Правила любви

— Дядя Джин, а почему у тебя на шее такая красная штука? Сокджин замер с ложкой в руке. Кэнто, пятилетний омега с огромными глазами и ангельским лицом, сидел за кухонным столом, болтая ногами, и смотрел на него с искренним любопытством. — Это, — Сокджин машинально прикрыл воротник, хотя метка была выше, и скрыть её было невозможно, — это дядя Тэхён меня поцеловал. — Сильно поцеловал, — заключил Кэнто с видом знатока. — Отец тоже так папу целует. Иногда папа потом не может сидеть. Сокджин подавился чаем. Тэхён, который в этот момент входил на кухню, услышал последнюю фразу и замер в дверях с выражением человека, который не знает, смеяться ему или спасаться бегством. — Кэнто, — Тэхён подошёл к столу, присаживаясь рядом с мальчиком, — откуда ты знаешь такие слова? — Папа разговаривал по телефону с дядей Чонгуком, — с готовностью сообщил Кэнто. — Он сказал, что отец во время гона был таким нежным, когда у папы было какое-то положение, и дяде Чонгуку не о чем беспокоиться. Но сейчас он мысленно готовится к тому, что неделю сидеть не сможет. А потом дядя Чонгук сказал, что у него тоже всё болит, но по другой причине. И что дядя Хосок — козёл. А что такое козёл? — Это… животное, — осторожно сказал Сокджин. — Дядя Чонгук любит шутить. — Ага, — Кэнто кивнул, принимая объяснение. — А ещё дядя Чонгук научил меня слову, которое нельзя говорить в садике. На «х». Сокджин и Тэхён переглянулись. — Какое слово? — осторожно спросил Тэхён. Кэнто прошептал что-то на ухо Тэхёну, и тот закрыл лицо рукой. — Чонгук, — простонал он. В прошлый раз он научил его материться. А в позапрошлый Кэнто с восторгом рассказывал родителям, что когда вырастет, будет курить, как дядя Чонгук. Чимин был в ужасе. — Поэтому Кэнто сейчас у нас, — заключил Сокджин, убирая со стола. — Юнги боится оставлять сына с Чонгуком на время гона и течки Чимина. — А дядя Хосок сказал, что у них скоро тоже будет маленький, — Кэнто сполз со стула и подошёл к окну. — Дядя Чонгук говорит, что у него внутри кто-то живёт и его тошнит. Я спросил, из-за маленького, а он сказал, что из-за дяди Хосока. А дядя Хосок ходит счастливый и купил ему кучу мандаринов. — Потому что дядя Хосок очень рад, — сказал Тэхён, улыбаясь. — Он сказал, что хочет омегу, который будет ангелом, как его Чонгуки, — продолжил Кэнто, наморщив нос. — А дядя Чонгук сказал, что если дядя Хосок не заткнётся, он родит ему демона. Сокджин рассмеялся, а Тэхён покачал головой. — Чонгук в своём репертуаре, — сказал он. — Бедный Хосок. — Не такой уж бедный, — заметил Сокджин. — Он на седьмом небе от счастья. Даже если Чонгук его проклинает каждые пять минут. Кэнто, потеряв интерес к разговору взрослых, принялся рисовать за своим маленьким столиком, который Сокджин и Тэхён поставили в гостиной специально для таких визитов. Они смотрели, как мальчик старательно выводит кружочки, и чувствовали, как внутри разливается тепло. — Хороший ребёнок, — тихо сказал Сокджин. — Весь