Репродукция

      Накануне финального собеседования Феликс закономерно не может уснуть. Губа уже давным-давно искусана до крови, пересчитаны все возможные овечки, выбрано самое уютное одеяло и самая успокаивающая ароматическая свечка — сон так и не приходит. Лишь иногда омега проваливается в забытье (ненадолго, минут на пятнадцать), чтобы тревожные мысли снова выдернули его в реальность.       Финальное собеседование — крайняя точка. Либо у них появится шанс, либо все усилия будут официально перечёркнуты.       Они с Хёнджином сотворили невозможное за последние недели. Столько бумаг, сколько они собрали — справок, заверений, рекомендаций — Феликс за всю жизнь не видел. Все данные с последнего медосмотра, результаты совместного осмотра у репродуктолога, справка с работы Феликса, справки из университета, рекомендации от ректората — бумаги, бумаги, бумаги. Феликс не уверен, что вспомнит их все, — какой-то кошмар.       Осталось самое трудное — убедить комиссию, что им можно разрешить выезд: что они благонадёжные граждане, которые не собираются предавать Полуостров, продавать информацию на Материк или что похуже… Проблема лишь в том, что попытка переезда, кажется, действительно приравнена к предательству.       Они много-много раз обсудили и даже отрепетировали легенду. Феликс знает все фразы наизусть, даже некоторые жесты и взгляды отрабатывал. Главное — не растеряться, вести себя спокойно, не выдать себя ни одним дрожащим феромоном. С последним пунктом у него особенно ощутимые проблемы.       Утром он еле поднимается с кровати — будто и не спал вовсе. Лицо бледное и помятое, под глазами мешки — должен ли благонадёжный гражданин так выглядеть? Феликс фыркает своему отражению в зеркале: ответа на вопрос у него нет. Вероятно, решение комиссии будет зависеть от чистой удачи.       — Чай? — спрашивает Хёнджин заботливо, когда Феликс сползает на первый этаж. Сил хватает только на то, чтобы помотать головой. — Ты хоть немного поспал?       — Урывками, — хмуро бормочет Феликс, опускаясь на свой стул. — Даже если нам запретят выезд, меня утешит мысль, что сегодня ночью я смогу поспать, — нервно шутит он.       — Всё-таки попробуй позавтракать, — говорит Хёнджин, пододвигая к нему заранее подготовленную чашку. — Тебе нужны силы, Феликс.              Феликс обхватывает чашку руками — она совсем горячая. Наверное, Хёнджин услышал его копошения наверху и позаботился о завтраке, пока он умывался. В этом весь Хёнджин: в бесконечной заботе. И это — ещё одна проблема. Феликс осознал её не так давно и до сих пор с трудом признаётся сам себе: он очень боится эту заботу потерять.       Он не может не думать об исходе их фиктивного брака: каждая мысль о переезде на Материк порождает мысль об их будущем. Если им разрешат выезд, они будут свободны: не будет необходимости бежать от Репродукции. Значит, и необходимости в браке не будет. Феликс никак не может понять, почему сердце панически бьётся при одной мысли об этом: они ведь всю жизнь были близки, брак лишь обязал их жить вместе на постоянной основе. Они будут друзьями и на Материке: просто снова поселятся в разных местах, но продолжат постоянно сидеть друг у друга в гостях, гулять, устраивать вечера кино и ходить в кафе. Что в этой перспективе так его пугает?       Что Хёнджина не будет в шаговой доступности? Что они официально вернутся к статусу друзей? Что они получат возможность заключить брак по любви — или что Хёнджин получит такую возможность?       Феликс нервно делает глоток и шипит, когда горячий напиток обжигает горло. Внутри него всё уже и так кипит, а щёки горят — он чувствует. По крайней мере, он не будет мертвенно бледным на собеседовании.       — Аккуратнее, — запоздало предупреждает Хёнджин. — Я налил горячий: не думал, что ты спустишься так быстро.       Очередной акт заботы порождает в горле ком. Феликс злится на себя и поспешно промаргивается: не хватало ещё разрыдаться.       Он хочет, он безумно хочет вырваться с Полуострова, вдохнуть полной грудью и жить, не оглядываясь на Указы Центра. А ещё он хочет, чтобы Хёнджин делал ему чай каждые выходные — те единственные два дня в неделю, когда он просыпается раньше Феликса.       Наверное, у него очень красноречивое выражение лица: перед выходом из дома Хёнджин мягко обнимает его одной рукой и выпускает побольше успокаивающих феромонов. Феликс хочет лишь одного — раствориться в них навсегда. Неважно, здесь или на Материке.       — Кабинет 27, — бормочет Феликс, проверяя своё уведомление. — У тебя тоже?       — У меня 33, — качает головой Хёнджин.       Феликс чувствует, как от лица отливает кровь: он думал, что собеседование у них тоже совместное — как и визит к репродуктологу. Выходит, ему придётся сидеть в кабинете с комиссией одному, без поддержки знакомых феромонов и тёплой руки, сжимающей его ладонь. Как он вообще должен справиться с этим один?       — Всё будет хорошо, Феликс, — успокаивающе произносит Хёнджин, прикасаясь губами к его макушке. — Ты справишься.       — Удачи.       — И тебе.       Феликса вызывают в кабинет 27 ровно в 11:00. Он невольно дёргает ладонью: ищет чужую руку, чтобы за неё зацепиться, но Хёнджина поблизости нет: прямо сейчас его пригласили в другую дверь. Приходится справляться самому, без альфы — этот навык ему пригодится, если… если выезд всё-таки разрешат.       — Присаживайтесь, — сидящий за столом бета сухо кивает на стул.       Ну конечно. Бета. Кто же ещё может принимать такое важное решение: отпустить или не отпустить на Материк пару детородного возраста? Феликс совсем не удивляется, а ещё через пару секунд даже испытывает небольшое облегчение: беты не восприимчивы к феромонам. Даже если его накроет паникой с головой, этот юноша ни за что не учует.       К слову…       — Вы будете один? — уточняет Феликс, опустившись на самый краешек стула. Кабинет небольшой, кроме них — никого. — В уведомлении было сказано, что собеседование проводит комиссия.       — Я и есть комиссия, — кивает бета. — Этого достаточно.       Только бета может объективно оценить альф и омег — разумеется. Феликсу становится ещё немного легче: с одним будет проще вести диалог. Меньше вероятность сгореть под множеством взглядов, запнуться и лепетать, как ребёнок.       — Итак, вы Ли Феликс, — констатирует бета, пробегаясь глазами по строчкам так, будто не изучил его личное дело перед встречей. — Почему не взяли фамилию мужа? — он поднимает глаза, грозно сверкнув стёклами очков.       Такой вопрос они с Хёнджином предполагали. Более того — Феликсу даже почти не нужно врать.       — Оставил в память о родителях, — говорит он. — Я был их единственным ребёнком и не хотел, чтобы фамилия так оборвалась.       Бета чёркает что-то на одном из листов, и Феликс чувствует, как от волнения по виску течёт капелька пота. Какой вывод можно сделать из этого ответа? Какую заметку? Не поддерживает традиции? Не уважает своего альфу? Из малочисленной семьи? Он нервно сглатывает и немного шевелит головой, чтобы почувствовать наличие стягивающего кожу пластыря — на всякий случай. Бета не заметит его волнения. Феликс отчаянно сжимает ткань брюк в руках — благо, стол мешает бете это увидеть. Хёнджина рядом нет, но ему физически необходимо во что-то вцепиться. Найти опору.       — Раз уж вы заговорили о детях… — искусственно меняет тему бета. — Сколько вы уже в браке с мистером Хваном?       — Почти год.       Прищуренный взгляд юноши падает на живот Феликса — и тут же взлетает обратно. Феликс невольно сутулится, чтобы спрятать ту часть тела, которая так интересует Центр. Ему становится по-настоящему некомфортно: понятное дело, бета ищет видимые признаки беременности.       — Почти год, — задумчиво повторяет бета, делая ещё одну пометку в бумагах. — Репродуктолог в результатах осмотра указал, что у вас с супругом высокая фертильность. Вы идеальные родители с точки зрения биологии, — он выуживает из пачки документов медицинскую справку и демонстрирует её Феликсу как доказательство. Выдержав театральную паузу, бета продолжает: — Но, насколько я вижу, — Феликс втягивает живот, опасаясь ещё одного сканирующего взгляда, — вы не ждёте ребёнка. И вряд ли успели родить за — сколько там прошло? — восемь месяцев брака.       Внутри всё замирает. Конечно, они с Хёнджином понимали, что подобные вопросы будут, и продумали легенду. Но теперь… надо её отыграть.       — В чём дело? — продолжает спрашивать бета. — Почему альфа и омега с идеальными показателями до сих пор… в такой ситуации? — он слегка наклоняет голову вперёд и смотрит на Феликса исподлобья. Тот почти физически ощущает давление, которое на него пытаются оказать.       Он обязательно поблагодарит Хёнджина за бесконечные репетиции подобных ситуаций.       — Или вы не хотите детей? — подсказывает бета самый неверный ответ. Феликсу достаточно кивнуть — и выезд для них закрыт навсегда. Ему повезло: он знает правильный.       — Хотим, — врёт Феликс. Предательская краснота ползёт к щекам, но Хёнджин научил его, как обыграть это иначе. Бета не должен понять, что Феликс в ужасе. Бета должен думать, что Феликс в смятении.       Феликс вдруг пытается представить себе совсем другой мир: такой, где нет Центра, нет репродуктивного давления, а есть только мирное общество, а в нём — они с Хёнджином, состоящие в настоящем браке, по любви. Феликсу кажется, что при таком раскладе он бы даже мог захотеть ребёнка. Воображение легко рисует итог смешения их генов: почему-то ему представляется обязательно девочка и обязательно альфа — бодрая, энергичная, бесстрашная и неугомонная, с его глупыми веснушками на щеках и с тёмными вьющимися волосами альфы-отца. Картинка такая реальная, что Феликс на мгновение верит в неё.       А потом бета щёлкает ручкой — звук вырывает Феликса в настоящую реальность, где Центр, Указ о репродукции, фиктивный брак с Хёнджином и попытка выехать на Материк — вот его жизнь. Дыхание спирает, в горле встаёт ком оттого, насколько этот мир не похож на фантазию. Феликс промаргивается, чувствуя непрошенные слёзы на глазах.       — Я тоже… — бормочет он, — …тоже хотел бы знать, почему мы в таком положении, — упрямая слеза катится по щеке, и Феликс поспешно стирает её ладонью. Разумеется, он имеет в виду совсем не отсутствие детей за восемь месяцев брака.       Бета, кажется, понимает всё по-своему.       — В коридоре есть кулер, мистер Ли, — говорит он бесчувственно. — Наберите воды, успокойтесь и возвращайтесь.       Феликс понимает, что своим поведением подтверждает все стереотипы об омегах: эмоциональные, плаксивые, нестабильные, заложники гормонов — таких, безусловно, должны контролировать беты. Однако Феликс не может устоять: он хватается за возможность хоть на полминуты сбежать от изучающего взгляда. Кивает.       — Спасибо, — шепчет он, поднимаясь на дрожащих ногах и выходя из кабинета.       У кулера он стоит дольше дозволенного: прохладная вода течёт в горло и немного остужает пожар внутри, дыхание тоже постепенно выравнивается. Однако воображаемая девочка-альфа так и стоит перед глазами, и сердце сжимается.       Феликс не понимает, что с ним творится. Когда-то он предполагал рождение ребёнка — однажды, в далёком и светлом будущем, с любимым альфой. Но чем старше он становился, тем лучше было понятно: светлого будущего на Полуострове ждать не стоит. Даже если оно и наступит, то где-нибудь далеко впереди, когда сам Феликс уже будет лежать в земле рядом с родителями. Именно поэтому вопрос о детях давно решён: рожать детей в такую жизнь Феликс не хочет — он не изверг.       И тем более Феликс не думал о Хёнджине как о возможном супруге и отце их общего ребёнка. Фантазия всегда рисовала весьма размытый образ, но с определёнными чертами: сильный альфа, чуткий и отзывчивый, заботливый и понимающий. Но никогда этот образ не складывался в такие явные очертания Хёнджина.       Сглотнув, Феликс выкидывает стаканчик и возвращается в кабинет. У него будет время подумать, а пока ему нужно сделать всё, чтобы вытащить их с Хёнджином отсюда. Может, ему повезёт, и бета решит, что он плачет от невозможности забеременнеть.       — Так почему вы хотите выехать на Материк? — спрашивает бета, как только Феликс опускается на стул.       — Родители моего супруга работают в консульстве, — произносит Феликс заученную историю. — Их переводят на Материк, и мы хотели бы быть рядом с ними.       — Почему? — стёкла очков опасно сверкают. — У вас с супругом отличное здоровье, вы оба учитесь в престижном университете и сможете претендовать на хорошие должности. Кроме того, у вас ведь в собственности квартира ваших родителей? — бета делает вид, что ищет нужную бумагу, но Феликс понимает: это фикция. Просто создаёт иллюзию небрежности, чтобы омега расслабился.       — Верно, — Феликс заторможенно кивает.       — А живёте вы в доме, принадлежащем семье Хван?       — Да.       — Тогда я действительно не очень понимаю, мистер Ли, — бета хищно улыбается, будто поймал рыбку на крючок. — У вас замечательные стартовые условия для молодой семейной пары. Зачем вам уезжать вслед за родителями мужа? Тем более что ваша семья… кхм, здесь.       Феликс поджимает губы. Его семья давно не здесь — здесь только их надгробия. Но сказать это бете он, конечно, не решится.       — Мы всё-таки надеемся, — повторяет он заученную легенду, — что у нас вот-вот появится ребёнок, — Феликс сглатывает, вышвыривая образ из головы. — И я бы хотел, чтобы рядом с нами были опытные люди. Мои родители помочь не смогут, так что… — Феликс запинается, опуская глаза в пол. — Мне было бы спокойнее на первых порах в присутствии родителей Хёнджина.       — И вы собираетесь жить там вчетвером в одном доме?       — Да. Им выделяют служебное жильё.       Бета хмурится и снова водит ручкой по одному из листов.       — Хорошо, мистер Ли. Я услышал достаточно, вы можете идти. Результаты собеседования придут примерно через неделю, когда Центр обработает ваши показания и показания мистера Хвана.        Показания. Будто он преступник на допросе.       — Спасибо. До свидания, — Феликс несмело кивает.       Он удаляется из кабинета, стараясь сохранять ровную осанку и не дёргаться. Сердце волочится по полу — в груди его стука Феликс не ощущает. Он справился? Или всё испортил?

