Правила любви

Тэхён проснулся от того, что его запаховую железу вылизывали. Язык скользил медленно, влажно, с лёгким нажимом, и где-то в груди Тэхёна рокотало — низко, довольно. Сначала он подумал, что это он сам издаёт эти звуки, но нет — рокот исходил от Сокджина, который прижимался к его шее сзади, обхватив руками за талию. Тэхён замер. В комнате было темно, за окном ещё не рассвело. Гон. Он знал, что сегодня ночью или утром гон должен был начаться. И, кажется, уже начался. — Сокджин, — позвал он тихо, боясь резким движением спровоцировать альфу. Сокджин оторвался от его шеи, и Тэхён почувствовал его дыхание на своей коже — горячее, частое. — Мой, — прорычал Сокджин, и в его голосе было что-то животное, инстинктивное. Тэхён медленно повернулся к нему лицом. Сокджин смотрел на него — зрачки расширены, глаза блестят, клыки вышли. Но в его взгляде не было слепой ярости, которую Тэхён боялся увидеть. Было желание. И какая-то странная, почти нежная сосредоточенность. — Любимый, — сказал Тэхён, кладя ладонь ему на щеку. — Только не порви меня. Возьми смазку. Я всё-таки альфа. Сокджин наклонил голову, глядя на него с выражением, которое Тэхён не мог прочитать. — Ты не альфа! — сказал Сокджин, и голос его был низким, рычащим. У Тэхёна внутри всё оборвалось. Он знал, что во время гона альфы иногда теряют связь с реальностью, что инстинкты могут исказить восприятие. Если Сокджин сейчас видит в нём омегу, если он подумает, что перед ним не равный ему альфа, а уязвимый омега, который должен подчиняться… — Сокджин, — начал он, пытаясь сесть. Но Сокджин не дал. Он навис сверху, прижал его к кровати, и его лицо было в сантиметре от лица Тэхёна. — Ты моя любимая детка, — прорычал он, и в этом рыке не было агрессии. Было обладание. И нежность. Тэхён открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сокджин уже спустился ниже. Его губы обхватили член Тэхёна, и Тэхён выгнулся, вцепившись в простыни. Язык Сокджина был горячим, умелым, он брал глубоко, почти до основания, и рокот в его груди не прекращался. А потом Тэхён почувствовал холод смазки на своих ягодицах. Палец Сокджина скользнул между, нашёл вход, начал медленно, терпеливо растягивать. Тэхён застонал, не в силах поверить. Он знал, как действует гон на альф. Знание, вычитанное в книгах, услышанное от других, собственный опыт: в гон альфе хочется только трахать. Входить, брать, метить. А Сокджин… Сокджин делал ему минет и одновременно растягивал его, готовя к своему члену. Даже сквозь инстинкты, сквозь туман, застилающий разум, он заботился о его удовольствии. — Сокджин, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Ты… ты невыносим. Сокджин оторвался от его члена, поднял голову. Его глаза всё ещё были безумными, но в них была улыбка. — Твой, — сказал он и, перевернув Тэхёна на бок, вошёл сзади. Тэхён закричал — от наполненности, от неожиданности, от того, что Сокджин, войдя до конца, тут же вонзил клыки в его запаховую железу. Боль и удовольствие смешались в одно. Сокджин держал его за бедро, вбиваясь в него, и клыки не