в Чимина, — ответил Тэхён. — И в Юнги. Спокойный, любопытный, смышлёный. — Только не оставляй его с Чонгуком, — усмехнулся Сокджин. — А то вернётся с новым словарным запасом. — Я запомнил, — Тэхён обнял его за талию, притягивая ближе. — Хотя Чонгуку сейчас не до воспитания. Он Хосока проклинает на всех языках, которые знает. — И на тех, которые не знает, тоже, — добавил Сокджин. — Я ему вчера звонил, он сказал, что если Хосок ещё раз скажет «мой сладкий омега», он его убьёт. И что он хочет обратно на работу, потому что работа — это отдых по сравнению с беременностью. — Хосок, наверное, в восторге. — Он каждый день присылает мне фотографии Чонгука, который спит, ест мандарины или смотрит на него волком, и подписывает: «Смотри, какой он милый». Я думаю, у него съехала крыша. Тэхён рассмеялся, прижимаясь губами к виску Сокджина. — У всех нас немного съехала крыша. Но это нормально. Мы же любим. — Любим, — согласился Сокджин, поворачиваясь к нему для поцелуя. — Дяди, вы целуетесь, — раздался голос Кэнто из гостиной. — Папа говорит, что когда взрослые целуются, надо делать вид, что не видишь. Сокджин и Тэхён отстранились, с трудом сдерживая смех. — Твой папа очень мудрый, — сказал Тэхён. — Ага, — Кэнто снова уткнулся в рисунок. — Он ещё говорит, что отец — кот. А отец говорит, что он не кот. А я думаю, что отец похож на кота, когда спит. Сокджин посмотрел на Тэхёна, и они оба улыбнулись. — Как у нас всё сложилось, — сказал Сокджин тихо. — Пять лет назад я даже представить не мог, что буду сидеть с сыном Чимина и слушать, как он рассказывает про котоотца. — А я не мог представить, что буду счастлив, — ответил Тэхён. — Но вот он я. Они стояли, обнявшись, и смотрели, как Кэнто рисует солнце, дом и двух альф, держащихся за руки. Под рисунком он вывел неуклюжими буквами: «Дяди Джин и Тэхён». — Это нам? — спросил Сокджин, подходя ближе. — Ага, — Кэнто протянул рисунок. — Это вы. И цветочки вокруг. Потому что вы красивые. Папа говорит, что вы самые красивые альфы в мире, поэтому и полюбили друг друга. — Твой папа слишком добр, — Сокджин взял рисунок, рассматривая. — Мы полюбили друг друга, потому что… — Потому что вы были глупыми и не могли признаться, — закончил Кэнто с видом знатока. — Дядя Чонгук рассказывал. Вы пять лет назад были дураками. А теперь вы не дураки. Тэхён присел перед мальчиком, глядя ему в глаза. — А кто мы теперь? — Вы дяди, — серьёзно ответил Кэнто. — Хорошие дяди. Которые не учат плохим словам и дают много печенья. — Тэхен готов был поспорить, что Чонгук, по мнению Кэнто, был любимым дядей, потому что, как раз-таки, учит. — Это самое главное, — согласился Тэхён. — Печенье решает всё. Кэнто кивнул и снова взялся за фломастеры. А Сокджин и Тэхён остались стоять рядом, глядя на этого маленького омегу, который уже в свои пять лет знал о них больше, чем многие взрослые. — Мы хорошие дяди? — тихо спросил Сокджин. — Лучшие, — ответил Тэхён. — Потому что мы любим. И умеем любить.

