Отмотать время назад

      Резкий, до боли знакомый запах — холодный металл и древняя сила — вторгся в её сон, как лезвие, разрезающее ткань. Зверь внутри рванулся, вырывая её из глубины забытья, и Риана вскочила с кровати с такой резкостью, что кровь ударила в голову, а мир поплыл перед глазами.       Она помотала головой, отгоняя остатки сна, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в одну. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие судорожно хватали воздух, и в этом хаосе ощущений только один был главным — он. Здесь. В её доме. В её спальне.       Внутренний волк принюхался, и она, следуя за его чутьём, перевела взгляд на вторую половину кровати.       Девкалион лежал там с непринуждённостью человека, который имеет на это полное право. Ноги вытянуты, щиколотки скрещены, взгляд устремлён в потолок. В его пальцах, длинных и сильных, лениво вращался простой карандаш — она даже не заметила его на тумбочке, но он, видимо, лежал там всё это время, дожидаясь своего часа. В его позе было столько безмятежности, что на секунду Риана усомнилась в собственной памяти. Может, она действительно заснула с ним рядом? Может, последние три недели — просто плод её измученного воображения?       Он даже не повернул головы, когда она вскочила. Только карандаш в его руках продолжал своё ленивое вращение — туда-обратно, туда-обратно, отсчитывая секунды, которые ей понадобились, чтобы осознать: он здесь. Он вернулся.       На нём была серая футболка, обтягивающая широкие плечи, и тёмные брюки. На ногах — ботинки, и эта деталь вдруг показалась ей до абсурдного важной. Ботинки на кровати. «С грязными лапами на кровать — как невоспитанно», — пронеслась в голове неуместная, почти истеричная шутка, и она едва сдержала нервный смешок, рвущийся наружу. Шутка была глупой, совершенно не соответствующей моменту, но она помогла ей не рассыпаться на части.       Но что-то было не так. Она не сразу поняла что — слишком потрясённая его присутствием, слишком занятая тем, чтобы унять бешеный стук сердца. А потом увидела. Рядом с ним не было трости. Не было тёмных очков, которые он обычно носил, скрывая свои слепые глаза. И сами глаза — не белесые, как всегда, не ледяные и непроницаемые. Они были… голубыми. Мутно-голубыми, как осеннее небо перед дождём. Беззащитными почти.       Она никогда не видела его таким. Никогда. И это зрелище — этот человек, который всегда был воплощением силы и контроля, сейчас лежал на её кровати с голубыми, почти человеческими глазами, без трости, без очков, без своей привычной брони — было страшнее, чем если бы он ворвался в дом с рыком и оскалом. Но в эту их встречу не только он изменился. — О, золотце, я вижу, ты проснулась, — произнёс он, и голос его был таким же спокойным, как если бы они завтракали вместе каждое утро. Он повернул голову, и это движение — плавное, грациозное, хищное — напомнило ей, кто перед ней. Даже без трости, даже с голубыми глазами он оставался тем, кем был. Девкалион. Альфа альф. Тот, кто не спрашивает разрешения, а просто берёт то, что считает своим.       Он поднялся с кровати, и каждое его движение было текучим, экономным, как у зверя, который не тратит энергию зря. Он даже не смотрел на неё, но она знала — он видит всё. Каждый её вдох, каждую дрожь, каждую золотую искру, вспыхивающую в её глазах.       Глаза Рианы загорелись ярким золотом — зверь внутри рванулся наружу, заполняя собой каждую клетку тела. Ногти превратились в когти, клыки выросли, раздвигая губы, и из её груди вырвался низкий, гортанный рык — предупреждение, которое не оставляло сомнений: она готова напасть. Сейчас её контролировал волк. И волк был не рад незваному гостю.       Она заняла оборонительную позу, прижавшись спиной к стене, когти впились в ладони, мышцы напряжены до предела. В комнате пахло её страхом и его спокойствием — и это спокойствие было страшнее любого рыка.       