Отмотать время назад

      Риана глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках — едва заметную, но предательскую. Она провела ладонью по лицу, заставляя золотистое свечение в глазах угаснуть, и встала из-за стола. Волк внутри не рычал, не требовал действовать — он замер, прислушиваясь, анализируя. Его настороженность передавалась ей, но Риана подавила её, выстроив стену из хладнокровия.       Шаги раздались на крыльце — тяжёлые, уверенные, размеренные. Один человек? Нет, двое: второй шёл рядом, но его шаги были чуть тише, почти бесшумные — лишь лёгкий скрип подошвы выдавал присутствие. А запах… отчётливый, резкий: смесь металла и лилий. Металл — холодный, древний, властный — принадлежал Девкалиону. А лилии… нежные, но с горьковатым оттенком — это была незнакомка.       Раздался стук — три чётких удара, как тогда, когда Девкалион сидел у неё на кровати. Ритм тот же: тук-тук-тук. Напоминание или предупреждение? В памяти всплыло: он всегда стучал так, будто отсчитывал секунды до чего-то неизбежного.       Риана сжала кулаки, выдохнула и пошла открывать. Её шаги были ровными, спина — прямой, взгляд — собранным. Она не боялась. По крайней мере, старалась не показывать страха. Спускаясь на первый этаж, она осторожно шла по коридору, ощущая, как каждый нерв натянут, как струна. Дом, обычно такой уютный, теперь казался ловушкой — стены давили, тени удлинялись, словно пытались схватить за подол.       Подойдя к двери, она на мгновение замерла, прислушиваясь к биению своего сердца. Оно стучало ровно, но слишком громко — будто отбивало тот же ритм, что и стук трости. Затем повернула ручку и распахнула дверь.       На пороге стоял Девкалион — высокий, статный, в тёмном пальто, с тростью в руке. Его белёсые глаза смотрели прямо на неё, а на губах играла едва заметная улыбка — не добрая, не злая, а какая-то… изучающая. Рядом с ним — незнакомка: среднего роста, с тёмными волосами до плеч, в простой чёрной куртке. От неё и шёл тот самый запах — лилий. Её глаза, тёмно-карие, сверкали в полумраке, а пальцы слегка подрагивали, будто сдерживали желание сделать шаг вперёд. — Добрый вечер, Риана, — произнёс Девкалион спокойно, чуть склонив голову в приветствии. — Не помешали? Или Питер уже ушёл?       Она не дрогнула, не отвела взгляда, лишь ухмыльнулась — нарочито небрежно, но с долей вызова: — А я вижу, вам надоело играть в маньяка, стоя у моего окна, — на этой фразе спутница Девкалиона дёрнулась, зарычала на Риану низким, утробным звуком, но он остановил её попытку напасть одним взглядом — холодным, властным, как удар хлыста. — Что привело вас сюда, Мистер Д.? — Риана приподняла бровь, стараясь не выдать, как её напрягает эта ситуация.       Девкалион усмехнулся, его глаза на мгновение вспыхнули красным — не яростно, а будто напоминая, кто здесь главный: — Не окажешь мне честь, — он отступил на шаг, жестом отстраняя свою спутницу, и протянул локоть в сторону Рианы, приглашая её. — А Кали подождёт снаружи. Риана снова усмехнулась, скрестив руки на груди, и оценивающе осмотрела его. — Хотите экскурсию? Присматриваете дом? Так он не продаётся, — она подняла бровь. — Я просто хотел поговорить, — ответил Девкалион, его голос звучал ровно, но с подтекстом. — Думаю, в твоей спальне будет удобнее. Но дойти туда сам я, увы, не смогу.       Риана потёрла переносицу, бросила короткий взгляд на Кали. Та, бросив кроткий взгляд на Девкалиона и, фыркнув, развернулась, зашагав прочь от дома, её шаги затихли где-то за углом.       Тогда Риана взяла под локоть Девкалиона и стала сопровождать его по лестнице на второй этаж. Ступени тихонько поскрипывали под их шагами, словно вторя нервному биению сердца Рианы. Воздух на втором этаже казался ещё гуще, пропитанный неосязаемым напряжением, которое нарастало с каждым мгновением. — Вечером довольно прохладно для футболки, — произнёс Девкалион, его голос звучал с лёгкой, но едкой насмешкой. Он не спеша окинул взглядом её тонкую ткань, едва скрывающую контуры тела, и добавил: — И, как я заметил, под ней не особо что-то есть, чтобы согреть.       