***

В офисе уже давно все знали, что два альфы — Ким Сокджин и Ким Тэхён — не просто коллеги. Это открытие, которое могло бы вызвать пересуды, скандалы, неодобрение, прошло на удивление гладко. Всё потому, что однажды в курилке бета из бухгалтерии, глядя, как Сокджин и Тэхён выходят из лифта, идущие слишком близко друг к другу для просто начальника и подчинённого, сказал: — Ну, эти два альфы слишком красивые, чтобы устоять друг перед другом. И все как будто нашли себе причину. Почему два альфы — пара? Потому что они слишком красивые. Это не было логичным объяснением, но оно работало. Люди кивали, принимали эту формулировку и спокойно работали дальше. — Ты слышал, что говорят в отделе продаж? — спросил Сокджин однажды, когда они сидели в кабинете Тэхёна после окончания рабочего дня. — Что именно? — Тэхён оторвался от документов. — Что если бы мы были омегами, то за нас бились бы насмерть. А так — просто повезло друг другу. Тэхён усмехнулся. — Мне не повезло. Я добивался тебя столько месяцев. — А я тебя — ещё дольше, — напомнил Сокджин. — Просто делал вид, что нет. — Мы были дураками, — сказал Тэхён, откладывая ручку. — Кэнто прав. — Кэнто всегда прав. Он гений. — Он — Чимин и Юнги в одном флаконе. Спокойный, как Юнги, и добрый, как Чимин. Сокджин улыбнулся, подходя к столу. — Ты закончил? — Почти. — Закончишь завтра. Надо из садика забрать Кэнто. Он сказал, что хочет посмотреть фильм про динозавров. Вместе. — Сдаётся мне, он просто хочет, чтобы мы его обнимали с двух сторон, — заметил Тэхён, вставая. — И это тоже. Как мы когда-то. Тэхён подошёл к нему, обнял, утыкаясь носом в шею. Пять лет прошло, а запах Сокджина — терпкий, альфий, с нотками чего-то сладкого — всё так же сводил его с ума. — Пойдём, — сказал он. — Динозавры ждут. Они вышли из кабинета, держась за руки. В коридоре им встретился курьер из бухгалтерии, который, увидев их, улыбнулся и кивнул. Сокджин и Тэхён кивнули в ответ. Никто не удивился, никто не уставился. Просто два альфы, которые слишком красивые, чтобы не быть вместе.