***

      Феликс захватывает его в объятия сразу же, едва они переступают порог. Хёнджин не успевает даже обувь снять — омега уже вжимается в него.       — Тебя очень долго не отпускали, — бормочет Феликс в своё оправдание, пока Хёнджин поглаживает его макушку. — Я испугался.       — Да, я видел.       Хёнджин действительно видел. Он провёл в кабинете больше получаса, отвечая на дурацкие вопросы, а когда вышел — увидел напротив взволнованного Феликса, который уже ждал его. Кажется, омега еле поборол в себе желание вцепиться в него прямо там, в коридоре, но весь путь до дома не отпускал его ладонь.       А ещё у Феликса были подозрительно красные глаза.       — Давай заварим чай, и ты расскажешь, почему плакал, — Феликс даже не спорит: только кивает.       Феликс смиренно сидит и ждёт, пока Хёнджин управится с заварочным чайником. Закинув туда любимый чай омеги — ягодный — Хёнджин вытаскивает из шкафа припасённые заранее брауни: испечь времени на неделе не было, а Феликсу — он знал — понадобится сладкое успокоительное после собеседования. Как всегда, он не ошибся: глаза Феликса немного загораются при виде пирожных, и пугающая краснота в них отступает.       — Почему тебя собеседовали так долго? — спрашивает Феликс, прежде чем откусить кусочек. — Меня отпустили минут через десять или пятнадцать.       — Не знаю, — Хёнджин искренне пожимает плечами, пока разливает чай по кружкам. — Про родителей много спрашивали. Наверное, боятся, что они готовятся предать Полуостров и поэтому берут нас с собой, — альфа фыркает. — Почему ты плакал?       — Да как-то… — Феликс проглатывает брауни и отводит взгляд. — Не знаю. Навалилось, наверное. Бета спрашивал, почему у нас ещё нет детей, пытался надавить на меня. Рассказал в красках, какую хорошую жизнь мы живём, — Феликс мрачно хмыкает. — Постоянно что-то писал в своих бумажках.       Хёнджин слышит приглушённый звук: Феликс снова нервно постукивает пяткой по полу.       — Даже если нам откажут, мы хотя бы попытались, так? — Хёнджин пытается подбадривающе улыбнуться, но понимает, что голос его звучит тоскливо. — Не нервничай так из-за этого собеседования, Феликс. Они не стоят твоих слёз.       Он бы очень хотел, чтобы ответ Центра был положительным, но не ради себя — ради Феликса. Хёнджин не может отделаться от мысли, что существование на Полуострове его действительно душит. В таких условиях, где омег и альф готовы скрещивать ради демографических показателей, где плевать на их желания и чувства — в таких условиях Феликсу, свободолюбивому и светлому, невозможно существовать без боли. И раз уж Феликс официально его омега — альфа постарается сделать всё, чтобы отгородить его от опасности.       Феликс тем временем понуро молчит, пережёвывая последний кусок брауни.       — Хочешь, включим на фоне сериал и будем до вечера лежать и обниматься? — предлагает Хёнджин. Благо, на дворе суббота и им больше никуда не нужно: университет закрыт до понедельника, смена в цветочном у Феликса только завтра после обеда — они действительно могут весь день посвятить объятиям. Феликсу они помогут.       Омега поднимает на него искрящийся взгляд.       — Хочу.       Сериал не имеет значения: он просто бормочет на фоне. Хёнджин специально выбирает тот, который они уже смотрели — за героев можно не переживать, финал известен. Феликс жмётся к нему сбоку, кладёт голову ему на грудь и честно пытается смотреть в экран, иногда даже хихикает с дурацких шуток, но в конечном итоге его природная тактильность побеждает. Он ворочается, обхватывает Хёнджина рукой и жмётся носом в пахучую железу, глубоко вдыхая, пока герои уже третью серию не могут прекратить плеваться друг в друга ядом.       Феромоны Феликса отзываются на его запах: цветочный аромат утончается и окружает его лёгким облаком. Начальная идея была в том, чтобы успокоить омегу, но Хёнджин понимает, что под его воздействием и сам становится умиротворённее. Даже результаты собеседования кажутся уже не такими страшными. Может, им запретят выезд на Материк — это весьма, весьма вероятно. Но он всё ещё альфа, и пока Феликс может мирно сопеть у него под боком, глотая феромоны и получая покой таким образом, Хёнджин готов за него побороться. Укрыть от глаз всемогущего Центра, защитить перед каждым репродуктологом, купить сколь угодно много подавителей — лишь бы омега хоть иногда улыбался.       — Я тебе говорил, что ты очень вкусно пахнешь? — спрашивает Феликс, перебивая героев. Он трётся холодным кончиком носа о железу, и Хёнджин невольно выпускает больше феромонов. Феликс шумно втягивает воздух.       — Пару раз, — отвечает Хёнджин, поглаживая спину омеги.       — Так мало? — с сомнением уточняет Феликс. — Это странно. Мне правда очень нравится твой запах, Джинни.       Перед глазами мелькают картинки: почти каждый раз, когда Феликс ловил его, чтобы уткнуться носом в его шею. Губы дёргаются в усмешке. За один только неполный год их фиктивного брака это происходило так часто, что и не сосчитать.       — Я заметил, — произносит он насмешливо. — Ты постоянно меня обнюхиваешь.       — Ты против? — тут же напрягается Феликс. Он пытается отстраниться, но Хёнджин удерживает его на месте.       — Не против, — отвечает он. — Конечно, не против. Мне тоже очень нравится твой запах.       Они замолкают, пока сериал продолжает бормотать, но Хёнджин уже тоже его не воспринимает. Он делает то, что приучился делать очень часто в последнее время, — думает. Думает о брошенных Феликсом словах, о его запахе, об их отношениях, об их дружбе, о фиктивном браке и о той единственной ночи, которая у них была.       Цветочный запах Феликса немного кружит голову — должна ли у него быть такая реакция на феромоны близкого друга? Довольно долго Хёнджин пытался списать всё на инстинкты: альфа и омега просто не могут не откликаться на феромоны другого пола. Вот только… Оказалось, что могут. Он начал подозревать это после отношений с Минхёком, чей запах никогда не вызывал такого особого трепета, который вызывает даже притупленный пластырем запах Феликса. А теперь… Теперь феромонами Феликса пропитан весь его дом, можно сказать — вся его жизнь, и Хёнджин понимает, что почему-то уже не может и не хочет представлять себе другую. Феликс всегда был рядом, это так естественно — разве может быть по-другому?       Собственные феромоны взрываются, когда Феликс вдруг искусанными губами обжигает его шею. Совсем немного — просто прикасается к яремной вене, будто случайно скользнул, но этого хватает, чтобы кожа в этом месте начала гореть, по спине рассыпались мурашки, а метка, будто примагниченная, дёрнулась к омеге.       — Феликс, что ты делаешь? — с трудом выговаривает Хёнджин. Кажется, он задерживает дыхание: лишь бы немного ослабить концентрацию цветочных феромонов в лёгких и не выпустить ещё больше своих. Не хватало только напугать Феликса своей нездоровой реакцией.       — Ничего, — сонно бормочет Феликс и жмётся к нему ещё ближе. — Я немного вздремну, можно?       Хёнджин не отвечает — просто не может, но Феликсу, на самом деле, и не нужно его разрешение. Он чувствует запах близкого ему альфы, всё больше расслабляется, а в итоге действительно начинает тихо посапывать ему в шею. Хёнджин вспоминает, что Феликс не выспался, потому что нервничал перед собеседованием, и не может ему противостоять.       Да и хочет ли?