Девкалион ухмыльнулся. Медленно, не делая резких движений, он начал двигаться к ней. Его шаги были осторожными, почти невесомыми — шаги охотника, который знает, что добыча загнана в угол и никуда не денется. — Что ты, золотце, — произнёс он, и в его голосе звучала та самая лукавая нотка, которую она слышала в их первую встречу, когда он пришёл к ней в дом и сидел в темноте, разглядывая её. — Это я тот, кто должен злиться. Ты же меня бросила. Сбежала.       Он сделал ещё шаг, и Риана зарычала громче, строже, вкладывая в этот звук всё, что у неё было — страх, ярость, отчаяние. Но он не остановился. Его глаза всё ещё были голубыми — странными, почти уязвимыми, — и эта уязвимость была страшнее любых красных огней. — Я не хотел этого делать, — он наигранно омрачённо покачал головой, и в этом жесте было что-то театральное, почти издевательское. — Но ты меня вынуждаешь. Иначе диалога у нас не получится.       Она не поняла, что он имел в виду. Не успела.       Он хрустнул шеей — звук сухой, отчётливый, как выстрел, — и его глаза вспыхнули красным. Не тем тусклым, почти человеческим красным, который она видела раньше. Нет. Они загорелись алым, кровавым, первобытным, и из его груди вырвалось рычание — такое низкое, такое грозное, что воздух в комнате, казалось, задрожал. Рычание, от которого у неё подкосились колени. Рычание, которое не оставляло сомнений: перед ней не человек. Не альфа. Зверь. Чистый, древний, беспощадный зверь.       Риана прикрыла глаза, вжалась в стену. Её тело дрожало — крупно, неудержимо, от пальцев ног до кончиков волос. Она чувствовала, как когти втягиваются, как клыки уходят обратно, как зверь внутри, только что рвущийся наружу, сжимается в комок, прижимает уши и поджимает хвост. Не потому что был слабее. Потому что признавал. Потому что в иерархии, которая была древнее её собственной воли, он знал своё место.       Она сидела, прижавшись к холодной стене, стараясь унять дрожь, которая никак не хотела отпускать. Пальцы вцепились в колени, костяшки побелели, дыхание сбилось. Она чувствовала себя разбитой, опустошённой, выпотрошенной — как после того, как ураган прошёл сквозь неё и оставил только обломки. Она не знала, сколько прошло времени. Секунды. Минуты. Вечность.       Потом она почувствовала его близко — слишком близко, — и запах холодного металла заполнил лёгкие, вытесняя всё остальное. Она открыла глаза.       Девкалион сидел напротив неё на корточках. Его лицо было на одном уровне с её, и красный свет в глазах уже погас, уступив место той самой странной голубизне. Мутной, почти прозрачной, как лёд на весеннем солнце. Он смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать — не насмешка, не жалость, не торжество. Что-то другое. Что-то, от чего её сердце сжалось сильнее, чем от его рыка.       Он протянул руку — медленно, давая ей время отшатнуться, — и бережно убрал прядь волос с её лица. Пальцы были тёплыми. Она помнила их холодными, когда он касался её в ту ночь. Сейчас они были тёплыми, почти человеческими, и этот контраст был невыносим. — Ну как ты? — спросил он, и в его голосе не было и следа прежней насмешки. Только тихая, почти невесомая забота. — Пришла в себя?       Она сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, и ей пришлось сделать усилие, чтобы выдавить из себя хоть что-то. — Ага, — прохрипела она, проводя по лицу дрожащей рукой. Пальцы всё ещё плохо слушались, и она ненавидела себя за эту слабость. — Я слышала, вы вроде уехали, мистер Д. Она специально выбрала это обращение. Официальное. Холодное. Такое, которое ставило между ними дистанцию, которую она так старательно выстраивала с первой их встречи. «Мистер Д» — это имя для чужих. Для тех, кто не имеет права на неё. Но он, кажется, даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Ну что ты, — ухмыльнулся Девкалион, и в его голосе снова появилась та самая лёгкость, которая сводила её с ума. — Как я мог уехать, не поговорив с тобой?       