***

У Юнги начался гон в пятницу вечером, когда они с Чимином только уложили Кэнто у Сокджина и Тэхёна и вернулись домой. Чимин чувствовал приближение — запах Юнги стал гуще, движения — резче, взгляд — тяжелее. Он приготовился. Знал, что будет. Гон альфы — это всегда испытание. И он был готов. Но то, что произошло, превзошло все его ожидания. Юнги не набросился на него, не рычал, не требовал. Он подошёл медленно, обнял, прижался щекой к его животу и замер. А потом начал вылизывать. — Юнги? — Чимин растерялся. — Ты… ты в порядке? — Мой, — прошептал Юнги, и в его голосе не было агрессии. Была только нежность. — Мой омега. Мой ребёнок. Он опустился на колени, приподнял край футболки Чимина и начал вылизывать его живот. Медленно, осторожно, как будто боясь сделать больно. Язык скользил по коже, согревая, успокаивая, и Чимин чувствовал, как внутри него разливается странное, тягучее тепло. — Юнги, — прошептал он. — Гон… ты же… — Тсс, — Юнги поднял голову, и его глаза были тёплыми, спокойными, совсем не безумными. — Я здесь. Я с тобой. Я не сделаю тебе больно. Он поднялся, взял Чимина за руку и повёл в спальню. Там он раздел его медленно, почтительно, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. Он уложил Чимина на кровать, лёг рядом и продолжил вылизывать его живот, бока, внутреннюю сторону бёдер. Он не торопился, не требовал, не настаивал. Он просто любил. Как в их первую ночь, когда он боялся сделать больно. Как в тот день, когда узнал о беременности. Как в те дни гона, когда Чимин был в положении. Как будто гон не затуманил его разум, а, наоборот, очистил, оставив только самое главное. — Я люблю тебя, — шептал Юнги, проводя языком по метке на шее Чимина. — Люблю вас обоих. Ты и наш ребёнок. Моя семья. — Юнги, — Чимин чувствовал, как слёзы счастья текут по щекам. — Господи… Ребенок… Ты такой… — Я такой, — ответил Юнги, входя в него медленно, осторожно, как в первый раз. — Я всегда такой. Он двигался плавно, неспешно, и каждый его толчок был полон нежности. Он целовал Чимина, гладил его живот, шептал слова любви. Узел набухал медленно, и когда набух, Чимин кончил с криком, чувствуя, как Юнги заливает его изнутри. — Ещё, — прошептал Чимин, когда пульсация стихла. — Всё, что захочешь, — ответил Юнги, целуя его. Гон длился три дня, но Чимин не чувствовал усталости. Он чувствовал себя любимым, защищённым, нужным. Юнги обслуживал его тело так, как не делал даже во время течки. Он кормил его, поил, купал, укутывал в одеяло. Он был нежным, заботливым, почтительным. Когда гон закончился, они лежали, обнявшись, и Чимин положил руку на свой живот. — Юнги, — сказал он. — Мм? — Моя течка три недели назад прошла плодотворно. Юнги замер. Его глаза расширились, и он смотрел на живот Чимина так, будто видел его впервые. — Ты… — голос его сел. — Мы… — Да, — Чимин улыбнулся сквозь слёзы. — Я сделал тест, когда ты был в душе. Положительный. Юнги обнял его, прижимая к себе так осторожно, будто боялся раздавить. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю вас. Всех. — Знаю, — ответил Чимин. — Твой гон всё рассказал. Они лежали, обнявшись, и Чимин чувствовал, как под ладонью, на его животе, бьётся новая жизнь. А Юнги, его нежный альфа, его кот, вылизывал его шею и рокотал от счастья.