разжимались. Тэхён чувствовал, как метка пульсирует, как кровь стекает по шее, как Сокджин стонет в его кожу, двигаясь внутри. — Мой, — рычал Сокджин, не отпуская. — Мой альфа. Тэхён не мог говорить. Он только стонал, чувствуя, как оргазм накатывает волной, как Сокджин сжимает его член, не давая кончить, как ждёт, пока его узел набухнет. — Вместе, — прохрипел Сокджин, и только тогда разжал клыки, чтобы зализать метку. Тэхён кончил с криком, чувствуя, как узел набухает внутри него, расширяется, как сперма заливает его изнутри. Они лежали, связанные, тяжело дыша, и Сокджин, уже не рыча, а тихо, удовлетворённо рокоча, зализывал его шею. — Я люблю тебя, — прошептал Сокджин, и в его голосе уже не было зверя. Тэхён повернул голову, поцеловал его в губы. — Я тоже, — ответил он. — И ты, кажется, только что сделал мне предложение. Сокджин моргнул, и в его глазах постепенно прояснялось. — Метка? — Метка, — Тэхён провёл пальцами по шее, чувствуя свежую ранку. — Теперь ты мой альфа. Официально. Сокджин смотрел на него, и его лицо разрывалось между счастьем и ужасом. — Я… я не спросил. Я просто… — Ты спросил. Сказал, что я твоя любимая детка. Я не возражал. Сокджин покраснел так, что покраснели даже уши. — Я сказал это вслух? — И не раз. — Боже… — Не стесняйся, — Тэхён усмехнулся, притягивая его для поцелуя. — Мне понравилось. Они лежали, обнявшись, пока узел не спал. А потом Сокджин, чей гон ещё не закончился, снова навис над ним. — Теперь сверху, — сказал он, и в его глазах снова загорелся огонь. — А я и не против, — ответил Тэхён, разводя ноги. Гон длился три дня. Сокджин брал его везде — на кровати, в душе, на кухне, прижимая к стене. Но каждый раз, прежде чем войти, он готовил его, растягивал пальцами, доводил до исступления минетами. Он заботился о том, чтобы Тэхёну было хорошо, даже когда сам терял связь с реальностью. — Ты самый необычный альфа в мире, — прошептал Тэхён на третий день, когда они лежали, обессиленные, в перерыве между схватками. — Это плохо? — спросил Сокджин, проводя пальцами по его спине. — Это… — Тэхён поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Это причина, по которой я тебя люблю. Ты даже в гону думаешь о том, чтобы мне было хорошо. — Я всегда думаю о тебе, — сказал Сокджин, и это было так просто, так искренне, что у Тэхёна защипало в глазах. — Я тоже, — ответил он, целуя его. — Всегда. Когда гон закончился, они лежали в кровати, опутанные простынями, и смотрели, как за окном встаёт солнце. Сокджин гладил метку на шее Тэхёна, чувствуя, как она пульсирует в такт сердцу. — Теперь я твой, — сказал Тэхён. — А я твой, — ответил Сокджин, прорычав в начале третьего дня гона Тэхену в лицо, чтобы тот расчехлял не только свой зад, но и клыки. Романтик. — Что скажут на работе? — Что мы взяли отпуск. — А потом? — А потом… — Сокджин улыбнулся, — пусть говорят что хотят. Мы теперь официально. С метками. Тэхён рассмеялся, прижимаясь к нему. — Ты прав. Пусть говорят. Они уснули, обнявшись, и во сне Сокджин не убирал руку с его шеи, охраняя метку, как самое ценное в жизни.