Она отвела взгляд. Не могла смотреть на его глаза — эти странные, мутно-голубые глаза, которые делали его почти уязвимым, почти человеческим, почти… тем, кого можно было бы не бояться. Она смотрела куда-то ему за плечо, на стену, на окно, на что угодно, только не на него.       И тогда она принюхалась. Инстинктивно. Тело само сделало это, прежде чем разум успел включиться. Волк внутри, только что прижатый к земле рыком альфы, снова поднял голову, улавливая то, что было за пределами этой комнаты.       Остальные. Четверо. На заднем дворе.       Она чувствовала их запахи — сильные, чужие, чуждые. Они стояли на её лужайке, там, где она любила пить кофе по утрам, там, где росла старая яблоня, посаженная ещё её отцом. И они о чём-то переговаривались, спокойно, будто имели на это право. Будто её дом был их домом. Будто её жизнь была их жизнью. — О, так вы сегодня не одни, — выдавила она слабую усмешку, и в этой усмешке было столько горечи, что она сама удивилась, как не захлебнулась в ней. — Какая честь.       Девкалион выпрямился, и тень от его фигуры упала на неё, накрывая с головой. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его позе было что-то царственное, почти торжественное. Альфа, окружённый своей стаей. Альфа, который пришёл за тем, что считал своим. — Риана, — сказал он, и впервые за всё это утро назвал её по имени. Не «золотце», не «милая», а по имени. И в этом было что-то более пугающее, чем любое обращение. — Я не закончил наш разговор. В прошлый раз ты сбежала, даже не дав мне сказать то, что я собирался.       Она подняла голову, глядя на него снизу вверх. Шея затекла, спина ныла от напряжения, но она не позволила себе пошевелиться. Не позволила себе показать, что каждое его слово, каждое движение, каждый взгляд — всё это выбивает почву у неё из-под ног. — А что вы собирались сказать, мистер Д? — спросила она, и голос её, вопреки всему, прозвучал ровно. — Что вы — альфа, а я — омега, и я должна подчиняться? Что я не имею права уходить, потому что вы так решили? Что я — ваша собственность, раз провела с вами ночь?       Слова сыпались из неё, как камни из осыпающегося обрыва, и она не могла их остановить. Горечь, копившаяся три недели, рвалась наружу, и она не хотела её сдерживать.       Девкалион молчал. Смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах — этих странных, мутно-голубых глазах — не было ни гнева, ни насмешки. Только тихое, спокойное ожидание. — Ты закончила? — спросил он, когда пауза затянулась.       Она хотела сказать «да», хотела кивнуть, хотела сделать хоть что-то, но слова застряли в горле. Потому что нет, она не закончила. Она только начала. Но она не знала, как сказать то, что нужно сказать. Не знала, как назвать то, что чувствовала. — Я не считаю тебя своей собственностью, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки, только тихая, почти усталая правда. — Я вообще никого не считаю своей собственностью. Это слишком хлопотно — владеть тем, кто может убежать. А ты, Риана, убегаешь очень хорошо. Я это уже заметил.       Она подняла на него глаза. В его словах не было обиды, не было упрёка — только странное, почти отстранённое признание факта. Как будто он изучал её, как изучают незнакомый язык: с интересом, с терпением, без желания переделать под себя. — Я пришёл не за тем, чтобы забрать тебя, — продолжил он, и его голос стал тише, почти невесомым.       Он медленно опустился на край кровати напротив неё, сложил пальцы в замок перед собой, поставив локти на колени. В этой позе — сосредоточенной, почти медитативной — было что-то новое. Не угроза. Не власть. Ожидание. И тихая, спокойная уверенность человека, который знает то, чего не знаешь ты. — А чтобы поговорить, — сказал он, и в его голосе появилась та самая странная нотка, которую она не могла расшифровать. — Есть кое-что, что ты, возможно, ещё не заметила. То, чего ты ещё не знаешь.       