***

Сокджин начал загоняться потихоньку, но верный признак — он стал чаще смотреться в зеркало, подолгу рассматривая своё лицо. — Ты чего? — спросил Тэхён, заметив, что тот рассматривает себя в отражении зеркальной стены его кабинета — Ничего, — Сокджин отвернулся. — Просто… смотрю. Тэхён подошёл сзади, обнял, глядя на их отражения. — Любуешься? — Я старею, — сказал Сокджин, и в его голосе была такая тоска, что Тэхён замер. — Мне тридцать восемь, Тэхён. Тебе тридцать пять. У нас разница в три года. Скоро она будет заметна. — Сокджин… — И у нас никогда не будет детей, — продолжил Сокджин, не глядя на него. — Мы оба альфы. Это невозможно. И я понимаю, что ты… что тебе, возможно, хочется… — Что мне хочется? — Тэхён развернул его к себе. — Ты взял в секретари молодого омегу, — Сокджин смотрел куда-то в сторону. — Красивого. Молодого. И в последнее время мы… мы реже занимаемся сексом. И я подумал… — Что ты подумал? — голос Тэхёна стал опасным. — Что я старый, — выпалил Сокджин. — Что ты меня больше не хочешь. Что тебе нужен кто-то, кто может родить тебе детей. Кто моложе. Кто… — Ким Сокджин, — Тэхён взял его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Слушай меня. Мы тысячу раз обсуждали вопрос детей. Я не хочу детей. Я хочу тебя. Только тебя. И ты самый красивый, самый желанный мужчина в моей жизни. Ни одному омеге с тобой не сравниться. И секс у нас стал реже, потому что на работе завал, и ты об этом знаешь. Ты сам приходил домой в десять вечера всю прошлую неделю. Сокджин открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь кабинета постучали. — Войдите, — сказал Тэхён, не отпуская Сокджина. Дверь открылась, и вошёл секретарь — молодой омега, которого Тэхён взял три месяца назад. В руках у него была огромная корзина цветов — роз, пионов, гортензий, такая большая, что за ней почти не было видно лица. — Господин Сокджин, — сказал секретарь, — мне позвонили с проходной, сказали, что для вас доставка. Коллеги сказали, что вы здесь. — Он поставил корзину на стол и слегка поклонился. — Это всё. Сокджин повернулся к букету, глаза его расширились. — Какие красивые! — сказал он, и в голосе его зазвучало удивление и радость. — Тэхён, по какому поводу? Тэхён смотрел на корзину. Это был не его букет. — Выйдите, — сказал он секретарю, и голос его был низким, рычащим. Секретарь, который работал у Тэхёна всего три месяца, впервые услышал такой тон. Он вылетел из кабинета быстрее, чем Тэхён успел договорить. — Это не я, — сказал Тэхён, глядя на Сокджина. — Что? — Сокджин поднял глаза. — Это не я отправил цветы. Я не знаю, от кого они. Сокджин посмотрел на корзину, потом на Тэхёна, и на его лицо начала наползать растерянность. — Тогда… от кого? Тэхён не ответил. Он подошёл к столу, схватил корзину и, открыв окно, вышвырнул её наружу. Пятнадцать этажей, ветер, лепестки, разлетающиеся по ветру. — Тэхён! — Сокджин подбежал к окну, глядя, как цветы падают вниз. — Ты с ума сошёл? Это были… — Я не знаю, от кого это, — сказал Тэхён, и его голос был спокойным, слишком спокойным. — И мне всё равно. Никто, кроме меня, не будет дарить тебе цветы. — Тэхён… — Я скуплю тебе все цветы в этом районе, — сказал Тэхён, и в его глазах горел тот самый огонь, который Сокджин видел в начале их отношений. — Все. Каждый день. Каждую неделю. Чтобы ты никогда не сомневался, что я тебя хочу. Сокджин смотрел на него, и злость, которая начала подниматься, вдруг растаяла. — Ты ревнуешь, — сказал он. — Безумно, — признался Тэхён. — И если ты ещё раз скажешь, что я тебя не хочу, я уволю этого секретаря, куплю цветочный магазин и буду трахать тебя каждый день, чтобы ты не забывал, чей ты. — Ты придурок, — сказал Сокджин, и в его голосе уже не было обиды. — Твой придурок, — ответил Тэхён. Они стояли у открытого окна, и ветер трепал волосы, и внизу, на тротуаре, прохожие обходили разбросанные цветы. А они смотрели друг на друга и улыбались. — Дом будет завален цветами, — сказал Сокджин. — Нам негде будет жить. — Я куплю новый дом, — ответил Тэхён. — Большой. Чтобы поместилось всё. — Ты правда купишь? — Правда. — Тогда покупай, — Сокджин поцеловал его. — Я хочу дом, где будет пахнуть цветами. И тобой. Тэхён сдержал слово. Он купил цветы — весь район, как и обещал. Доставки шли одну за другой, курьеры сменяли друг друга, и к вечеру их квартира превратилась в оранжерею. Сокджин ходил по комнатам, нюхал розы, пионы, гортензии, и улыбался. — Теперь нам точно нужен новый дом, — сказал он, когда Тэхён вошёл с очередной охапкой. — Я уже присмотрел, — ответил Тэхён. — Завтра едем смотреть. Дом, который выбрал Тэхён, стоял в пригороде, с большим садом, высокой оградой и просторными комнатами. В гостиной было место для камина, в спальне — для огромной кровати, а в подвале Тэхён планировал устроить винный погреб. — Здесь будет твой кабинет, — сказал он, показывая комнату с окном на сад. — А здесь — моя библиотека. А здесь… — А здесь будут цветы, — закончил Сокджин, глядя на пустую светлую комнату. — Много цветов. Чтобы мы всегда помнили, почему переехали. — Мы переехали, потому что я тебя люблю, — сказал Тэхён. — И потому что я ревнивый дурак. — Это одно и то же, — ответил Сокджин, обнимая его. Они переехали через месяц, и в той самой комнате, которую Сокджин назвал цветочной, всегда стояли свежие букеты. Тэхён менял их каждые три дня, и Сокджин, возвращаясь с работы, первым делом заходил туда, чтобы вдохнуть их аромат и улыбнуться.