***

      Одно за другим на Феликса сваливаются напоминания о течке. Сначала он становится излишне раздражительным: бесится на каждый громкий звук, морщит нос от резких запахов и старается не огрызаться на слишком глупых покупателей. Затем немного вздувается живот: в любимых джинсах становится тесновато. А потом приходит и напоминание от электронного календаря. Феликс читает его, прикусив губу, и думает о том, как пережить надвигающуюся катастрофу.       Он бесконечно долго размышлял о том, что происходит между ним и Хёнджином, — до сих пор об этом думает. Подобрать этому название Феликс не решается, но что-то внутри предательски поджимается, когда он вспоминает последнюю течку, гон Хёнджина и… их ночь. Обманывать себя смысла нет: ему не то что не было плохо, ему было хорошо. И это — большая, огромная проблема.       Он понимает, что с Хёнджином следует обсудить надвигающееся безумие, особенно если к альфе тоже приближается гон. Но преодолеть себя, заговорить — это самое трудное. Тем более что на кону их отношения, которые могут разрушиться от одного неосторожного слова.       Феликс решается только тогда, когда до течки остаётся совсем немного. Он боится, что если повременит, то она свалится на него раньше, и тогда позора точно не избежать.       В четверг Феликс выбирается из своего уголка и спускается в гостиную, где играет Хёнджин. Отговорки находятся сами: альфа играет, он занят, он устал и хочет отдохнуть, я помешаю ему со своими глупыми разговорами, я…       — Феликс? — замечая чужое молчаливое присутствие, Хёнджин тут же ставит игру на паузу и обеспокоенно смотрит на омегу, истуканом застрявшего в дверном проёме. — Что-то случилось?       Сделав глубокий вдох, Феликс начинает по кусочкам выдавать Хёнджину информацию.       — У меня вот-вот начнётся течка, — говорит он, не решаясь войти в комнату. — И, скорее всего… Я буду странно себя вести.       Хёнджин выдыхает: кажется, он ожидал чего-то более жуткого. Но и Феликс ещё не договорил.       — Не переживай на этот счёт, — успокаивающе улыбается Хёнджин. — Я могу снова дать тебе свои вещи, и запас подавителей у нас пока есть.       Феликс прикусывает губу — Хёнджин снова окружает его заботой, и он чувствует себя таким мерзким и грязным, что краснеет от стыда. Как мог рядом с таким хорошим альфой оказаться такой нелепый омега?       — Я боюсь, что подавители не помогут, — признаётся Феликс. — В прошлый раз они почти не помогали — думаю, из-за метки. А теперь… — он делает паузу, вспоминая слова, которые уже отрепетировал сто раз. — Боюсь, всё будет ещё хуже, потому что теперь моё тело знает, каково быть с альфой, — выдаёт он на одном дыхании. На лице Хёнджина медленно отражается осознание, и Феликс добавляет: — Скорее всего, мне сорвёт крышу. Возможно, я приду к тебе и буду… просить, — он закрывает глаза, не в силах выносить чужой взгляд. — Или требовать.       Пауза висит долго. Переборов желание сбежать и запереться в комнате, сгорая от стыда, Феликс снова смотрит на Хёнджина. Тот, переварив информацию, осторожно произносит:       — Феликс, я же всё понимаю. Я знаю, что такое гормоны и как они работают. Я обещал, что не трону тебя, и не сделаю этого, даже если тебя действительно накроет течкой так, что ты решишь…       — Хёнджин, — настойчиво перебивает Феликс. Альфа замолкает, а Феликс поджимает губы, готовясь произнести самую ужасную часть своей речи.       Они молчат несколько долгих секунд — Феликс слышит, как их отбивают настенные часы в кухне. Или это просто стук его тормозящего сердца.       — Поэтому я решил поговорить с тобой заранее, — наконец произносит он. — Если я приду к тебе в течку и буду настаивать на… — Феликс невольно запинается: тело вспоминает ощущение тёплых ладоней и поцелуев-пёрышек, — …настаивать на близости, то знай, что я… не против, — он прикусывает уже болящую губу и отводит взгляд. Пятка снова начинает нервно отбивать чечётку по полу.       — Что…? — голос Хёнджина звучит так, будто он действительно не понял.       — Я не буду против, если ты тоже захочешь, — вымученно повторяет Феликс. — Я говорю это тебе сейчас, до течки, чтобы ты знал, что я даю тебе согласие в абсолютно трезвом сознании.       От одной мысли о возможной близости метка снова начинает пульсировать. Феликс нервно почёсывает её пальцами, будто это как-то поможет.       — И когда у тебя начнётся гон, — добавляет он, — я тоже не буду против. Быть рядом с тобой, — произносит Феликс, надеясь, что Хёнджин понимает смысл сказанного. — Но только если ты тоже не против, — добавляет он решительно. — Если ты хочешь. Не из жалости или инстинктов, а потому что… действительно хочешь.       Хёнджин открывает рот, чтобы что-то сказать, но Феликс больше не в силах находиться так близко к нему после такой откровенной речи. Он чувствует, как изменились хвойные феромоны, чувствует, как реагируют его собственные, и поспешно взлетает по лестнице, позорно убегая, как мелкий воришка.       Собственная комната кажется душащей клеткой, и Феликс распахивает окно, жадно глотая вечерний воздух. Горящие щёки немного остужаются, но Феликс всё равно жмурится от стыда. Он убежал от Хёнджина, но надолго ли? Они живут в одном доме и всё равно пересекутся. А убежать от своих мыслей он и вовсе не сможет.       А мысль простая, слишком очевидная и потому такая пугающая — он действительно хочет. Хочет, чтобы Хёнджин провёл с ним течку так, как это делают альфа и омега в отношениях. Хочет снова ощущать на себе мягкие тёплые ладони и нежные поцелуи, от которых щемит в груди. Хочет получать ласку и дарить её в ответ. А самое болезненное — он хочет, чтобы это было искренне: чтобы Хёнджин тоже хотел, чтобы это было не по принуждению, не из чувства долга, а просто… из чувства.       Дать название этому чувству Феликс всё ещё не решается, но уже знает: именно оно порождает такой страх переезда на Материк, где их брак станет недействительным, именно оно несколько дней назад потянуло его губами к шее Хёнджина и именно оно вынудило его спуститься сегодня вниз и предложить себя.       В животе резко тянет, и Феликс, схватившись за него, сдавленно охает. Разговор оказался своевременным: кажется, его вот-вот накроет.       