***

Юнги чувствовал приближение гона. Он стал беспокойным, раздражительным, его запах стал гуще, и Чимин, чуткий к любым изменениям, заметил это сразу. — У тебя скоро гон, — сказал он вечером, когда они лежали в кровати. — Да, — Юнги не смотрел на него. — Через неделю, наверное. — И что ты планируешь? Юнги молчал. Потом сказал: — Я сниму отель. — Ты хочешь уехать? — Чимин сел, глядя на него. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности, — Юнги наконец повернулся к нему. В его глазах была боль. — Чимин, ты беременный. Я не могу… я не хочу причинить тебе вред. Или ребёнку. — Ты не причинишь, — Чимин взял его за руку. — Ты не знаешь. Гон — это не я. Это инстинкты. Я могу быть грубым, я могу… — Юнги, — Чимин перебил его, и его голос был твёрдым. — Если ты оставишь меня без узла, можешь не возвращаться. Юнги замер. — Что? — Ты слышал, — Чимин сжал его руку. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу быть с тобой. Всё время. Даже в гон. Тем более в гон. — Чимин… — Ты мой альфа, — Чимин придвинулся ближе, обнял его. — Ты носишь мою метку. Я ношу твою. И внутри меня — наш ребёнок. Если ты думаешь, что я отпущу тебя страдать в одиночестве, ты ничего не понял в наших отношениях. Юнги обнял его в ответ, прижимая к себе. Внутри него боролись страх и облегчение. Он не хотел уходить. Не хотел проводить гон в пустом номере отеля, думая о Чимине, который остался один. Но и причинить ему вред… — Я попробую подавители, — сказал он. — Завтра утром позвоню врачу, спрошу… Он не успел позвонить. Потому что гон начался в ту же ночь. Юнги проснулся от жара, разливающегося по телу. Его клыки вышли, запах Чимина ударил в ноздри с такой силой, что всё тело свело от желания. Он попытался встать, чтобы уйти, чтобы не навредить, но Чимин проснулся и обнял его. — Нет, — сказал Чимин, чувствуя, как дрожит его альфа. — Не смей уходить. — Чимин, я… — Тшш, — Чимин прижал его к себе, поглаживая по спине. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Юнги зарычал, пытаясь отстраниться, но Чимин держал крепко. И вдруг Юнги замер. Потому что Чимин пах… по-другому. Не так, как всегда. В его запахе появилось что-то новое, что-то, что заставляло инстинкты Юнги не рычать, а затихать. Запах беременности. Его ребёнка внутри его омеги. Юнги выдохнул, прижимаясь носом к животу Чимина. Он чувствовал этот запах, и внутри него, там, где бушевал гон, наступало странное, незнакомое спокойствие. — Ты чувствуешь? — прошептал Чимин, гладя его по волосам. — Это наш ребёнок. Он здесь. И он говорит тебе, что всё будет хорошо. Юнги не мог говорить. Он только дышал, вдыхая запах Чимина, запах их ребёнка, и чувствовал, как гон меняется. Он не исчезал, нет — желание никуда не уходило. Но оно становилось другим. Не грубым, не животным. Оно становилось нежным. — Я люблю тебя, — прошептал он в живот Чимина. — Я люблю вас обоих. — Мы знаем, — Чимин улыбнулся сквозь слёзы. — А теперь иди сюда. Я хочу чувствовать тебя внутри. Гон Юнги длился три дня. Но это был не тот дикий, необузданный гон, которого он боялся. Это была медленная, тягучая, бесконечно нежная ласка. Юнги входил в Чимина медленно, осторожно, боясь сделать больно. Он целовал каждый сантиметр его тела, гладил живот, шептал слова любви. — Ты не причинишь мне вреда, — шептал Чимин, чувствуя, как узел набухает внутри него. — Ты самый лучший альфа. Самый заботливый. — Я люблю тебя, — отвечал Юнги, двигаясь в нём. — Я так тебя люблю. Они кончали вместе, и Юнги, даже сквозь туман гона, помнил, что нельзя давить на живот, нельзя быть резким. Он обнимал Чимина, поддерживал его спину, когда тот садился сверху, и рокотал довольно, чувствуя, как его омега дрожит от удовольствия. Когда гон закончился, Юнги лежал, обняв Чимина, и не мог поверить. — Всё прошло, — сказал он, и в его голосе было изумление. — Я… я не причинил тебе вреда. — Конечно, не причинил, — Чимин поцеловал его в шею, в метку. — Я же говорил. Ты не способен сделать мне больно. Даже в гон. — Но я думал… — Ты думал как альфа, который не знает, что с беременным омегой его инстинкты работают по-другому, — Чимин улыбнулся. — Я загуглил сегодня утром. Когда омега в положении, его альфа становится чрезмерно нежным. Обслуживает его тело похлеще, чем во время течки. Это природа. Она заботится о потомстве. Юнги смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. — Я так боялся, — прошептал он. — Я думал, что могу… — Ты не мог, — Чимин прижался к нему. — Ты — мой альфа. Ты — отец моего ребёнка. Ты самый лучший. И я никогда, слышишь, никогда не отпущу тебя одного в гон. Юнги обнял его, прижимая к себе, и заплакал. От облегчения, от счастья, от того, что всё закончилось, и они всё ещё вместе. — Я люблю тебя, — сказал он, в сотый, в тысячный раз. — А я тебя, — ответил Чимин, целуя его мокрые щёки. — Всегда.