Риана нахмурилась, не понимая, о чём он говорит. В его словах не было угрозы, но было что-то, что заставило её внутреннего волка насторожиться. Не от страха — от любопытства. Зверь внутри, только что прижатый к земле рыком альфы, снова поднял голову, принюхиваясь к чему-то, что она сама пока не могла уловить. — Сделаешь мне одолжение? — Девкалион поднял одну бровь, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что она почувствовала, как её сопротивление начинает таять. — Ничего сложного.       Риана нехотя кивнула. Она не знала, зачем соглашается. Не знала, почему не отказывается. Но в его голосе, в его позе, в его глазах — этих странных, мутно-голубых глазах, которые смотрели на неё без привычной насмешки, — было что-то, что заставляло её слушать. — Закрой глаза, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. Гипнотическим. Это был не приказ. Просьба. Такая тихая, такая осторожная, что она не смогла ей отказать.       Она посмотрела на него несколько секунд — в его лицо, в его глаза, в его спокойные, сложенные перед собой пальцы. А потом закрыла глаза. Темнота обрушилась на неё, и в этой темноте все ощущения обострились до предела. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, тёплое, невыносимо близкое.       Слышала его дыхание — ровное, спокойное, как прилив и отлив. Чувствовала его запах — холодный металл и древняя сила, но теперь в нём появилось что-то новое, что-то, чего она не замечала раньше. — Теперь прислушайся, — его голос звучал где-то совсем рядом, почти у самого уха, и от этого звука по спине пробежали мурашки. — К биению своего сердца. К моему сердцебиению. К другим, приглушённым звукам.       Она слушала. Сначала — только бешеный стук собственного сердца, который никак не хотел успокаиваться. Потом — его, ровное и спокойное, как удар метронома. А потом… — Сейчас сконцентрируйся на дыхании, — продолжал он, и его голос становился всё тише, всё глубже, проникая куда-то внутрь, в самую глубину. — Вслушайся внимательно. Ты же слышишь. Она услышала.       Сначала это было едва уловимо — тонкая, почти невесомая нить, вплетённая в ритм её собственного пульса. Но чем дольше она слушала, тем отчётливее становился звук. Третье сердцебиение. Слабое, но ровное. Быстрое, как у птенца, который только учится бить крыльями. Оно было внутри неё. Оно было частью её. И в то же время — отдельным, самостоятельным, живущим своей собственной жизнью.       Риана раскрыла глаза.       В них был шок. Чистый, первобытный, невыносимый шок, от которого перехватывает дыхание и мир перестаёт быть прежним. Она смотрела на Девкалиона, и её лицо было белым, как простыня, на которой она только что спала. — Как… — она запнулась, не в силах вымолвить ни слова. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, и ей пришлось сделать усилие, чтобы выдавить из себя следующий вопрос. — Как такое может быть? Это невозможно.       Она провела дрожащей рукой по лицу, потерла переносицу, пытаясь прийти в себя, но мысли метались в голове, как загнанные звери, не находя выхода. — Как ты узнал раньше меня? — её голос сорвался на хрип. — Он же внутри меня. Он — мой. Как ты мог узнать то, чего не знаю я? — Случайно, — Девкалион пожал плечами, и в этом жесте было столько спокойной, почти будничной уверенности, что она захотела его ударить. Или зарыдать. Или и то и другое вместе.       Он откинулся на кровати, опираясь на руки, и его поза снова стала расслабленной, почти ленивой. Но в глазах — этих странных, мутно-голубых глазах — она видела что-то новое. Что-то, чего не было раньше. — Мы действительно уехали пару дней назад из Бикон-Хиллс, — продолжил он. — У нас были дела в соседних городах. Закончив с ними вчера, мы поехали в аэропорт. — Я не почуяла тебя там, — нахмурилась Риана, пытаясь вспомнить. Вчерашний день казался ей теперь далёким, почти нереальным — разговор с Дереком, дорога домой, тишина пустого дома, забытье. Она не чувствовала его запаха. Или чувствовала, но списала на наваждение? — Мы подъехали к аэропорту, когда вы с Дереком уже отъезжали, — пояснил Девкалион, и в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Ты была слишком увлечена разговором. Может, поэтому не заметила.       