***

— Мы летим в отпуск, — сказал Тэхён однажды вечером, когда они лежали в постели, обессиленные после долгого и жаркого секса. Сокджин приподнялся на локте, глядя на него. — Мы? Куда? Когда? — На три недели. Я договорился с советом директоров. Они покроют мои обязанности. Твой отпуск тоже утверждён. — Ты… — Сокджин смотрел на него, не веря. — Ты подстроил? — Я организовал, — поправил Тэхён. — Нам нужно отдыхать. Мы оба забыли, когда в последний раз были в отпуске дольше недели. Я хочу провести с тобой три недели. На море. Без работы, без телефонов, без документов. — И что мы там будем делать? — спросил Сокджин, и в его голосе уже звучала улыбка. — Всё, что захочешь, — Тэхён перевернулся, нависая над ним. — Будем спать до обеда. Будем плавать. Будем есть местную еду. И будем заниматься любовью. Много. Каждый день. — Звучит как план, — Сокджин обнял его. — Когда вылетаем? — Послезавтра. Они летели в маленький островной отель, где не было суеты, не было туристов, только море, солнце и они вдвоём. Тэхён снял отель на берегу, с собственным пляжем и бассейном. Первые три дня они действительно спали до обеда, просыпаясь только для того, чтобы поесть, искупаться и снова упасть в постель. Сокджин чувствовал, как напряжение уходит, как плечи расправляются, как возвращается лёгкость, которой не было давно. На четвёртый день они пошли в бар при отеле — маленький, уютный, с видом на океан. Сокджин заказал мохито, Тэхён — виски. Они сидели за столиком, смотрели на закат и молчали. Хорошо молчали, как умеют только те, кто давно вместе. Бармен, молодой бета с открытой улыбкой, подошёл к ним, чтобы спросить, всё ли в порядке. Он говорил по-английски с лёгким акцентом, и когда Сокджин ответил ему на том же языке, бармен заулыбался шире. — Вы часто путешествуете? — спросил он, ставя перед ними свежие коктейли за счёт заведения. — Не очень, — ответил Сокджин. — Работа занимает много времени. — Жаль, — бармен посмотрел на него дольше, чем следовало. — Такой красивый мужчина должен отдыхать чаще. Тэхён, который до этого момента спокойно потягивал виски, медленно поставил стакан на стол. — Спасибо за коктейли, — сказал он, и в его голосе появилась та самая нотка, которая заставляла подчинённых вытягиваться по струнке. — Мы сами обслужим себя дальше. Бармен, кажется, не понял, но взгляд Тэхёна был красноречивее любых слов. Он кивнул и отошёл к другому столику. — Тэхён, — сказал Сокджин, когда бармен скрылся из виду. — Он просто вежливый. — Он заигрывал, — отрезал Тэхён. — Он просто сделал комплимент. — Если он ещё раз посмотрит на тебя так, я выбью ему все зубы. Сокджин рассмеялся — громко, свободно, так, что люди за соседними столиками обернулись. — Ты ревнуешь к бармену? Который просто сказал, что я красивый? — Я ревную ко всем, кто смотрит на тебя дольше трёх секунд, — признался Тэхён. — И я не собираюсь это скрывать. Сокджин взял его за руку, переплёл пальцы. — Послушай меня, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Кроме тебя, мне никто не нужен. Ты единственный мужчина, которого я хочу. И я ни на кого не променяю твой… Он сделал паузу, наклонился ближе и прошептал на ухо: — …альфий зад. Тэхён подавился виски. — Что? — Я сказал, — Сокджин говорил тихо, но в его голосе была улыбка, — что я люблю тебя. Всего. И ни один бармен, ни один секретарь, никто в мире не заставит нас смотреть на кого-то другого. Потому что ты — мой. И я — твой. Понял? Тэхён смотрел на него, и в его глазах смешались ревность, облегчение и любовь. — Понял, — сказал он. — Тогда допивай, — Сокджин поднял свой бокал. — И пойдём. Я хочу, чтобы ты показал мне, как сильно ты меня любишь. Они допили коктейли, расплатились и вышли из бара, держась за руки. Бармен смотрел им вслед, и когда Сокджин, обернувшись, поймал его взгляд, он просто улыбнулся и крепче сжал руку Тэхёна. Ночью они лежали на пляже, на расстеленном покрывале, и смотрели на звёзды. Волны накатывали на берег, ветер шевелил волосы, и в воздухе пахло солью и их запахами, смешанными в один. — Сокджин, — сказал Тэхён. — Мм? — В моей жизни нет ни секунды, когда я переставал бы тебя любить. Сокджин повернул голову, глядя на него. В свете луны лицо Тэхёна было таким же красивым, как в первый раз, когда он вошёл в переговорную. — Даже когда я орал на тебя из-за того, что ты отменил контракт на три миллиарда вон из-за того, что тебе показалось, что их генеральный положил на меня глаз? — спросил он. — Особенно тогда, — Тэхён улыбнулся. — Ты был таким красивым в своей ярости. И мне не показалось. — Ты ненормальный. — Я люблю тебя, — сказал Тэхён, и это было так просто, так искренне, что у Сокджина защипало в глазах. — Я тоже, — ответил он. — Я люблю тебя. И сейчас я чувствую себя самым молодым и красивым на свете. — Потому что ты и есть самый молодой и красивый, — Тэхён притянул его для поцелуя. — И я докажу тебе это. Каждый день. Каждую ночь. Всегда. Они целовались на пляже, под звёздами, под шум океана, и им казалось, что время остановилось. Что они всегда были здесь. Что они всегда будут вместе.