Риана почувствовала, как щёки заливает краска, но постаралась сохранить невозмутимый вид, хотя внутри всё бушевало. «Неужели ему настолько нечем заняться, что он придирается к моему гардеробу? Или это очередная его игра, попытка вывести меня из равновесия?» — пронеслось в голове. — Я, если честно, не ожидала сегодня увидеть больше никого, — закатила глаза Риана, раздражение в её голосе ощутимо нарастало, придавая словам едкий оттенок. — Если мой наряд стал проблемой, мы, конечно, можем прервать этот… важный диалог. — Напротив, — Девкалион сделал паузу, его взгляд задержался на ней ещё на мгновение, прежде чем перейти к чему-то, явно привлекшему его внимание. — Я думаю, это даже к лучшему. Я предпочитаю, когда люди… Открыты.       Наконец они переступили порог её комнаты. Только тогда, когда дверь тихо щелкнула за ними, до Рианы дошла вся абсурдность ситуации и его предыдущих слов. Она неуверенно подняла на него взгляд, нахмуренные брови стали свидетельством её замешательства. — Секундочку, — произнесла она, пытаясь ухватиться за нить ускользающей логики. — Как именно вы узнали про футболку, если, по вашему же утверждению, вы не могли даже дойти до моей комнаты?       В глазах Девкалиона вспыхнуло хищное пламя — зрачки сузились до точек, в глубине которых загорелся зловещий, багровый отблеск. Улыбка, медленно расползающаяся по его лицу, больше не казалась усмешкой — это был вызов, молчаливая клятва, обещание неизбежного. Одним стремительным, почти неуловимым движением он перехватил запястье Рианы, с лёгкостью, пугающей своей естественностью, прижал её к стене. Едва она успела моргнуть, ощутив за спиной ледяную гладь поверхности, как вторая его рука уже зафиксировала оба её запястья над головой — крепко, надёжно, не оставляя ни миллиметра для сопротивления.       Футболка Рианы, поползшая вверх вместе с её руками, обнажила линию бёдер, и на долю секунды в её расширившихся глазах отразился настоящий, животный шок. Пальцы Девкалиона — неторопливые, изучающие, словно ведущие карту её тела — скользнули от плеча к запястью, затем опустились к скулам, очертили жёсткую линию челюсти и, наконец, нашли путь к её шее. Он притянул её ближе, не давая вдохнуть, и его губы накрыли её рот — требовательно, властно, стремительно.       Глаза Рианы распахнулись до предела, выдав панику, которую она не успела подавить. В горле застрял тихий, изумлённый стон — причудливая смесь возмущения, страха и замешательства. Девкалион не думал отпускать; наоборот, он лишь сильнее прижал её к стене, словно хотел растворить в себе, стереть границу между их телами. И Риана — не успев осмыслить, не сумев воспротивиться — отвечала на поцелуй. Это был не осознанный выбор, а инстинктивный, почти вынужденный ответ — реакция плоти на чужую, непреодолимую волю, на мощную волну желания и силы, исходящую от него.       Его рука — гибкая, скользкая, словно змея — двинулась по её телу, оставляя за собой рой мурашек, касаясь обнажённых нервов, пробуждая в ней не только страх, но и нечто другое, чему она боялась дать имя. Остановившись на бёдрах, пальцы начали дотошное, почти хищное исследование — изучали каждый сантиметр её плоти, словно перед ними лежала новая, неизведанная территория. А затем — резкое, властное движение, лишённое всякой грации, но исполненное абсолютной, животной уверенности. Он развернул её лицом к стене, не ослабляя хватки на руках, прижатых к холодной поверхности.       