Полностью течка завладевает им к утру. Феликс просыпается взмокшим, с мучительными спазмами в животе и обострившимся нюхом. Запах хвои далеко, через две двери от его комнаты, но Феликс всё равно чувствует и прикусывает губу, чтобы хоть как-то себя отрезвить. Хоть ненадолго — быть в сознании, пока это возможно. Феликс понимает, что всё равно проиграет эту борьбу, но планирует сопротивляться до последнего. Он отправляет прошение о больничном и ползёт в душ — остудить разгорячённое тело прохладной водой, будто это может ему помочь. Не помогает.       Пока его нет, под дверью материализуется стопка чужой одежды, термос с его любимым ягодным чаем и блистер с подавителями. Хвойный запах окутывает все эти вещи, рисуя в воображении образ альфы, который снова о нём позаботился, даже просить не пришлось. Сил на гнездо нет — Феликс падает в кровать и зарывается носом в домашнюю футболку Хёнджина. Глаза предательски щиплет, а грудь сдавливает от переполняющих его чувств. Хёнджин — слишком хороший альфа. Слишком чуткий, внимательный, нежный и заботливый. И Феликс до мучительных спазмов хочет снова быть окружённым его нежностью.       Его силы воли, кое-как подкреплённой подавителями, хватает лишь до наступления ночи. Около одиннадцати часов Феликс понимает: всё. Он больше не может быть один. Через две стены альфа, его альфа, чью метку он носит на себе и от чьего запаха сходит с ума прямо сейчас. Конечно, Феликсу неловко и смущающе, но он уже знает, каким Хёнджин будет с ним. Феликс хочет.       Ноги дрожат, когда он нетвёрдым движением поднимается с кровати. Домашняя одежда липнет к телу, а волосы всё ещё влажные после недавнего душа — Феликс снова пытался потушить внутренний огонь водой и снова проиграл. Запах альфы прокладывает чёткую дорогу по коридору к знакомой двери — Феликс идёт за ним, как за путеводной нитью, будто загипнотизированный. На стук нет сил: внутри всё сгорает. Феликс толкает дверь — и его накрывает волной знакомых феромонов так, что он чуть не падает под их тяжестью и зовом.       Гон. Их циклы синхронизировались.       Комнату освещает только небольшой ночник на тумбочке. Хёнджин сидит на кровати, опустив лицо в ладони, и даже в полумраке Феликс отчётливо видит линии мышц на его плечах. Безумно хочется дотронуться.       — У тебя гон, — тихо говорит он.       — Да, — так же тихо соглашается Хёнджин, не поднимая головы. — Я сейчас от твоих феромонов с ума сойду. Ты был прав: подавители почти не помогают.       Феликс тоже это чувствует. Метка, чуя своего автора, полыхает, в животе крутит от одного только запаха.       — Может, так будет проще, — Феликс тихо усмехается, снова пытаясь нервно отшутиться — как и в первую их ночь. Какая-то часть его испуганно дрожит, боясь, что Хёнджин отвергнет, отвернётся и скажет: если омега не привлекает альфу в трезвом уме, то даже гон не заставит его захотеть. Но другая часть очень глупо и нелепо надеется получить частичку внимания хотя бы таким, обманным гормональным путём. Хоть на одну ночь позволить себе обмануться, действительно поверить, что они реальная пара в реальном браке, а не два загнанных в угол зверя.       Когда Феликс приближается, Хёнджин поднимает взгляд, и омега окончательно пропадает. Он осторожно забирается к Хёнджину на колени, обхватывая его шею руками, и подаётся вперёд. Альфа не сопротивляется. У Феликса всё ещё не очень много опыта в поцелуях, но он старается передать через прикосновение губ всё, что так наболело в нём за последние дни — а Хёнджин откликается. Обострённая из-за течки чувствительность реагирует на всё: на вспыхнувшие ещё больше хвойные феромоны и на ладони, скользнувшие к талии.       Поцелуй становится всё более чувственным, и сознание Феликса уплывает всё дальше. Он с довольным мычанием скользит руками по крепким плечам: неужели эти самые руки, такие сильные, могли быть с ним такими мягкими и осторожными? Осознание кружит голову, но Хёнджин вдруг с усилием — Феликс видит, что с усилием — отстраняется.       — Феликс, ты…       — Я уверен, — опережает его вопрос Феликс, проезжаясь губами по уже знакомой ему яремной вене. — Именно поэтому я и затеял вчерашний разговор. Помнишь, что я тебе сказал? — Феликс немного отклоняется назад и кладёт ладони Хёнджину на щёки: они ужасно горячие.       — Что ты не против, — сглотнув, повторяет Хёнджин. Феликс видит в его глазах, даже в полумраке, знакомое выражение: страх причинить боль. Сердце сжимается от всего того тепла, которое он испытывает.       — Тогда давай друг другу поможем, — просит он. — Но только если ты тоже не против. Именно ты, Хёнджин, а не твоя природа, — всё-таки добавляет Феликс. Забыться не получается: ему так хочется, чтобы всё было по-настоящему. Чтобы хотели его, Ли Феликса, а не его омежью сущность.       Феликс видит, что Хёнджин сомневается, и уже почти жалеет, что снова завёл этот разговор. В груди начинает назревать что-то болезненное, но не успевает окрепнуть: Хёнджин проводит рукой по его волосам и, наклонившись к уху, тихо спрашивает:       — Хочешь, чтобы я выключил ночник?       И от одного его голоса Феликса трясёт так, что приходится вцепиться пальцами ему в плечи. А от вопроса хочется позорно разрыдаться: Хёнджин действительно помнит каждую мелочь о нём. И про его пожелания тоже.       — Да, — шепчет Феликс, кивнув.       Комната погружается во мрак: остаются только их очертания, смесь запахов и тяжёлое дыхание у обоих. Руки Хёнджина скользят под ткань футболки, осторожно ведут по бокам, и даже этого Феликсу хватает, чтобы тихо застонать от облегчения. Его организм уже предвкушает то, что ему позволят взять. Омега чувствует, что альфа готов его приласкать, и растекается от готовности принять ласку.       И подарить ласку в ответ. Феликс позволяет себе больше, чем в первый раз. Он смелеет и исследует поцелуями всё, до чего может дотянуться. Шея, ключицы, плечи — ничто не остаётся без внимания, пока крепкие ладони Хёнджина сжимают его бока. Внутри всё зудит от желания, и мягкие прикосновения альфы распаляют его ещё больше.       Когда его ловко подхватывают и переворачивают, вжимая спиной в кровать, Феликс почти скулит от наслаждения. Всё тело дрожит в предвкушении, и Хёнджин над ним дрожит тоже. Даже в гоне, с помутнённым сознанием, он бесконечно заботлив и внимателен.       — Всё хорошо? — спрашивает Хёнджин, когда с губ Феликса срывается очередной тихий стон.              — Всё чудесно, — бормочет он в ответ, цепляясь за его спину. — Всё просто чудесно, Джинни.