***

Через три недели они вернулись в Сеул. Загорелые, отдохнувшие, счастливые. Кэнто встречал их в аэропорту с родителями. Чимин держал его за руку. Юнги стоял рядом, придерживая Чимина за талию, и улыбался. — Ну как? — спросил Чимин, обнимая Сокджина. — Лучший отпуск в жизни, — ответил Сокджин. — Дядя Джин, — Кэнто подбежал к нему, — а ты привёз мне ракушку? — Привёз, — Сокджин достал из сумки большую морскую раковину. — Самую красивую. Кэнто взял ракушку, прижал к уху, прислушиваясь. — Там море шумит, — сказал он с важным видом. — Как в мультике. — Как в мультике, — согласился Сокджин. — А еще я скоро стану старшим братиком! — Похвастался он. Сокджин и Тэхен пооткрывали рты, а затем счастливо улыбнулись, обнимая Чимина и Юнги. — Поздравляем! — Вразнобой воскликнули альфы. — Спасибо. — Счастливо улыбнулся Чимин, прижимаясь к Юнги, который светился как начищенный пятак. — Срок еще маленький. Но Кэнто уже рисует нас вчетвером. — Сказал Юнги, поглаживая по голове младшего омегу. — Чонгук с Хосоком знают? — Спросил Тэхен. — Кэнто рассказал, они заезжали позавчера. — Усмехнулся Чимин, ведь их чадо уже всем похвасталось. — Дядя Хосок сказал, что отец красава. Я спросил папу, что такое красава, а он сказал что это значит, что наш отец очень красивый. — Экспертно заявил Кэнто, просвещая своих дядь. — А дядя Чонгук порадовался, что не ему одному ходить колобком. — Как он? — Спросил Сокджин, сдерживая смех от детской непосредственности. — Они приедут к вам чуть позже, сами расскажут. — Сказал Юнги. — Но я бы сказанное Чонгуком делил на трое, потому что они выглядят очень счастливыми. — Поделился Чимин.

***

Чонгук, уже на шестом месяце, с огромным животом, опирался на руку Хосока и двигался медленно, с достоинством королевы. — Выглядишь… величественно, — сказал Тэхён. — Заткнись, — ответил Чонгук, садясь на диван. — Если бы ты знал, что это за живот, ты бы так не шутил. Он меня изнутри пинает. И, кажется, уже требует сигарету. — Чонгук, — Хосок сел рядом, поглаживая его по спине. — Врач сказал, что нельзя нервничать. — Я не нервничаю, — огрызнулся Чонгук. — Я хочу есть. Мандарины. Немедленно. Хосок, который, казалось, носил с собой всё необходимое, достал из сумки пакет мандаринов. — Ты носишь с собой мандарины? — спросил Юнги. — Всегда, — ответил Хосок с таким видом, будто это было самым очевидным в мире. Чонгук очистил мандарин, съел, потом взял ещё один. — Не смотрите на меня, — сказал он, заметив взгляды. — Это ваш будущий племянник требует. Я тут ни при чём. — Конечно, ни при чём, — согласился Чимин, пряча улыбку. Они сидели в гостиной нового дома Сокджина и Тэхёна, пили чай, смотрели, как Кэнто играет с ракушкой. Чонгук ел мандарины, Хосок гладил его по спине, Юнги и Чимин переглядывались с той лёгкостью, которая приходит только после многих лет вместе. — Знаете, — сказал Сокджин, глядя на всех, — я иногда думаю: как мы все встретились? Как мы все оказались здесь? — Судьба, — сказал Чимин. — Случайность, — сказал Юнги. — Чонгук, — сказал Тэхён. — Что — я? — Чонгук оторвался от мандарина. — Ты нас всех свел, — сказал Тэхён. — Если бы не ты, мы бы до сих пор ходили кругами. Чонгук посмотрел на него, потом на всех остальных. — Я просто болтал, — сказал он, и в его голосе появилась та самая нотка, которая делала его одновременно дерзким и трогательным. — Гуру из меня хреновый. — Лучший гуру, — сказал Чимин. — Гуру с мандаринами, — добавил Хосок, протягивая ему ещё один. Чонгук взял мандарин, очистил, положил дольку в рот. И улыбнулся — той самой улыбкой, которая сводила Хосока с ума с первой их встречи. — Ладно, — сказал он. — Может, и не хреновый. Но вы всё равно меня достали. Все. — Любишь? — спросил Хосок. — Люблю, — ответил Чонгук, и это слово прозвучало так просто, так естественно, что все заулыбались. За окном падал снег. Первый снег в этом году. И в доме, где пахло цветами, мандаринами и любовью, было тепло и светло. И все они знали: это только начало. Потому что у них впереди — вся жизнь.