Её тело стало ещё уязвимее — спина открылась, беззащитная, готовая к следующему удару. Позади Рианы прозвучал сухой, чёткий щелчок — звук расстёгивающейся молнии, который был не просто механическим, а предвестием окончательного вторжения, сигналом к началу чего-то необратимого. — Мистер Д, я не совсем понимаю, что происх… — её слова утонули в тишине, раздавленные прежде, чем успели обрести форму. Он не дал ей договорить, не оставил ни единого шанса на вопрос или протест. Резким, властным толчком, пренебрегая её попыткой говорить, он вошёл в неё, преодолев хрупкое сопротивление. Из её губ вырвался стон — низкий, сдавленный, в котором, как в тусклом свете аварийного фонаря, смешались боль, удивление и, вопреки всему, запретная, почти пугающая нотка удовольствия. Этот звук был для неё самой худшим признанием: тело предало разум, а разум — страх.       Он двигался жёстко, ритмично, почти яростно — буквально вбиваясь в неё, так что мир за пределами её закрытых век рассыпался на отдельные, ничего не значащие осколки. Мысли не успевали рождаться; они разбивались о его ритм, как волны о скалы. Её тело содрогалось в коротких, судорожных конвульсиях наслаждения, разум затуманивался, теряя связь с реальностью, и она больше не понимала, где заканчивается её сопротивление и начинается покорность. Пальцы отчаянно шарили по холодной стене в поисках хоть какой-то точки опоры — физической, последней, за которую можно было зацепиться, чтобы не утонуть в этом водовороте. Её стон уже заполнил комнату, отражаясь от стен низким, вибрирующим эхом, и в этом звуке не осталось ничего человеческого — только звериная, первобытная правда момента. Он замер на мгновение. Резко, почти жестоко отстранился — только чтобы сорвать с себя пиджак, а следом и футболку, обнажая напряжённые мышцы, влажную от пота кожу и тени, пляшущие по его торсу от тусклого света. Эта пауза длилась вечность. Риана попыталась выпрямить спину, судорожно вдохнуть, вернуть себе остатки рассудка, но он тут же положил тяжёлую ладонь на её плечо — пригвоздил на место, не позволяя ни движения, ни мысли. И начал снова. Ещё жёстче. Ещё резче, чем прежде. Словно хотел не просто обладать — сломать последнюю преграду.       Его рука скользнула под её футболку, накрыла грудь — на мгновение замерла, сжала с почти болезненной требовательностью, а затем переместилась к шее. Пальцы легли на горло — не сжимая, но обещая, напоминая, насколько тонка грань между удовольствием и опасностью. Он заставлял Риану выгнуться назад, подчиняясь его воле, и в этом вынужденном прогибе было что-то одновременно уязвимое и порочное. Ища опору, она отчаянно вцепилась в его предплечья, впиваясь когтями в кожу, оставляя длинные красные полосы — как последнее, отчаянное «нет», написанное на его теле. Он вошёл в неё до конца, и его обжигающее дыхание коснулось её уха — горячее, прерывистое, почти звериное. Она чувствовала его пульс — или это билось её собственное сердце где-то в горле?       Снова рывок, резкое движение — и теперь она уже была у него в руках: его ладони лежали на её бёдрах, широко и властно, её руки обвились вокруг его шеи не по своей воле, а потому, что иначе она бы упала. Он продолжал вбиваться в неё, не сбавляя темпа, словно время перестало существовать. С ней на руках — лёгкой, покорной, чужой — он сделал несколько шагов к кровати, уложил её на прохладную простыню и навис сверху, тяжёлый и неумолимый, как ночной кошмар, который не хочет заканчиваться.       Он смотрел, как она выгибается, содрогается и стонет под ним — как её тело живёт своей, отдельной от разума жизнью. В его взгляде не было нежности. Там был голод. Исследующий, холодный, почти клинический интерес хищника к жертве, которая вдруг начала получать удовольствие от собственной беспомощности. От наслаждения она царапала его спину, оставляя длинные следы — отметины, которые будут гореть до утра. Её стоны становились всё ниже, глубже, превращаясь в низкий, утробный рык, идущий из самой глубины лёгких, из той части души, которую она сама в себе не знала. Девкалион зарычал в ответ — дико, торжествующе, утверждая свою власть не только над её телом, но и над тем тёмным, что проснулось в ней самой. А затем резко перевернул её, без единого слова, без намёка на просьбу.       