***

Чонгук перенес свой отпуск и свалил с Хосоком в Шанхай. — Это командировка, — сказал Хосок, когда они садились в самолёт. — Это наш медовый месяц, — поправил Чонгук, устраиваясь в кресле бизнес-класса. — Который мы не провели из-за того, что ты работал сутками. — Я был молод и глуп. — Ты был молод и деспотичен. — А теперь? — Теперь ты просто глуп. Но милый. Хосок рассмеялся, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Шанхай встретил их огнями и влажным воздухом. Хосок снял номер в лучшем отеле, с видом на реку, и Чонгук, глядя на сверкающие небоскрёбы, почувствовал, как внутри распускается что-то тёплое. — В день нашей свадьбы, — сказал Хосок, доставая из кармана бархатную коробочку, — я поклялся, что буду делать тебя счастливым. И я провалился. Чонгук повернулся к нему. Хосок стоял на одном колене. — Хосок, — выдохнул Чонгук. — Я же пошутил, я после того раза не подавал заявления на развод. — Я знаю, — Хосок открыл коробочку. Внутри было новое кольцо — тонкий платиновый ободок с гравировкой. — Но я хочу сделать тебе предложение. Чонгук смотрел на него. На этого альфу, который когда-то был деспотичным, ревнивым, невыносимым. Который стал мягче, мудрее, терпеливее за эти годы, как ни крути. Который стоял на колене в отеле в Шанхае и смотрел на него так, будто он — всё солнце мира. — Ты здоров? — спросил Чонгук, и голос его дрогнул. — Возраст уже даёт проблемы с памятью? Мы уже женаты, Хосок. Четыре года вот сегодня стукнуло. — Я помню, — Хосок улыбнулся. — Но я выбираю тебя. Каждый день. Каждый год. Всегда. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не считаю, что раз надел на тебя кольцо, то всё, дело сделано. Я хочу каждый год напоминать себе, что я должен делать всё, чтобы ты каждый раз говорил мне «да». Чонгук прикусил губу, чтобы не разреветься. — Ты ненормальный, — сказал он, протягивая руку. — Знаю, — Хосок надел кольцо ему на палец, рядом с обручальным. — Я тоже могу каждый год подавать на развод, — сказал Чонгук, рассматривая кольцо. — Чтобы ты знал, что я выбираю тебя каждый раз заново. Хосок поднялся, обнял его. — Будешь? — Не дождёшься, — Чонгук поцеловал его. — Я слишком эгоистичный, чтобы делать тебе такое одолжение и уходить. — А я слишком деспотичный, чтобы дать тебе уйти, — ответил Хосок, целуя его в ответ. Они стояли, обнявшись, у огромного окна, за которым сверкал Шанхай. В этом городе, где они никогда не были, в день, который они никогда не забудут. — Мы стоим друг друга, — сказал Чонгук. — Ещё как, — ответил Хосок. Они поцеловались, и за окном вспыхнули огни ночного города, приветствуя их новую главу.

***

В маленьком ресторане собрались трое — Сокджин, Чимин, которому вот-вот рожать, и Чонгук. Юнги задерживался на работе, Тэхён — на совещании, Хосок уехал по делам. Они сидели за столиком, пили чай и смотрели на заснеженную улицу. — Ну, — сказал Чонгук, поднимая чашку. — Кто бы мог подумать, что из этого получится? — Ты, — ответил Чимин. — Ты всё это время знал. Ты нас всех спас. — Я просто болтал, — Чонгук усмехнулся. — Гуру из меня хреновый. — Лучший гуру, — возразил Сокджин. — И не спорь. Чонгук промолчал, но в его глазах засветилось что-то тёплое. — Знаете, — сказал он, — я рад, что мы встретились. Что вы есть. Что у вас всё получилось. — У тебя тоже, — Чимин взял его за руку. — У тебя тоже всё получилось. Чонгук посмотрел на кольцо на своём пальце — два кольца, обручальное и новое, подаренное в Шанхае на их четвертую годовщину. И улыбнулся. — Да, — сказал он. — Получилось. В ресторан вошли Юнги, Тэхён и Хосок — почти одновременно, как будто сговорились. Они подсели к своим, и столик, который когда-то был маленьким, стал тесным, но уютным. Они пили чай, смеялись, спорили о пустяках и смотрели друг на друга. — За нас, — сказал Чимин, поднимая чашку. — За нас, — повторили остальные. Чонгук посмотрел на своих друзей — на Сокджина, который нашёл свою любовь в альфе, непохожем на него, на Чимина, который ждал ребёнка от альфы, который когда-то не мог даже сказать ему «доброе утро», на Юнги, который научился быть нежным, на Тэхёна, который научился доверять сердцу, на Хосока, который научился отпускать. И подумал: мы все были сломанными. Но мы починили друг друга. Он поднял чашку выше, поймал взгляд Хосока, и тот улыбнулся ему той самой улыбкой, которая была только для него. — Я люблю вас, — сказал Чонгук. — Всех. — И мы тебя, — ответил Чимин. За окном падал снег, первый снег в этом году. И в маленьком ресторане, недалеко от их офиса, где всё началось, было тепло и светло. И пахло любовью.