***

      Обычно гон проходит как в тумане: всё, что Хёнджин потом помнит, — боль, мучения и стыд. Но в этот раз всё иначе — с ним Феликс, который не пугается и не отшатывается, а доверяет и открывается ему.       Все три дня Хёнджин ощущает себя удивительно трезвым, хотя цветочные феромоны пьянят пуще прежнего. Всё по-другому: рядом — омега, и его не хочется просто по-звериному взять; хочется окутать его любовью и нежностью, чтобы он чувствовал себя именно так — любимым омегой, о котором позаботятся. И Хёнджин любит, нежит и заботится все три дня.       Они почти не выходят из комнаты: только по очереди ходят в душ и пару раз спускаются за едой. Проветривать приходится постоянно: концентрация их феромонов зашкаливает. От сквозняка Феликс мёрзнет и зарывается в одеяло, а потом греется в объятиях альфы, пряча смущённое лицо в его плече.       Они почти не говорят о происходящем — это кажется слишком смущающим — и всё же, когда дом окутывает ночная темнота, оба снова поддаются зову. Феликс источает сладкий-сладкий цветочный аромат, ластится и обжигает невинными прикосновениями губ, прося внимания, а Хёнджин, осторожно подминая омегу под себя, с готовностью ему это внимание даёт.       Но к понедельнику сознание наконец проясняется: его гон, как и течка Феликса, отступает. Пьянящий дурман спадает, пелена растворяется, и рациональные мысли пробиваются в голову: им нужно поговорить. Между ними определённо что-то происходит, что-то меняется — они уже не просто два близких друга, которые пытаются выжить в сложном мире. Когда они были друзьями, им и в голову не приходило помогать друг другу так. И сейчас это была не просто помощь: они действительно хотели.       Хёнджин твёрдо решает поговорить с Феликсом за завтраком, но всё идёт не по плану. Феликс, посапывающий в его руках, вздрагивает от телефонного уведомления. Он сонно шарит рукой по тумбочке, снимает блок с экрана — и замирает. Цветочные феромоны будто стекленеют.       — Что-то случилось? — тут же напрягается Хёнджин. Он привстаёт на локте, чтобы заглянуть в экран, но Феликс разворачивается к нему лицом и произносит с полным недоверия взглядом:       — Нам одобрили выезд, — его голос звучит тихо-тихо, пока он дрожащей рукой разворачивает к Хёнджину экран телефона.       «Запрос разрешения на выезд. Результат: согласовано».       Хёнджин перечитывает текст несколько раз, не веря в его реальность. Согласовано. Согласовано.       — Мы можем уехать, — неверяще бормочет Феликс, глядя на него огромными глазами. — Можем стать свободными. В самом деле можем, Хёнджин, — он осторожно улыбается, кладя телефон на кровать. — Ты веришь в это?       — Пока не очень, — признаётся Хёнджин, но и его губы дёргаются в улыбке. — Если честно, очень страшно проснуться.       — Понимаю, — кивает Феликс. — Я даже не думал, что получится.       Их окутывает странная эйфория: они оба просто лежат и несмело улыбаются, пытаясь поверить в происходящее. Все мысли отступают, забывается и завтрак, и необходимость поговорить. В сознании пульсирует только одно: они могут покинуть Полуостров.       А дальше их жизнь превращается в сплошной вихрь.       Все бумаги ими давно собраны, собеседование было финальной бюрократической точкой. Однако теперь перед ними стоит гора других задач: окончить вуз экстерном, выучить язык, решить вопросы с собственностью и с финансами. Всё это смешивается в один нескончаемый поток дел.       В первой половине дня они бегают по университету, решая вопросы с досрочной сдачей выпускных экзаменов и посещая дополнительные курсы, а по ночам сидят над возросшей домашней работой: приходится делать в два раза больше проектов, закопаться в тематическую литературу и вести бесконечные конспекты. Три раза в неделю у них вечерние языковые курсы — голова Хёнджина просто кипит, но Феликс на них светится солнышком: он впитывает в себя правила чужой грамматики без проблем и с удовольствием болтает на другом языке, а иногда вдруг тычет пальцем в какое-то слово и произносит: «А это я знаю! Бабушка говорила так, когда была раздражена или уставала».       По выходным у них, помимо бесконечной учёбы, встречи с агентом по недвижимости. Они долго думают о том, стоит ли продать жильё, но в конечном итоге останавливаются на аренде. Феликс объясняет это пристальным взором Центра: «Мы же подали запрос на временный выезд. Продажа недвижимости будет выглядеть подозрительно. Да и регулярный источник дохода нам не помешает», — так он говорит. Однако Хёнджин чувствует в нём кое-что ещё, да и в себе тоже: маленькую надежду, что однажды и на Полуострове жизнь наладится. Двадцать один год жизни просто так не выкинешь из головы: они тут родились, взрослели и жили, и, может быть, когда-нибудь, когда Центр перестанет существовать, они смогут вернуться. Надежда слабая, но… кто знает?       Вопрос о будущем статусе их брака повисает в воздухе, но ни Хёнджин, ни Феликс не решаются о нём заговорить. Хёнджин легко находит себе оправдания: им сейчас не до этого. Надо решить все насущные вопросы, уладить дела, пересечь океан — и только потом, когда всё самое страшное останется позади, думать об этом. Этот вопрос подождёт.       Однако игнорировать его совсем не получается. Родители спрашивают о планах на жильё: будут ли они первое время жить в их доме или следует подыскать им что-то? Хёнджин говорит, что для начала они поселятся у них, и этому даже есть формальная причина: именно так они сказали на собеседовании. На деле же Хёнджин просто не знает, как смотреть на второй вариант: нужно ли им подыскивать совместное жильё? Или они разъедутся по разным местам? Он представляет себя в съёмной квартире на материке: одного, без Феликса, без его цветочного запаха, пропитавшего стены, без совместных ужинов и без попыток смотреть сериалы. Представляет, что ему больше не для кого готовить, некого обнимать и что никто не ищет успокоения, щекоча носом его пахучую железу. Светлое будущее почему-то теряет свои краски и предстаёт свободным, но серым и бессмысленным.       Часть вещей они отправляют на Материк заранее, на адрес родителей — к последнему дню у них остаётся только по одному чемодану и рюкзаку на каждого. Всё остаётся позади: экзамены наконец-то сданы, арендаторы на квартиру Феликса и на дом Хёнджина найдены, языковой сертификат получен.       И вот они стоят у выхода, чтобы вместе покинуть дом в последний раз. Хёнджин чувствует что-то странное в горле: там давит и болит. Дом выглядит немного опустевшим и потерявшим свою индивидуальность: осталась только мебель и электроприборы, все мелочи они забрали с собой. Хёнджин невольно вспоминает всю свою жизнь: как кубарем упал в детстве с лестницы, разбив лоб, как прятался от папы за диваном в гостиной, как каждое утро сидел за кухонным столом и как каждый вечер ложился в свою кровать. Призраки собственной жизни смотрят на него из каждого угла, и Хёнджин чувствует жгучую обиду на Центр за то, что он вынуждает его всё это оставить; за то, что его жизнь душат, вынуждая бежать от родных мест.       Утешает только одно: Феликс — не призрак. Этот омега тоже метался по его дому всю жизнь: они вместе играли, объедались попкорном, делали домашку, а потом… вместе прятались в этой крепости от Репродукции. В этом доме всё между ними произошло впервые: самые первые объятия — давно-давно, в детстве, их первый поцелуй и… их первая близость. Не произошло только первого признания — его Хёнджин решает оставить для Материка, чтобы новая жизнь началась с чего-то тёплого и светлого, даже если исход будет не таким, каким ему хотелось бы.       Хёнджин знает: если остаться на Полуострове, их будут душить больше и больше, но менее тоскливо ему от этого не становится.       — Тебе грустно, — замечает Феликс. Он берёт его за руку и ласково поглаживает костяшки.       — Немного, — Хёнджин промаргивается, отводя взгляд.       — Всё будет хорошо, Джинни, — шепчет Феликс. Он приподнимается на носочки и тепло-тепло обнимает его — как тогда, в далёком детстве. — Обязательно будет. И если только мы сможем — то вернёмся.       — Ты в это веришь? — спрашивает Хёнджин, зарываясь лицом в светлые волосы. Цветочный запах притупляет боль.       — Нет, — искренне говорит Феликс, и в его голосе тоже слышна тоска. — Но надеяться ведь можно? — он мягко прикасается губами к его щеке. — Пойдём. В конце концов, нас всё ещё могут развернуть на границе, — он нервно смеётся, снова пытаясь прикрыть страх шутками, но на самом деле Феликс прав: пока они не пересекли границу, остаётся шанс, что их не выпустят. До последней секунды нельзя исключать такую возможность.       Они едут в такси молча, держась за руки. Дальше — либо новая жизнь, либо все их колоссальные усилия перечеркнут. Хёнджин старается не думать о том, как это отразится на Феликсе. Он вспоминает его горящие глаза, когда он изучал язык и вдруг находил знакомые слова. Вспоминает его недоверчивую радость, когда пришли итоги собеседования. Вспоминает лёгкие проблески надежды в карих глазах. Как несправедливо, что внутренний свет Феликса зависит от воли тех, кому плевать на мечты и цели альф и омег, пока они способны приносить потомство.       Как же это всё жутко несправедливо.