Теперь она лежала, прижатая животом к кровати, щекой к мятой простыне — беззащитная, открытая, узнаваемая до последнего изгиба. И он снова вошёл в неё, продолжая поддерживать тот бешеный ритм, что сводил её с ума — ритм, в котором пульс, дыхание и первобытный инстинкт слились в одно. Она хваталась за его запястья, сильнее прогибаясь в пояснице, окончательно потерявшись между болью и наслаждением, между страхом и той тёмной, запретной тягой, которую он умел пробуждать одним лишь прикосновением.       И в какой-то момент — она не знала, когда именно — она перестала хотеть, чтобы он останавливался. Это было самым страшным. Это было самым честным. А потом всё резко оборвалось.       Не постепенно — как гаснет пламя, — а мгновенно, словно кто-то выдернул шнур питания из вселенной. Ощущения пропали. Звуки схлопнулись в ватную тишину. Её тело обмякло под ним — не расслабленно, а неестественно, как у тряпичной куклы, у которой вдруг не осталось сил даже на то, чтобы упасть. Он замер.       Медленно, почти с опаской, убрал прядь с её лица. Прислушался. Прижался ухом к её груди — туда, где ещё недавно бешено колотился взбесившийся зверь. А теперь… тишина. Сердце Рианы стучало значительно реже, почти шёпотом, едва различимо. Дыхание — тончайшая нить, готовая оборваться от любого резкого движения. Два раза за день. Вот её предел.       Она не умерла. Нет. Её тело просто взяло своё — передышку, защитное забытьё, тот единственный способ сказать «хватит», когда разум и чувства уже не справлялись. Она вырубилась. Потеряла сознание на пике, когда грань между жизнью и смертью, наслаждением и уничтожением стала тоньше лезвия.       И Девкалион, всё ещё внутри неё, всё ещё твёрдый и горячий, впервые за эту ночь почувствовал не торжество, а нечто иное — холодное, липкое, похожее на страх. Он сжал челюсть и, стараясь не дышать, осторожно перекатился на бок, притянув её безвольное тело к себе. Не чтобы продолжить. Чтобы убедиться: она тёплая. Чтобы посчитать удары её сердца. Чтобы остаться тем, кто встретит её, когда она откроет глаза — снова испуганная, снова жаждущая, снова его.

***

      Риана медленно проморгалась, ещё не до конца выныривая из тяжёлого, сладкого сна, который держал её на дне, как смола. Веки казались залитыми тёплым воском — не хотелось открывать глаза, не хотелось возвращаться в реальность. Она сонно провела ладонью по лицу, стряхивая остатки забытья, и наконец раскрыла глаза. Первым, что она услышала, был стук сердца.       Громкий, мощный, уверенный — но не её собственный. Чужой ритм отдавался у неё в ушах, вибрировал прямо под щекой. Только тогда она осознала: её голова лежит на чьей-то широкой, горячей груди, а рука незнакомо уютно обнимает твёрдый торс.       Тепло чужого тела проникало сквозь тонкую ткань её футболки, обволакивая кожу, и это ощущение окончательно разбудило память.       Вчерашний вечер вспыхнул перед глазами обрывками, как рваная киноплёнка: приглушённый свет лампы, напряжённый разговор, который внезапно оборвался где-то посередине её возражений; прикосновения, от которых немела кожа; его сильные руки на её запястьях, прижимающие её к спинке кровати; а закончилось всё… этим. Она помнила вкус его губ — холодный вначале, обжигающий потом. Помнила, как его пальцы скользили по её позвоночнику, будто считали каждый позвонок. Помнила тихий, низкий рык, от которого её собственный зверь перестал сопротивляться и просто подчинился.       Сердце Рианы пропустило удар. И в этот короткий миг тишины она услышала, как «его» сердце под ней — спокойное, ровное — продолжило свой размеренный бег. Её бешеный ритм и его безмятежный покой. Они звучали в унисон, но жили в разных временах.       