук повисает в давящей тишине на добрых полминуты, и Феликсу уже кажется, что ему надо срочно бежать из этого неловкого, постыдного диалога.       — Феликс, я не уверен, что верно тебя понял, — наконец говорит Хёнджин.       — Всё ты понял, — возражает Феликс. — Просто скажи: да или нет.       Он чувствует чужие руки на своих и усиливает хватку, но это бесполезно: альфа превосходит его в силе. Он без труда расцепляет маленькие ладони и разворачивается к Феликсу лицом. Поднять глаза омега не решается и сверлит взглядом след от своих клыков у Хёнджина на шее. Собственная метка начинает зудеть — отдалённо напоминает то ощущение, которое было в течку.       Феликс уже безумно жалеет, что решился на такую авантюру. Он чувствует себя глупо, униженно, нелепо! Ну в самом деле, какие поцелуи между двумя лучшими друзьями? Может, действительно лучше в субботу просто стиснуть зубы и потерпеть немного, а не то…       — Если ты действительно хочешь, — прерывает его мысли неуверенный голос Хёнджина.       — Хочу, — бормочет Феликс сконфуженно, чтобы через три секунды осыпаться от тёплого прикосновения к губам.       Это повторяется в пятницу: утром Феликс просит поцелуй перед выходом из дома, а вечером — перед сном, и это срабатывает лучше любого успокоительного: родная хвоя заполняет лёгкие до отказа, и спать он ложится разнеженный и умиротворённый. Мысли о том, что будет в страшном завтра, отступают под натиском других: Феликс чувствует какое-то изменение в чужих феромонах. Едва заметная новая нота в запахе — когда-то он уже её ощущал, но не помнит, когда.       Однако субботнее утро наконец наступает — и Феликс резко трезвеет. Он лежит в собственной постели, обречённо таращится в потолок, по которому бродят солнечные лучи, и думает о том, что через несколько часов он будет смотреть на потолок, спрятанный в ночных тенях, в другой комнате и при других обстоятельствах.       В животе стягивается волнение. Феликс жмурится, зарывается в одеяло и отчаянно пытается снова уснуть: может быть, если он уснёт, день не начнётся?       Солнечные лучи над ним смеются — уснуть так и не выходит. Феликс долго держит ладони под ледяной водой, силясь унять в них дрожь, а потом всё-таки выползает из комнаты. Столкнуться с Хёнджином страшно: она оба подумают об одном и том же.       — Ты нервничаешь, — тихо замечает Хёнджин, когда Феликс проникает на кухню. Он всегда так делал, всю их дружбу — улавливал малейшие изменения в феромонах и констатировал факты.       Но Феликс тоже чувствует.       — Ты тоже, — замечает он.       Странно думать о том, что Хёнджин нервничает: из них двоих именно он всегда был оплотом спокойствия. А потом Феликс вспоминает, что для альфы это тоже будет первый раз — это немножечко помогает. Когда Феликс наливает себе чай, его руки уже не дрожат.       — Наверное, нужно было спросить раньше… — пока Хёнджин говорит, Феликс всё больше напрягается. — Есть какие-то пожелания на вечер?       Кажется, вздох облегчения получается слишком громким. Феликс падает за стол напротив Хёнджина и, с невыразимым интересом открывая пакетик печенья, говорит:       — Алкоголь был бы кстати. Текила или что-то такое.       — Я могу купить, если хочешь, — произносит Хёнджин. — Но, честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы ты сегодня был опьяневшим.       — Почему? — Феликс недоумённо поднимает взгляд: они не один раз распивали на двоих бутылку вина или ликёра. — Так я, по крайней мере, буду меньше нервничать. И если опозорюсь — то всё забуду уже наутро.       — Думаю, ты действительно забыл, — Хёнджин вдруг тепло усмехается, — но даже от пары капель алкоголя ты становишься очень трогательным. Плачешь от всего подряд и бесконечно признаёшься всем в любви.       Феликс прикусывает губу: на самом деле он помнит что-то подобное. Но смелость ему правда не помешает.       — Что может быть естественнее, чем признаться в любви во время занятия любовью? — пытается он отшутиться.       — Меня не это беспокоит, Феликс. Просто если ты будешь плакать, боюсь… Я не смогу.       Между ними в очередной раз повисает тишина — тяжёлая, жуткая и гнетущая. Феликс забывает о печенье и чае, растерянно глядя в пол, и переваривает услышанное. Он пытается увидеть ситуацию глазами Хёнджина: лучший друг, омега, с которым нужно переспать против воли и который плачет… Ох. Феликс бы тоже не смог.       — Да, — кивает он. — Наверное, ты прав. Без алкоголя. Но кое о чём я бы всё равно попросил.       — Да? — Хёнджин замирает, и даже его феромоны, кажется, застывают в ожидании.       — Хочу, чтобы в комнате было темно, — просит Феликс. В этот момент он чувствует себя особенно жалким.       Они знакомы давно, но всё-таки полностью обнажёнными друг перед другом не оставались: это было обычное уважение к личным границам человека другого пола. Отвернуться, закрыть глаза — в порядке вещей. А теперь… Конечно, в течку воспалённый мозг Феликса рисовал разные образы перед глазами, и все они складывались в одного конкретного альфу — того, который сидит напротив. Да и Хёнджин в гон, окружённый его феромонами, не мог не прожить подобное же. Однако показать себя в реальности — и увидеть Хёнджина — Феликс пока определённо не готов.       — И обязательно контрацепция, — добавляет он, понимая, что Хёнджин тоже завис.       — Хорошо, Феликс.       Феликс никак не может вспомнить, чем занимался все предыдущие субботы их совместной жизни. Он пытается делать домашнее задание для университета — не может сосредоточиться, пытается почитать — мысли разбегаются, пытается посмотреть сериал — каждый его кадр кричит о притяжении между персонажами. А через пару часов кричать хочется самому. Приходится принять неизбежное: думать о чём-то другом Феликс не в состоянии. Раз нельзя победить — нужно возглавить.       В конце концов, у них романтический ужин. Почему бы не подготовиться?       После душа он забрал волосы в пучок, и теперь они немного вьются — просто, но симпатично. С помощью пары косичек Феликс делает из волос мальвинку: мама всегда делала так, чтобы помочь ему успокоиться и отвлечься. Сейчас это не особо способствует покою, однако механическая работа руками немного снимает нервную дрожь с пальцев. Покрывать волосы лаком Феликс даже не пытается: всё равно… растреплются.       С выбором одежды ещё легче. Едва он открывает шкаф, как взгляд падает на крайнюю вешалку: там смиренно висит блузка, которую он когда-то купил в шутку — год или полтора назад. Белоснежная, лёгкая, с лентой вместо пуговиц на задней стороне ворота и… с вырезом на спине. Тогда, в магазине, Хёнджин пошутил: «Будешь в ней соблазнять своего будущего альфу» — и они лишь посмеялись. Кто же знал, что этим будущим альфой окажется сам Хёнджин?       Слово соблазнять бьётся в голове, но Феликс пытается его вышвырнуть. Соблазнять бессмысленно: выбора у них всё равно нет. С другой стороны, Хёнджин подумал о романтическом ужине — он заслуживает ответного старания со стороны Феликса. Наверное, если он будет выглядеть привлекательно, Хёнджину будет… проще.       Смотреть на себя в зеркало неловко. Феликс знает, что он красивый омега, но собственный внешний вид смущает. Он ведь натурально омега, который готовится… к первой брачной ночи, в общем-то. Его щёки горят, когда он, обернувшись, смотрит на отражение своей обнажённой спины.       Ужасно нелепая блузка: абсолютно голая спина, призванная привлечь всех альф в округе, но при этом высокий ворот, закрывающий пахучую железу. Только такой нелепый омега, как Феликс, может надеть такую нелепую вещь.       Их свидание назначено на 20:00. Они сталкиваются в коридоре второго этажа, выходя каждый из своей комнаты — как в самом нелепом ромкоме. Феликс любит такие фильмы и знает их законы: героям полагается замереть, восхищённо глядя друг на друга, а потом смущённо пробормотать друг другу комплименты и пойти поужинать. В конце фиктивная любовь обязательно окажется настоящей — после дурацкой ссоры и драматичных слёз.       Жаль, они не в фильме. В реальности они просто притворяются парой, чтобы хоть как-то сгладить необходимость консумировать брак.              И всё-таки Феликс восхищённо замирает. Хёнджин в тёмной рубашке и похожих брюках — просто, но безумно красиво. Альфе очень это идёт. Феликс понимает, что они карикатурно контрастная пара: альфа и омега, тёмные и светлые тона, спокойствие и нервозность… Даже цвет волос — и тот у них противоположный.       — Ты очень красив, Феликс, — тихий выдох Хёнджина нарушает повисшую тишину. Его феромоны альфы снова наполняются теми новыми нотами, которые Феликс уже уловил однажды, — и они манят его к себе. Метка под высоким воротом начинает почти пульсировать и вот-вот загорится.       Что-то пугающее, неизведанное, дикое вихрится внутри него. Феликс чувствует, как на него накатывает паника, и действует самым привычным для себя образом — ныряет в раскрытые объятия своего альфы. Пахучая железа Хёнджина тоже без пластыря — Феликс утыкается в неё носом, пытаясь напиться успокаивающими феромонами — может, хоть это опьянит его, раз алкоголя не будет?       Ладонь Хёнджина осторожно опускается ему на лопатки, но альфа тут же её отдёргивает, будто обжёгся. Там, где он успел прикоснуться, кожа горит — как и метка на шее.       — Это… та самая? — спрашивает он. Ладонь всё-таки опускается — на поясницу, где есть хоть какие-то крохи ткани.       — Да, — кивает Феликс. — Носить такое в публичном месте замужний омега не может. Получается, что только ты можешь меня в этом видеть, — он нервно облизывает губы. Феликс ненавидит себя за то, что его слова звучат как глупое оправдание.       Феликс предпочёл бы провести всю ночь так: просто стоять, вдыхая знакомое успокоительное, но они не могут этого себе позволить. Всемогущий Центр только и ждёт осмотра, чтобы зорким глазом вмешаться в их личную жизнь.       — Пойдём, — мягко говорит Хёнджин. Он пытается успокаивающе улыбнуться и протягивает руку, чтобы Феликс мог ухватиться за локоть. Пока они спускаются в гостиную, пока Феликс завороженно смотрит на танцующие огоньки свечей, пока Хёнджин наливает яблочный сок в их бокалы — каждую секунду Феликс думает о том, как ему повезло. И о том, как не повезло тому омеге, которому мог достаться Хёнджин.       Где-то там, в базе данных Центра, есть омега, идеально подходящий Хёнджину по биологическим параметрам. Этот неизвестный омега мог бы пройти Репродукцию с Хёнджином — самым заботливым, нежным и понимающим альфой в мире. Наверное, это был бы для него лучший исход, если бы не Феликс. Омега чувствует вину перед этим неизвестным. Чем он, Феликс, заслужил такое везение?       Чувствуя, что к горлу подступает ком, Феликс дёргает головой, пытаясь прогнать ненужные мысли. Он не может позволить себе расплакаться. Если он будет плакать, Хёнджин окончательно убедит себя в том, что он насильник. А это не так.       Еда, которую альфа приготовил, восхитительна, но Феликс едва ли запоминает вкус. Он вообще не особо много ест: каждый кусок будто встаёт поперёк горла, но Хёнджин так постарался, что Феликс тоже старается. Как может.       Они ужинают и говорят на какие-то совершенно отвлечённые темы, обходя самую главную — ту, которая волнует их обоих больше всего. Они вспоминают школу, первый курс университета, вспоминают какой-то дурацкий эпизод из песочницы — Феликс даже искренне хихикает от некоторых историй. Они столько лет вместе, столько всего прошли — Центр не может разрушить их отношения. Так ведь?       Когда Хёнджин предлагает ему немного потанцевать, у Феликса дрожат колени. Он слишком хорошо понимает, к чему всё идёт, и безумно благодарен альфе, который не ограничился сухим «А теперь пошли в спальню». Когда он снова жмётся лицом к чужой шее, чувствует, как бешено на самом деле бьётся пульс Хёнджина. Это ведь и его первый раз — снова вспоминает Феликс. Он тоже нервничает, но держится — ради него.       Не расплакаться оказывается очень трудно.       Они медленно покачиваются в объятиях друг друга. Феликс кладёт подбородок Хёнджину на плечо и глотает успокаивающий запах хвои. Когда чужие ладони всё-таки решаются опуститься ему на спину, он вздрагивает, но потом закрывает глаза и позволяет себе просто греться в них. Он бесконечно доверяет Хёнджину. Завтра обязательно наступит, а пока… Альфа сделает всё, чтобы не причинить ему вреда.       Когда Хёнджин снова протягивает ему руку, собственная ладонь подрагивает — Феликс всё равно берёт альфу под локоть и послушно поднимается с ним по ступенькам на ватных ногах. Отблески догорающих свечей туда почти не долетают. Дальше только незнакомая пугающая темнота.       Прежде чем они перешагнут границу — и комнаты, и своих отношений — Хёнджин бесконечно заботливо прикасается к его лбу губами:       — Пожалуйста, Ликси, не молчи, если тебе будет больно, или дискомфортно, или ты просто поймёшь, что не готов на это, и захочешь остановиться. Хорошо?       — Хорошо, — шепчет Феликс.       В комнате темно — как Феликс и просил. Плотные шторы Хёнджин закрыл заранее: ни лунный свет, ни лучи фонарей не проникают внутрь. Смутные очертания мебели угадываются, но Феликс больше помнит, чем видит, где именно находится кровать.       Но кровать случается не сразу. Всё начинается с поцелуев — лёгких, невесомых, как будто кто-то водит по коже пёрышком, щекоча и при этом успокаивая. Сначала мягкое касание к виску, привычное и потому совсем не страшное. Потом — несколько следов на щеке; Феликс закрывает глаза и вдыхает поглубже: инстинктивно пытается захватить побольше знакомых феромонов, чтобы расслабиться, хотя сам, наверное, излучает одну только панику. Дальше уголок губ — одновременно с тем, как Хёнджин осторожно опускает одну ладонь ему на затылок, а вторую — на спину, притягивая к себе чуть ближе.       А затем — губы. Мягкое тёплое прикосновение Феликсу уже тоже знакомо: он почти привык к ним за три дня. Эта привычность помогает, и душащее волнение немного отступает, пока Хёнджин, осторожно сминая его губы своими, шаг за шагом ведёт их в сторону кровати.       Феликс натыкается на неё так внезапно, что чуть не падает на спину и рефлекторно — и очень неловко — хватается за чужие плечи.       — Глупо будет убиться в такой ситуации? — нервно смеётся он, цепляясь подрагивающими ладонями за альфу.       — Всё будет хорошо, Ликси, — обещает Хёнджин, зарываясь носом в его волосы.       Феликс снова вздрагивает, когда чувствует, как Хёнджин медленно тянет ленту. Она скользит по спине и щекочет кожу. Может, надеть эту блузку было не таким уж плохим решением: когда руки Хёнджина аккуратно снимают её, тёплые ладони не так сильно обжигают — Феликс ведь уже ощущал их этим вечером на себе.       Когда возвращаются поцелуи-пёрышки, Феликс понимает, что наступила его очередь. Пальцы всё ещё подрагивают и с трудом справляются с мелкими пуговичками на тёмной рубашке, но он не отступает, пока на расстёгивает последнюю. А через несколько секунд чувствует окончательно обнажённой спиной кровать — отступать ему теперь точно некуда.       Феромоны Хёнджина усиливаются и немного кружат голову — Феликс всё ещё надеется, что сможет опьянеть от них, и старается дышать глубже. У него не получается: с каждым прикосновением горячих губ дыхание становится всё более неровным, и Феликс хватается ладонями за плечи Хёнджина так, будто это единственное, что способно удержать его на плаву.       Хёнджин нежен с ним до щемящей боли в груди. Он снова целует его губы — уже чуть увереннее, но всё ещё мягко и ненастойчиво, а потом скользит ими по шее, задевая метку, которую уже вовсю жжёт огнём. Феликса будто электрическим разрядом прошибает: он невольно дёргается и, прежде чем вспыхнуть от стыда, тихо стонет.       Хёнджин реагирует тут же: он немного отстраняется, оставляя холод на коже, и спрашивает:       — Всё в порядке?       Такой простой вопрос, но Феликс совершенно не представляет, как честно на него ответить и не умереть на месте от неловкости. Он нервно облизывает губы, которые всё ещё покалывает после поцелуя, и закрывает глаза: Хёнджин всё равно не увидит в темноте, а ему так… менее неловко.       — Да, — тихо отвечает он. — Всё… в порядке.       Хёнджин вдруг ласково, как котёнок, трётся носом о его нос.       — Тебе хотя бы… — он запинается. Судя по температуре его кожи, он тоже безумно смущён. Хёнджин делает глубокий вдох и продолжает: — Тебе хотя бы нравится то, что я делаю? Хоть немного?       Феликс прикусывает губу. Градус неловкости стремительно повышается. Он ведь только что… Ох, он лежит под ним и стонет от одного лёгкого поцелуя в шею — разве ответ не очевиден? Феликсу всё ещё до дрожи волнительно, но то, что делает Хёнджин, то, как он к нему прикасается — пожалуй, это действительно пьянит.       — Ты в самом деле хочешь это обсудить? — снова пытается он нервно отшутиться.       — Хочу, — Хёнджин совершенно серьёзен. Его ладонь ложится Феликсу на щёку и мягко поглаживает горящую кожу. — Я знаю, ты бы не позволил такому случиться, если бы у тебя был выбор. Но выбора нет, поэтому… Позволь хотя бы сделать тебе настолько приятно, насколько это возможно в такой ситуации. Говори, если тебе что-то нравится или не нравится, ладно?       — Хёнджин, я… — Феликс давится собственными эмоциями. Сердце в груди от услышанного осыпается сотней осколков. Хёнджин определённо заслуживает честности, даже если Феликс провалится от стыда. — Мне приятно всё, что ты делаешь, — признаётся он. — Правда. Я жуть как нервничаю, но ты такой чуткий и внимательный, что я… — он сглатывает подступивший в горлу комок.       Феликс всё ещё не может позволить себе расплакаться.       Хёнджин, кажется, чувствует изменения в его феромонах: запах хвои наполняется утешающими нежными нотами. Хочется сделать что-то ответ, тоже как-то проявить заботу, внимательность — дать Хёнджину понять, как он для него важен и как Феликс ценит его.              Приходится преодолеть собственное стеснение ещё раз.       — Позволь и мне что-нибудь сделать, — просит он. — Это ведь должно быть удовольствие для обоих, так?       — Феликс… — Хёнджин спотыкается, когда омега запускает ладони под его расстёгнутую рубашку. Сначала Феликс осторожно ведёт ладонями по спине, вспоминая, как протирал её полотенцем во время гона. Сейчас кожа альфы тоже горячая, и Феликс остужает — или распаляет? — её своими прохладными руками.       Он переводит ладони на плечи и наощупь стаскивает рубашку: Хёнджину приходится приподняться, чтобы окончательно скинуть её. А затем он возвращается: губы оставляют отпечатки на ключице, а ладонь скользит по боку, вынуждая Феликса непроизвольно выгнуться навстречу. Его собственные руки то зарываются Хёнджину в волосы, то сползают на его шею или спину — Феликс не уверен, что контролирует их, и тянет, тянет Хёнджина ближе к себе.       Какое-то волнующее хвойное безумие.       Ему всё сильнее хочется подарить какую-то ласку в ответ — Феликс тянется и наощупь проезжается губами по пахучей железе (он и с закрытыми глазами найдёт её безошибочно, так привык утыкаться туда носом). Феромоны Хёнджина в мгновение заполняются чем-то, что Феликс смутно узнаёт, но не может вспомнить до тех пор, пока не происходит это: Хёнджин проводит носом по его шее и констатирует очередной факт:       — Ты очень сладко пахнешь, — тихо говорит он. — Почти так же, как в течку, только мягче.       Феликс прекрасно знает, чем омеги пахнут в течку — желанием, зовом, жаждой. И тут же он понимает, что ему так знакомо в феромонах Хёнджина — в них слышны отголоски гона. А это означает только одно: оба они действительно возбуждаются.       Кажется, Феликс на самом деле получает удовольствие от происходящего. Ему нравятся мягкие ладони, оглаживающие все участки его тела с восхитительной нежностью; нравятся хвойные феромоны, заполняющие всё пространство вокруг; нравится каждая реакция тела Хёнджина, когда Феликс несмело прикасается к нему губами. А больше всего, до дрожи в руках, Феликса уничтожает снова и снова раздающийся рядом с ухом шёпот. Один и тот же вопрос: «Ты в порядке?».       Феликс не в порядке, но совсем по-другому. Ему не больно, и не плохо, и даже почти уже не страшно; ему немного волнительно, но хорошо. Когда последняя одежда пропадает, когда Хёнджин бережно готовит его и когда их тела соединяются — только в эти моменты Феликса накрывает настоящим физическим дискомфортом, но Хёнджин чутко улавливает любое изменение в его состоянии и мгновенно замирает, позволяя ему привыкнуть и помогая расслабиться ласковыми поглаживаниями бедра и нежнейшими поцелуями.       Феликс не знает, сколько всё это длится, — он просто осыпается у Хёнджина в руках снова и снова, шепчет ему что-то бессвязно-нежное и задыхается от нахлынувшего на него потока чувств.

***

      Открыв глаза, Хёнджин видит перед собой обнажённую спину и светлые взъерошенные волосы. Мальвинка Феликса совсем растрепалась за ночь: несколько прядок из неё выбились, а тонкая резинка совсем сползла, но он почти не замечает этого, потому что… взгляд невольно скользит ниже. Вчера увидеть спину у него не было возможности: во время ужина — потому что Феликс сидел к нему лицом, а после… А после была темнота.       Теперь Хёнджин, чувствуя себя злоумышленником, пробегается глазами по торчащим позвонкам и острым лопаткам. Ладони покалывает: он помнит ощущение этой кожи — такой тёплой и мягкой; помнит, каково это — скользить по ней руками, и, к своему ужасу, хочет сделать это снова — провести по этой спине ладонью.       