***

      Шум океана убаюкивает. Феликс никогда не слышал его вживую и даже не представлял, что это звучит так успокаивающе. Он сидит на песке, подложив под себя куртку, и закрывает глаза, уперевшись подбородком в колени. Как же тихо и хорошо. Спокойно.       Закатное солнце приятно согревает щёки, и Феликс нежится в его лучах, всё ещё не веря в происходящее. Они действительно на Материке. За ними никто не следит, никто не пытается их контролировать. Можно не оглядываться, когда говоришь крамольные вещи, и не бояться, что тебя вынудят плодиться, как животное.       Они на Материке всего несколько часов, но Феликс уже чувствует огромную разницу. Даже люди вокруг другие: они не смотрят с подозрением. На Полуострове подозревать любого прохожего — нормально: а вдруг что-то услышит и подаст на тебя жалобу в Центр? Здесь иначе. Люди тут более улыбчивые, открытые. У них даже взгляд другой. Когда Феликс, запинаясь от волнения, спросил дорогу к океану, добродушный омега восторженно похвалил его языковые навыки, а потом проводил чуть ли не до самого пляжа, лишь бы убедиться, что гость Материка не заблудится. Губы дёргаются в улыбке при воспоминании об этом.       И даже солнце, кажется, светит приветливее. На Полуострове его не покидало ощущение серости, холода. Даже в солнечные дни мир окутывал мрак. А тут всё сверкает и греет. И почему бабушка уехала отсюда? Неужели когда-то Полуостров был лучше, чем этот славный Материк? Разве возможно ещё лучше? Разве возможно взять что-то хорошее и испортить так, как это сделал Центр?       Поблизости раздаются шаги: Феликс слышит, как растекается песок под тяжестью чьего-то веса, и открывает глаза. Рядом опускается Хёнджин.       — Не спишь? — интересуется он с лёгкой улыбкой.       — Пытаюсь, — признаётся Феликс. — Но не могу. Слишком много эмоций. Не уверен, что вообще смогу сегодня заснуть.       — Понимаю, — Хёнджин кивает и тоже переводит взгляд на океан. — Но поспать всё-таки нужно, ты устал. Пойдём домой?       — Давай посидим ещё немного, — просит Феликс, снова прикрывая глаза.       К шуму прибоя примешивается дыхание Хёнджина, а солоноватый воздух заполняется запахом хвои. Смесь такая приятная и баюкающая, что Феликс готов лечь спать прямо тут. Вот бы остаться в этом моменте навсегда: океан, Хёнджин и свобода — что ещё ему нужно?       Когда солнце садится, с океана доносится прохлада. Феликс немного ёжится и понимает, что всё-таки пора идти. Домой. К родителям Хёнджина.       Он не задаёт вопросов, хотя их очень много. А самый главный — знают ли родители Хёнджина о фиктивности их брака? Феликсу кажется, что нет. Поскольку сегодня воскресенье, чета Хван приехала встречать их в аэропорт, и они обнимали Феликса совсем не так, как полагается обнять просто лучшего друга сына. Строго говоря, сегодня они обняли его впервые, и это что-то да значит. Отец Хёнджина забрал у него чемодан и вёз сам, настаивая, что омега в его семье не будет таскать тяжести, а папа шёл рядом с Феликсом и просил простить мужу эту вольность. Многие мелочи говорили о том, что их брак принимают за искренний. Особенно — общая комната, в которую их поселили.       После перелёта они с Хёнджином были слишком измотаны, чтобы разбираться в деталях, но сейчас, бредя по улочке в сторону дома, Феликс не может перестать о них думать. Хёнджин давно ему сказал, что поначалу они будут жить у родителей, и Феликс был рад, что не придётся решать ещё и вопрос с жильём, но… Вопрос с их отношениями решить нужно. И как можно скорее. Феликс малодушно оставляет его на потом: он действительно слишком измотан.       Когда они приходят, родители Хёнджина уже спят: завтра им на работу в консульство. На столе прикрыт тарелкой ужин, который им оставили, но есть не хочется. Они, как сонные мухи, ползут в нужную комнату. Забитые вещами сумки и чемоданы занимают почти всё пространство, но им всё равно: спешить некуда.       — Я могу поспать в гостевой, если хочешь, — тихо предлагает Хёнджин, пока Феликс расчёсывается после душа. Что-то в груди болит, а от взгляда альфы Феликс не находит себе места. Хёнджин выглядит смущённо и почти виновато, его феромоны горчат, и Феликс отчасти понимает, в чём дело: испытывает то же самое. Он качает головой.       — Останься, — так же тихо просит Феликс.       Феликс уже кутается в одеяло, когда Хёнджин возвращается из душа, и не может себя сдержать, хотя пытается: едва Хёнджин укладывается рядом, Феликс жмётся к нему и находит носом нужное место на шее. Там пахнет его домом и покоем — так привычно и знакомо. В новом и пока ещё неизвестном мире это очень нужно.       — Ты веришь, что мы справились? — шепчет он, пока Хёнджин его обнимает.       — Увидим завтра, когда проснёмся.       Феликс едва заметно улыбается и закрывает глаза, чувствуя, как проваливается в сон. Может быть, в последний свой сон, наполненный хвойным покоем.       Он спит дольше обычного: когда солнечный луч настойчиво светит в глаза, время уже перевалило за полдень. Соседняя подушка пустая, только хвойный шлейф намекает, что ночью рядом кто-то был. Феликс не может себе отказать: он укладывается на неё и поглубже вдыхает знакомый запах. В груди снова давит.       Ему не приснилось. Они в другой комнате, в другом доме, на Материке — там, где Хёнджин может больше не жертвовать собой ради его спасения. Где нет обязательной Репродукции, продажи подавителей не ограничены, репродуктологи — просто врачи; где Хёнджин волен любить, кого хочет, а Феликс — просто омега, много лет бывший близким другом. В глазах предательски щиплет от страха, и Феликс понимает, что сегодня нужно наконец поговорить.       В конце концов, какой смысл раскладывать вещи из чемодана по этим шкафам, если через день-другой придётся снова собираться и съезжать в отдельную квартиру?       Лишь маленький огонёк надежды упрямо горит внутри и не даёт совсем уж позорно расплакаться в подушку, пропитанную любимым запахом.       Хёнджина в доме нет. На первом этаже умопомрачительно пахнет шоколадом, и Феликс, как примагниченный, идёт на запах. Он находит лишь записку на кухонном столе: «Завтрак в духовке. Я ушёл в магазин, скоро вернусь. Отдыхай».       Феликс знает о том, что найдёт в духовке, на секунду раньше, чем открывает её. Горячий воздух, пропитанный шоколадом, ударяет по рецепторам: Хёнджин испёк ему брауни. Взяв пару штук, Феликс находит на столе заварочный чайник. Ягодный запах не даёт ошибиться: Хёнджин заварил его любимый чай.       Феликс берёт чайник за ручку, стискивает её в дрожащих пальцах и, зажмурившись от нестерпимой боли в груди, всё-таки плачет. Слёзы соскальзывают по щекам, противно раздражая кожу, а из груди вырываются рыдания — Феликс силится себя остановить, но никак не может. Нос закладывает, глаза болят, а рука хватается за маленький чайничек так, будто это единственная точка опоры в его маленьком мире. Он стоит так, пока на столе скапливается маленькая лужица из его слёз, шмыгает носом и жадно хватает ртом воздух, когда слышит, как поворачивается ключ в замке.       