Она резко оттолкнулась от его груди и села, слишком быстро. Комната качнулась, поплыла перед глазами. Плед, которым она была укрыта до самого подбородка, она инстинктивно подхватила и прижала к себе, словно тонкая ткань могла защитить её от реальности. Волосы растрепались, упали на лицо, но она не стала их поправлять — пусть будет занавес.       Рядом, занимая почти всю кровать своим мощным телом, спокойно спал Девкалион.       Его лицо в утреннем полумраке выглядело неожиданно уязвимым. Тяжёлые тёмные брови расслаблены, длинные ресницы отбрасывают мягкие тени на острые скулы, губы слегка приоткрыты. Без своей властной выправки, без трости, без тёмных очков, скрывающих его глаза, он выглядел почти… человеческим. Грудь размеренно поднималась и опускалась. На плече виднелся свежий след её когтей — не глубокий, но отчётливый, четыре параллельные полосы, которые к утру уже начали затягиваться. Риана почувствовала, как жар мгновенно заливает щёки, спускаясь ниже, к шее, к ключицам.       Шок. Смущение. Жгучий стыд. И одновременно — странное, тёплое узнавание, от которого хотелось провалиться сквозь землю. «Вот, чёрт…»       Она отвернулась, уставившись в окно, где за тяжёлыми шторами едва пробивался сероватый утренний свет. Зубы непроизвольно сомкнулись на большом пальце — старая привычка, оставшаяся с детства, когда мысли начинали метаться слишком быстро и хаотично, чтобы их можно было остановить иначе.       В голове всё смешалось. Вчера она была уверена, что это бред, ошибка, временное помутнение рассудка. Что между ними никогда не могло быть ничего, кроме холодного противостояния и взаимной настороженности. Что её тело не может тянуться к тому, кого её разум должен бояться. А сегодня она проснулась в его объятиях, и её тело до сих пор помнило, как «хорошо» ей там было.       Она ненавидела себя за это.       И ещё больше ненавидела то, что ненависть была не настоящей. — Доброе утро, — раздался вдруг низкий, чуть хрипловатый от сна голос. Глубокий, гортанный бас, в котором даже сейчас слышалась едва уловимая мягкость, спрятанная, как лезвие в ножнах.       Риана замерла, словно её пригвоздили к месту. Плед в её руках натянулся до белых костяшек пальцев. Сердце — вот теперь оно забилось где-то в горле, и она была уверена, что он это слышит.       Она медленно повернула голову.       Девкалион уже не спал. Его белёсые, почти ледяные глаза смотрели на неё спокойно, почти лениво, но в самой глубине зрачков тлел тёплый, опасный огонёк — довольство хищника, который никуда не спешит, потому что добыча уже не убежит. Один уголок его губ приподнялся в намёке на улыбку — не насмешливую, а скорее… оценивающую.       Он не сделал попытки встать. Просто лежал, закинув одну руку за голову, и смотрел на неё так, будто всё происходящее было совершенно естественным. Будто она имела полное право просыпаться на его груди. Будто он всегда знал, что это случится.       Риана сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.       В груди билось сразу два желания: убежать из комнаты, сесть в машину и ехать, пока бензин не кончится — или остаться. Опуститься обратно на его грудь, закрыть глаза и сделать вид, что мир снаружи не существует. Но одно было ясно уже сейчас:       Это утро только что стало началом чего-то гораздо большего, чем просто ошибка одной ночи. И если она не возьмёт ситуацию под контроль сейчас — она больше никогда её не получит.       Риана натянула на лицо привычную маску холодной уверенности — ту самую, которой научилась за годы одиночества, — и выдавила лёгкую, чуть дерзкую улыбку. — Интересный у вас способ разговорить, мистер Д, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. Пальцы в кулаке под пледом предательски дрожали, но он этого не видел. — Вижу, ты хорошо выспалась, — ответил он спокойно, и в низком голосе угадывалась скрытая ирония. — Впервые за долгое время, судя по теням под глазами.       