Однако это жуткая вольность — хуже, чем просто пробежаться взглядом. Хёнджин замечает на аккуратном плече мурашки и, подхватив край одеяла, тянет его повыше, укрывая Феликса по самую шею. Омега, попросивший его о полной темноте, точно не готов будет предстать перед ним обнажённым с утра. Хёнджин вообще не уверен, готов ли Феликс перед ним сейчас предстать в любом смысле слова.       Сознание окончательно выныривает в реальность — в голове загораются вспышки прошедшей ночи. Маленькие прохладные ладони на его плечах, мягкие бёдра и запах — сладкий-сладкий цветочный аромат, которым комната пропитана до сих пор. По хорошему нужно встать, открыть окно и проветрить, но Хёнджин боится, что Феликс проснётся. Как только это случится, им придётся продолжить жить с фактом произошедшего.       Именно поэтому Хёнджин продолжает лежать, а в голове снова жужжит рой из неприятных мыслей.       Они пережили эту страшную для них обоих ночь и, вроде как, пережили лучше, чем ожидалось. Феликс откликался на каждое действие так, будто ему действительно нравилось — Хёнджину приходится признаться самому себе, что и ему тоже. Однако это не отменяет простого факта: они сделали это вынужденно. И теперь с этим нужно как-то жить.       Смогут ли они просто продолжить дружить, как много лет до этого? Не будет ли тень сегодняшней ночи висеть над ними? Они бы не легли вместе в постель ради секса, если бы их не вынудили обстоятельства — так как переварить случившееся? В сознании хорошо отпечатался взгляд омеги, которым он смотрел на него во время ужина: испуганный, подрагивающий, нервный. Что если Феликс теперь всегда будет смотреть на него так? Хёнджин не уверен, что выдержит.       Кажется, они всё-таки прошли Репродукцию. Ему пришлось взять омегу, а Феликсу пришлось отдаться альфе. Как же это всё дико.       Поблизости раздаётся тихий вздох — чуткий слух альфы тут же реагирует. Дыхание Феликса становится менее размеренным, а цветочный запах усиливается: омега тоже проснулся.       Хёнджин совсем не представляет, как себя вести. Феликс наверняка надеется, что он спит: захочет быстро накинуть на себя одежду и сбежать, но отпустить его сейчас значит окончательно выстроить стену из недопонимания. От страха решение зреет само: Хёнджин не может позволить ему уйти, пока они не поговорят.       Он медленно, чтобы не спугнуть, тянется вперёд и кладёт руку поверх одеяла, прижимая чужую талию к постели. Цветочные феромоны вздрагивают, Феликс в мгновение напрягается, съёживается, но не сопротивляется. В груди начинает болеть: Феликс его опасается. Боится посмотреть в глаза, боится объятия, боится даже слово сказать: просто лежит спиной и дрожит — смиренно, как ягнёнок.       Хёнджин не настаивает. Ему тоже страшно, что Феликс обернётся и в его глазах будет звериный ужас и отвращение к тому, кто совершил над ним насилие.       — Как ты? — наконец тихо спрашивает Хёнджин.       — Всё тело ноет, — хрипло отвечает Феликс. — Если честно, я бы ещё поспал.       Феликс снова храбрится и делает вид, что произошедшее никак не повлияло на него. Может, действительно дать ему немного отдохнуть и принять случившееся?       — Поспи, если хочешь. Я выйду из комнаты, чтобы тебе не мешать.       Наверное, что-то его выдаёт: голос или феромоны. А может, Феликс просто хорошо его знает и понимает его чувства. Глубоко вдохнув, омега начинает ворочаться и, перевернувшись на спину, поворачивает голову вбок. Хёнджина топит в нежности от одного взгляда на него: на веснушчатой щеке красный след от подушки, глаза по-сонному прищурены, а на шее… Хёнджин поспешно отводит взгляд в сторону, замечая там оставленный им тёмный след.       — Ты пытаешься съесть себя изнутри, да? — спрашивает Феликс, глядя с сочувствием.       — Не пытаюсь.       — Пытаешься.       Хёнджин поджимает губы. Феликс и в самом деле хорошо его знает. Из-под одеяла выскальзывает рука и ласково убирает прядку, прилипшую ко лбу. Проделав это нехитрое действие, Феликс говорит:       — Не надо, Джинни. Не вини себя ни в чём, ладно?       — Я не могу себя не винить. Я нарушил данное тебе слово и…       — Хёнджин, — Феликс перебивает его, — всё хорошо. У нас не было выбора. К тому же… — он краснеет щеками и смущённо косит глазами в сторону. — Всё было хорошо, правда. Ты был очень аккуратен, и нежен, и… Наверное, любой омега был бы счастлив рядом с таким альфой. И я… рад, что это был именно ты, а не кто-то другой. Так что не съедай себя изнутри, пожалуйста, — Феликс делает что-то совершенно невообразимое: тянется к нему и, приподнявшись на локте, целует в лоб. Хёнджин отводит взгляд от стекающего вниз одеяла и тонет в мягкости чужих феромонов.       Все слова кажутся слишком пустыми, чтобы высказать Феликсу всю ту благодарность, которая его переполняет, но омега, кажется, и так всё видит. Он немного неловко улыбается, а потом просит:       — Отвернёшься, пока я одеваюсь? Не думаю, что смогу снова уснуть.       Всё складывается лучше, чем Хёнджин боялся. Воскресенье они проводят в ленивом восстановлении: принимают душ, доедают на завтрак забытый с вечера ужин, убирают оставшуюся посуду и свечи, а после просто сидят вместе в гостиной: Феликс читает, а Хёнджин пытается немного поиграть, но с трудом сосредотачивается на процессе: ему мешает запах. Теперь их феромоны смешались окончательно — репродуктолог ничего не заподозрит.       Спать они дежурно расходятся по своим уголкам. Уснуть не получается долго: хотя Хёнджин ещё утром проветрил комнату, постель всё равно пахнет Феликсом, и это возвращает его в прошедшую ночь снова и снова. В конце концов он засыпает, уткнувшись носом в ту подушку, где ещё с утра покоилась чужая светловолосая макушка.       Понедельник случается как ни в чём не бывало. Хёнджину кажется странным, что мир совсем не изменился: что где-то ещё есть университет, куда надо ходить, что есть подработка Феликса в цветочном, что есть продукты, которые нужно купить, и ужин, который требуется приготовить. Всё такое обычное, что ему почти не по себе.       Он существует как-то по инерции, автоматически, мысленно то и дело возвращаясь к субботе. В сознании пульсирует страшная правда: ему ведь понравилось заниматься любовью с Феликсом, и он не может просто отпустить это. Теперь, когда его запах окончательно прилип к омеге, Хёнджин чувствует ещё больше ответственности: это его омега, его нужно окружить заботой и теплом больше, чем когда-либо. Феликса хочется вкусно кормить, гладить по волосам, кутать в объятия, целовать, покупать ему милые мелочи и любоваться искренней улыбкой на знакомых губах.       Это ощущение достигает пика, когда в среду утром Феликс садится за стол бледный и осунувшийся: кажется, он совсем не спал. Хёнджин знает причину: сегодня день их осмотра.       Хёнджин весь день пытается оказать Феликсу поддержку: окружить феромонами, обнять, приободрить. Это не работает: чем ближе назначенный час, тем хуже омега выглядит. Встречая его после пар, Хёнджин почти рад, что осмотр совместный: в противном случае Феликс бы сошёл с ума.       — Хван Хёнджин, Ли Феликс, — сухо озвучивает медсестра, когда наступает их очередь. Феликс — совсем как на их церемонии бракосочетания — цепляется за руку Хёнджина и смиренно заходит в кабинет, бледнея всё больше с каждым шагом. Пластырь надёжно скрывает его запах от других, но Хёнджин слишком чувствителен к его феромонам: паника Феликса пробивается ему в лёгкие.       В кабинете два врача: наверное, один специалист по альфам, другой — по омегам. Их с Феликсом усаживают на стулья поблизости, просят документы, а дальше — несколько секунд тишины, нарушаемой клацаньем клавиш. Постепенно тишина заполняется вопросами: даты последней течки и последнего гона, когда был последний половой акт, нет ли признаков беременности, нет ли жалоб на здоровье, насколько часто употребляются подавители. На основную часть вопросов Хёнджин отвечает сам, видя, что Феликс не в состоянии: он лишь нервно жуёт губу и постукивает пяткой по полу.       — Проходите за ширмы.       Хёнджин почти не помнит, как проходил его собственный осмотр: все его мысли цеплялись за другой угол кабинета — за тот, куда ушёл Феликс. Он напрягал слух, чтобы сразу же уловить, если над его омегой будут издеваться; обратился в нюх, чтобы тут же почуять малейшие изменения в феромонах. Хёнджину кажется, что он будет готов разнести кабинет, если Феликсу причинят боль — физическую или моральную.       