Его прямо сейчас поймают на месте преступления. Феликс со злостью на свою слабость вытирает щёки ладонью, агрессивно размазывая слёзы по коже, но так и не успевает замаскировать следы.       — Ликси, что случилось? — шуршащие пакеты грохаются на пол, и уже через секунду Феликс чувствует, как его вжимают в чужое тело крепким объятием. Взвинченная хвоя забивает лёгкие, и Феликс задыхается от неё, шмыгая носом в чужую футболку.       — Ничего, — давит он из себя, хотя сам уже вцепляется пальцами в ткань и рыдает ещё сильнее.       Хёнджин не настаивает на объяснениях, и Феликс благодарен ему за это: говорить в таком состоянии он не хочет. Ну как объяснить Хёнджину, что с ним творится? Как сказать, что ему будет безумно жаль расстаться с ним, с его заботой, с его запахом и просто с его присутствием? Что ни один альфа в мире не дотянет до той планки, которую задал Хёнджин? Что ни одного альфу в мире Феликс больше не готов подпустить к себе так близко, как подпустил Хёнджина? И что даже в свободном мире, где у них есть право выбора, Феликс готов выбрать только одного альфу — его?       Мягкие руки гладят его по плечам, а губы Хёнджина снова и снова приземляются на макушку. Феликс чувствует, как множатся хвойные феромоны, окружая его теплом и покоем, но он даже так долго не может прийти в себя. Когда Хёнджин хочет усадить его на стул и налить чай, Феликс мотает головой и вжимается в него ещё сильнее, и безумно хочется просить только об одном: не отпускай, не отпускай, не отпускай.       Феликс отлипает от Хёнджина только тогда, когда остаётся совсем без сил: слёзы закончились и иссушили его. Он всё-таки позволяет усадить себя на стул и налить себе остывший чай, боясь поднять глаза: рано или поздно своё поведение придётся объяснить. Но Хёнджин ничего не требует: тихо просит всё-таки поесть или хотя бы попить, а потом предлагает прилечь, пока окончательно не отпустит. Феликс только кивает.       Выжатый и измотанный, он снова проваливается в сон на диванчике в гостиной, пока Хёнджин разбирает продукты на кухне и готовит родителям ужин, и выныривает оттуда только через пару часов, когда умопомрачительный запах заставляет пустой желудок скорбно взвыть.       — Будешь? — просто интересуется Хёнджин, когда Феликс, умывшись, выплывает в кухню. Кусочки мяса на сковородке шипят и плюются маслом, и Феликсу кажется, что он готов проглотить их все. Он кивает.       Хёнджин, как и всегда, ухаживает за ним. Он накладывает Феликсу поесть и греет воду для чая, продолжая резать овощи для салата и периодически проверяя что-то в кастрюле. Феликс медленно ест и думает, умеет ли хоть кто-нибудь готовить так же вкусно, как Хёнджин. Утренние брауни совсем остыли, но ему всё равно.       — Давай сходим прогуляться? — предлагает Феликс, опустошая свою чашку. — Когда закончишь.       — Давай, — кивает Хёнджин. — Расскажешь, что случилось?       — Да.       Они выбираются из дома ближе к вечеру, когда удивительное тёплое солнце уже ползёт к закату. Родители Хёнджина успевают вернуться с работы, а Феликс успевает немного прийти в себя и, наконец, набраться смелости. Надо уже разрешить все вопросы между ними, вечно так продолжаться не может.       Поначалу они молчаливо бродят по улочкам. Хёнджин держит его за руку, и Феликс вцепляется в это прикосновение так, будто им снова предстоит осмотр у репродуктолога. Вокруг слышится другой язык и совсем другие интонации: радостные, громкие и искренние. Феликс задаётся вопросом, есть ли у них шанс стать такими же через месяц или хотя бы через год.       Они не знают местных дорог, поэтому то и дело сверяются с картой. В конечном итоге их заносит туда, где Феликс и хотел бы оказаться, — к океану. Место выглядит не очень людным: должно быть, виновато его местоположение — вдали от жилых домов. С другой стороны виднеется группа людей, кажущихся совсем крошечными, но больше — никого. Только шум прибоя, ласкающий уши, крики чаек и они двое. Идеальный случай, чтобы всё прояснить. Прямо как в фильмах, которые Феликс так любит.       Он всё ещё не понимает, стоит ли ждать счастливого финала.       — Так что с тобой было днём, Ликси? — нарушает тишину Хёнджин. Перед глазами у них — невыносимой красоты закат, но Хёнджин не смотрит на него: он смотрит на Феликса.       Феликс набирает в грудь побольше воздуха. Рецепторы улавливают запах океана и хвои.       — Стало тоскливо, — говорит он. — Я осознал, что у нас действительно всё получилось. И что мы можем быть свободны. В том числе друг от друга, — Феликс нервно сглатывает, надеясь задушить зарождающийся в горле ком. — И я не уверен, что… хочу этого.       — Не хочешь быть свободным? — кажется, Хёнджин не до конца его понимает.       — Не хочу быть свободным от тебя, — поясняет Феликс, глядя на волны: поднять глаза на Хёнджина он боится. — Мы больше не на Полуострове. Здесь наш брак легко признают недействительным, если подать прошение. Ты больше не обязан быть привязанным ко мне и можешь выбрать любого другого омегу. А я, по правде говоря… — Феликс на мгновение трусит, но потом жмурится и всё-таки озвучивает страшную правду: — Не хочу выбирать никакого альфу, кроме тебя. Я не знаю, когда всё изменилось и почему, но мне нравится быть с тобой рядом, нравится целовать тебя. Ты нравишься, Хёнджин. Не как друг. Кажется, я даже люблю тебя, — щёки горят, и Феликс чувствует, что опять плачет из-за переизбытка чувств.       Дыхание снова забивается, Феликс шумно и нелепо всхлипывает, когда Хёнджин тянет его на себя. Хвойные феромоны висят вокруг нежным утешающим облаком, и Феликс глотает их и всё никак не может надышаться.       — Кажется, я тоже люблю тебя, Феликс, — тихо признаётся Хёнджин. Поцелуи-пёрышки ласково стирают слёзы с его щёк, но Феликс не может остановиться и продолжает всхлипывать, не веря собственному счастью. — Я тоже не знаю, когда это началось, но совсем не могу представить свою жизнь без тебя. Хочу быть привязанным к тебе. И не нужен мне никакой другой омега.       Феликс больше не выдерживает: он порывисто тянется вперёд и, кажется, впервые целует Хёнджина по-настоящему, не ища себе оправданий. Слёзы всё ещё текут по щекам, дыхание скачет, пока он дрожащими ладонями обнимает Хёнджина за шею, но это всё уже становится неважным, потому что альфа прижимает его к себе так крепко, будто боится потерять, потому что согревает своими губами в ответ и потому что тоже любит его.       Хёнджин ласково вытирает ему слёзы тёплыми ладонями, гладит по голове и, прижавшись к его лбу своим, тихо спрашивает:       — Пойдём разбирать вещи?       И Феликс со слезами на глазах кивает. Ему не нужно будет уезжать со своими вещами в отдельное жильё — а это значит, что их вещи можно разложить в их комнате.       Это значит, что в их фильме всё-таки счастливый финал.