Риана усмехнулась, отводя взгляд. Он заметил. Конечно, он заметил. Этот человек (если его вообще можно было назвать человеком) не упускал ничего. Она быстро встала с кровати, стараясь не смотреть на его обнажённый торс, и направилась к столу. Сделала вид, что рассматривает какие-то бумаги, лишь бы занять руки и создать хоть какую-то дистанцию между ними. Её движения были резкими, нервными — она явно пыталась убежать от самой себя, не покидая комнаты.       Выдав встревоженный вздох, Риана внезапно сорвалась с места и начала метаться по комнате, собирая разбросанную одежду. Сначала нашла свои трусики — закинуты на комод ещё Питером. Джинсы — валяются у кровати, рядом с его брюками. Хорошо хоть, не перепутала. — Простите, мистер Д, — произнесла она, натягивая сначала трусики, затем быстро влезая в джинсы. — Но у меня срочное дело, которое не терпит отлагательств. Она накинула толстовку, незаметно прихватив с полки паспорт. Телефон, зарядка и кошелёк полетели в рюкзак привычными, отточенными движениями — сколько раз она собиралась так, на всякий случай, в предчувствии бегства. — Я уверена, члены вашей стаи скоро придут и сопроводят вас домой, — она застегнула молнию на рюкзаке и поправила лямку на плече. — Дверь можете просто захлопнуть.       Она уже почти добралась до двери, когда с кровати послышался утробный, низкий рык.       Не громкий. Даже не требовательный. Но в нём было то, от чего её внутренний волк инстинктивно сжался, прижал уши к голове и замер — без попытки сопротивляться, без желания убегать. Просто замер, признавая. Это был не приказ. Это было утверждение: «ты никуда не уйдёшь, пока я не скажу».       Риана замерла, медленно повернув голову.       Девкалион уже сидел на кровати, обнажённый торс перекатывался мощными мышцами, когда он потянулся, с хрустом расправляя плечи. Красные глаза Альфы смотрели на неё тяжело и требовательно — не на человека, а на ту, что осмелилась сбежать после того, как провела ночь в его постели. — Не считаешь, что мы должны поговорить? — спросил он тихо. Голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь — та самая, что гнула чужие стаи и разрушала города.       Риана заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё дрожало. Её собственные глаза, почувствовав угрозу, вспыхнули ярко-жёлтым — непроизвольно, вопреки её воле. Зверь внутри не хотел подчиняться так явно, не хотел показывать слабость. — Обязательно поговорим, — ответила она с деланной лёгкостью, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Я вернусь со встречи и буду ждать вас вечером. Тогда и обсудим всё… спокойно.       Она сделала ударение на последнем слове, как на предупреждении.       Он несколько долгих секунд смотрел на неё, словно взвешивая каждое слово, каждое биение её сердца, каждый запах, который она не могла скрыть — страх, смущение, желание. Потом коротко кивнул. Один кивок — и она поняла, что получила отсрочку. Не прощение. Отсрочку.       Риана сжала дрожащие пальцы в кулаки и быстро вышла из комнаты.       Она почти бегом преодолела коридор, на ходу обувая кроссовки — шнурки затянула кое-как, наспех, даже не завязав нормальный бант, просто сунув концы внутрь, лишь бы не спотыкаться. Схватила кожаную куртку с вешалки, ключи от машины со столика в прихожей. Пальцы скользнули по металлу, едва не выронив связку, — она сжала их крепче, до боли в ладони.       Зная, что он всё ещё прекрасно её слышит — каждый удар сердца, каждый сбитый вдох, каждый шорох одежды, — она изо всех сил старалась контролировать сердцебиение. Ровное. Спокойное. Деловое. Она представила, как закрывает дверь кабинета после скучной встречи, как возвращается домой после ничем не примечательного дня. Она врала своему телу, заставляя его поверить в эту ложь. Но рёбра предательски сжимались, и воздух входил в лёгкие с тихим, едва уловимым свистом.       