К счастью, ничего не происходит. После процедуры осмотра врачи ещё методично заполняют какие-то данные в компьютере, ставят пару штампов и, вернув им все бумаги, отпускают. Вряд ли всё посещение длилось дольше пятнадцати минут, но Хёнджин видит, как это опустошило Феликса. Как только они выходят из больницы, он тянет омегу к себе в объятия — Феликс с готовностью в них ныряет.       — Ты отлично справился, Феликс, — говорит он, поглаживая светлую макушку.              — Как думаешь, они что-то заподозрили? — спрашивает Феликс.       — Вряд ли. Всё в порядке, не бойся. Как насчёт кафе?       — Угу, — Феликс кивает, потираясь носом о его пахучую железу.       Сладости помогают Феликсу прийти в себя: в глаза возвращается блеск, на щёки — румянец, а руки наконец перестают трястись. Пока они идут домой, Феликс бормочет в его сторону очередной поток благодарностей, а Хёнджин с удовлетворением отмечает, что цветочные феромоны больше не горчат. Очередной страшный рубеж пройден. Ближайший осмотр только через год, а пока они могут позволить себе сосредоточиться на учёбе и отдыхе.       Долго это не длится: спустя пару недель Хёнджину звонят родители. Поначалу всё довольно буднично: они, как всегда, интересуются его делами, спрашивают про Феликса, рассказывают накопившиеся за несколько недель без связи новости — те, которые не запрещено рассказывать, разумеется. Однако в конце беседа сбивается с привычного маршрута: очевидно занервничав, папа сообщает ему новость, от которой по спине у Хёнджина пробегаются мурашки, а в груди зарождается пугающий огонёк.       Несколько дней Хёнджин силится потушить его: задушить логичными доводами, перекрыть этому огоньку кислород, но… Всё оказывается бесполезно. Сознание уже вовсю заработало: фантазия рисует картины будущего — светлого, свободного, счастливого будущего, а в нём — светлого, свободного и счастливого Феликса. Сам Хёнджин, может, и смирился бы с существующим порядком дел, но мысль о Феликсе не даёт упрямому огоньку в груди угаснуть.       Альфа решает попытаться.       — Феликс, я хотел поговорить с тобой, — произносит он как-то за ужином. Цветочные феромоны тут же пропитываются страхом.       — Что-то случилось? — спрашивает Феликс, замерев с вилкой в руке.       — Да. Но ничего страшного, не нервничай, — поспешно добавляет Хёнджин. — Мне недавно звонили родители. Через пять месяцев их переводят в другое консульство, — Хёнджин делает глубокий вдох. — На Материк, — сообщает он на выдохе.       — Ого… — ошарашенно бормочет Феликс. — Но ведь это же хорошо, да? Значит, их ценят, раз доверяют такую миссию. Я даже немного завидую, я бы не отказался побывать на Материке, — Феликс несмело улыбается. — Говорят, погода там гораздо солнечнее, чем у нас.       — Это я и хочу с тобой обсудить, — произносит Хёнджин. — Ты не хотел бы… попробовать переехать туда? — осторожно спрашивает он.       Феликс снова замирает, и в этот раз молчит гораздо дольше, будто не до конца понимает услышанное. Вилка с нетронутой лапшой опускает обратно в тарелку, а омега смотрит на Хёнджина огромными полными неверия глазами, чтобы в конце концов сказать:       — Ты шутишь?       — Нет. Я знаю, что это внезапно, и я от предложения родителей тоже был ошарашен. Я несколько дней всё обдумывал и решил, что мы можем хотя бы попытаться. За пару месяцев можно подучить язык, окончить вуз экстерном, решить дела с моим домом и твоей квартирой.       — Думаешь, нам разрешат выезд? — с сомнением спрашивает Феликс.       — Не знаю, но попробовать можно. То, что мои родители работают в консульстве, может облегчить нам задачу. Как ты на это смотришь?       Несколько секунд Феликс молчит, будто переваривает информацию. Он всегда мечтал увидеть Материк — Хёнджин знает: омега как-то рассказывал, что его бабушка была родом оттуда: переехала на Полуостров в поисках лучшей жизни, вышла здесь замуж и, к счастью, ушла из жизни раньше, чем увидела, во что Центр превратил окружавший её мир.       Хёнджин прекрасно понимает, что на Материке им будет трудно адаптироваться: другой климат, другой язык, другая культура. Но там они смогут принимать решения сами и смогут не оглядываться на каждом шагу, опасаясь всемогущего Центра.       — Это очень страшно звучит, Джинни, — говорит Феликс наконец. — Но я хочу попробовать.