Ей казалось, что если он услышит панику, то встанет, выйдет и просто не позволит ей уйти. Его голос, его взгляд, его молчаливое присутствие — всё это обладало весом, способным пригвоздить её к месту. А она не знала, что будет делать, если он это сделает. И боялась не того, что скажет «нет», а того, что скажет «да». Потому что если он скажет «останься», а она останется — это уже будет не случайность, не ошибка, не слабость. Это будет выбор. И она не была готова признать, что этот выбор уже сделан не ею, но за неё.       Хлопнула входная дверь.       Звук получился громче, чем она ожидала, — резкий, окончательный, как выстрел стартового пистолета. Риана на мгновение замерла, прижав ладонь к деревянной поверхности, будто проверяя, не откроется ли она сейчас снова. Не откроется. Она заставила себя оторвать руку и двинуться дальше.       Кроссовки глухо зашаркали по гравию дорожки. Утренний воздух оказался холоднее, чем она думала, — или это её кожу жгло не от ветра. Она вцепилась в ручку двери машины, дёрнула на себя, скользнула на водительское сиденье, захлопнула дверь, отгораживаясь от мира. Тишина салона обрушилась на неё ватной тяжестью. Ключ повернулся в замке зажигания с привычным, почти успокаивающим щелчком. Двигатель ожил, заурчал ровно, надёжно, обещая скорость, расстояние, безопасность. Она резко рванула с места, оставляя за собой облако пыли, взметнувшееся из-под колёс, — серую, горькую пелену, которая в зеркале заднего вида выглядела как белый флаг капитуляции. Или как дымовая завеса отступающей армии.       Она не оглядывалась. Боялась увидеть его фигуру на пороге.       Только отъехав достаточно далеко — на три квартала, потом ещё на пять, пока дома не превратились в размытые пятна в зеркалах заднего вида, а знакомые улицы не сменились чужими, незнакомыми, — она позволила себе шумно выдохнуть. Выдохнула так, словно до этого вообще не дышала, словно всё это время её лёгкие работали на чужом, заёмном воздухе. Горячий лоб прижался к рулю на первом же светофоре. Кожаные переплётки были прохладными, почти ледяными, и это маленькое облегчение помогло не рассыпаться на части. Пальцы всё ещё сжимали руль так, что костяшки побелели, превратившись в пять мраморных выпуклостей на каждой руке. «Чёрт, чёрт, чёрт…»       Она сидела, слушая, как медленно успокаивается сердце, как отступает дрожь из пальцев, как кровь возвращается в онемевшие ладони. Светофор отсчитывал секунды красным, и эти секунды казались единственной реальностью в мире, который вдруг стал слишком зыбким.       В машине пахло кожей, нагретым пластиком, бензином — и им. Его запах въелся в её одежду, в волосы, в кожу. Холодный металл, древняя сила, что-то тёмное и глубокое, как колодец без дна. Она открыла окно, впуская утреннюю сырость, влажный запах асфальта после ночного дождя, холод, который должен был прогнать всё лишнее. Но ветер только разносил этот запах по салону, перемешивая с новыми ароматами, но не выдувая его. Он въелся в неё слишком глубоко. Она закрыла глаза. «Что ты делаешь?» — спросила она себя. Голос в голове звучал чужим, осуждающим, как у матери, которую она не видела месяцами. «Убегаю», — честно ответила она. Пальцы наконец разжались, и она почувствовала, как кровь толчками возвращается в кончики пальцев — больно, с мурашками. «От него?» «От себя.» «А это не одно и то же теперь?»       Она не нашлась, что ответить. Потому что да. Это было одно и то же. И это было самой страшной правдой этого утра. Потому что она не боялась Девкалиона — его силы, его власти, его красных глаз, в которых горело что-то древнее и нечеловеческое. Она боялась, что ей не захочется убегать снова. Что в следующий раз её пальцы сами потянутся к его груди, а ноги откажутся нести её прочь. Что она перестанет бороться.       Зелёный свет зажёгся, и Риана, выдохнув, нажала на газ. Машина послушно рванула вперёд, уводя её всё дальше от дома, который она покинула наспех, не оглядываясь. В зеркале заднего вида оставался пустой перекрёсток, серые дома, чужая тишина. Она ехала туда, где уже пряталась когда-то. Туда, где провела десять лет, где уже скрываясь от прошлого. Загородный дом в Лондоне, пыльные шторы, запах библиотечной тишины и одиночества, выверенного, отмеренного, безопасного.       Ей нужна была передышка. Время всё обдумать, привести мысли в порядок, собрать себя заново по кусочкам, разложить по полочкам, как старые фотографии, к которым боишься прикасаться. И вернуться лишь тогда, когда Девкалион закончит свои грандиозные планы, направленные на стаю Дерека, и покинет этот город. Когда его запах выветрится из её дома, из её постели, из её кожи. Когда она сможет снова дышать полной грудью, не чувствуя в лёгких чужого присутствия.       Да, она трусиха. И решила спрятаться. Наконец-то заработал её инстинкт самосохранения, правда немного запоздало — он всегда опаздывал, когда дело касалось не физической угрозы, а той, что проникала под кожу и пускала корни там, где их быть не должно. И если раньше она могла смотреть этому грозному Альфе в глаза и говорить с ним свободно и честно, то теперь она хотела держаться от него как можно дальше. Потому что честность с ним требовала честности с собой. А к этому она была не готова.       Она свернула к аэропорту, когда стрелка бензобака уже перевалила за половину, а солнце поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать утреннюю дымку. Парковка на дальнем ряду, подальше от чужих глаз, подальше от камер, подальше от всего. Она заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на белые полосы разметки, на редкие машины, на людей с чемоданами, которые шли к терминалу — спокойные, уверенные, знающие, куда и зачем.       Открыла багажник, достала сумку — ту самую, что лежала там на всякий случай. Чёрная, неприметная, набитая самым необходимым. Она держала её в багажнике месяцами, как держат аптечку или огнетушитель: на случай, если придётся бежать. Если станет слишком опасно. Если зверь внутри возьмёт верх. Если она перестанет быть собой.       Накинула рюкзак на плечо, поправила лямку, которая больно врезалась в ключицу, и направилась к терминалу. Кроссовки ступали по асфальту ровно, уверенно, — она заставляла себя идти, не оборачиваясь, не сбавляя шага. Но в стеклянных дверях аэропорта, перед тем как войти, она всё-таки замерла. На мгновение.       В отражении — уставшая женщина с растрёпанными волосами, в мятой футболке, наспех накинутой куртке. С глазами, в которых ещё тлел золотистый отблеск ночи. С запахом, который не выветрился даже здесь, среди сотен чужих людей, бензина и кофе из автоматов.       Она смотрела на себя и не узнавала. — Трусиха, — прошептала она своему отражению. Губы дрогнули в подобии улыбки, но улыбка вышла кривой, горькой.       Внутри, глубоко, там, где спал её зверь, что-то шевельнулось. Не протест, не страх. Тоска. Длинная, тягучая, как вой одинокого волка, оставшегося без стаи. Она прижала ладонь к груди, туда, где под рёбрами билось сердце, и пообещала себе то, что обещала уже сотню раз: — Я вернусь. Когда всё закончится. Когда он уйдёт. Когда я снова буду собой.       Отражение не ответило. Оно просто смотрело на неё стеклянными глазами, и в них не было ни надежды, ни уверенности. Только усталость и тихий, беззвучный вопрос: «А ты уверена, что та, кем ты была, ещё существует?»       Риана отвела взгляд, толкнула стеклянную дверь и шагнула внутрь, в прохладный, стерильный мир транзитных зон, электронных табло и чужих лиц. Мир, где можно затеряться. Мир, где можно притвориться, что ничего не случилось. Мир, который больше не казался ей убежищем.