Она вспомнила. Смех Дерека. Его слова: «Я до сих пор боюсь». Тёплое, почти родное присутствие старого друга, которое заглушило всё остальное. Она была так сосредоточена на том, чтобы казаться нормальной, что пропустила самое главное. — Какое совпадение, — раздражённо закатив глаза, Риана накрыла лицо ладонями и шумно выдохнула. Воздух вышел из лёгких со свистом, и она почувствовала, как напряжение, державшее её всё это время, начинает понемногу отпускать. Или наоборот — сжиматься в тугой узел где-то в груди. — А про беременность как ты узнал?       Она опустила руки и посмотрела на него. Вопрос прозвучал резче, чем она хотела, но она не могла его сдержать. Она должна была знать. — Учуял, — ухмыльнулся Девкалион, и в его ухмылке появилось что-то новое — не насмешка, а скорее… гордость? — Твой запах изменился. Не сильно, но для меня — достаточно. А аэропорт пропах тобой насквозь.       Он замолчал на секунду, и его лицо стало серьёзным, почти торжественным. — Наши планы, естественно, изменились, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая нотка, от которой у неё внутри всё сжалось. — Ведь… — Не только ты, — прервала его Риана.       Она прекрасно знала, зачем это сказала. Чтобы задеть. Чтобы сделать больно. Чтобы он почувствовал хотя бы часть того, что она чувствовала три недели — эту тянущую, выматывающую пустоту, когда просыпаешься одна в чужом городе и не знаешь, зачем вообще открываешь глаза.       Риана столько недель мучилась из-за него, сживаясь по ночам в комок на продавленном лондонском диване, убеждая себя, что ненавидит, презирает, забыла. А он заявился в её дом, улёгся на её кровати с видом владельца и сообщил ей о беременности так, будто это было само собой разумеющееся. Будто она — просто сосуд, который носит его продолжение. Будто её чувства, её страхи, её право на выбор ничего не значат.       Что-то щёлкнуло внутри. Треснуло. Замкнулось.       Её глаза, которые секунду назад были полны шока и растерянности, стали холодными, как лёд. Изумрудный блеск её собственных глаз потускнел, уступая место чему-то серому, непроницаемому, похожему на зимнее небо перед снегопадом. Она сжала кулаки, пытаясь унять ещё дрожащие руки, впиваясь ногтями в ладони — боль отрезвляла, помогала не рассыпаться.       Откинула голову назад, глядя на него сверху вниз, хотя он всё ещё был выше. В её позе появилось что-то новое — не вызов, даже не защита. Надменность. Холодная, отстранённая, как у королевы, которую низложили, но не сломили.       Она снова обретала привычную уверенность, выстраивая холодную стену, отделяя эмоции. Она надевала свою привычную маску — ту самую, что надевала каждый раз в его присутствии, когда чувствовала, что теряет контроль. Маску, которая говорила: «ты не имеешь на меня права». Маску, за которой можно было спрятать дрожащие губы и глаза, полные непролитых слёз. — Насколько ты помнишь, перед тобой я шесть недель была с Питером, — сказала она, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Холодно. Чеканно. Неотвратимо. — И в тот вечер он тоже приходил перед тобой. Ты даже стоял под моим окном, когда мы с ним разговаривали.       Она видела, как его лицо изменилось. Мгновенно. Неуловимо. Как тень пробежала по его чертам, стирая расслабленность, стирая спокойствие, стирая ту почти человеческую мягкость, которую он позволял себе минуту назад. Его глаза — эти странные, мутно-голубые глаза, которые делали его почти уязвимым, — на мгновение вспыхнули красным. Ярким, кровавым, первобытным. А на губах появился оскал — не тот, наигранный, который она видела раньше, а настоящий. Хищный. Опасный.       Он провёл языком по нижней губе, и в этом жесте было столько сдерживаемой ярости, что Риана почувствовала, как её внутренний волк снова прижимает уши и поджимает хвост. Но она не отвела взгляд. Не позволила себе. — Ну да, — сказал он, и в его голосе, тихом и ровном, она услышала то, что он не говорил вслух. Гнев. Ревность. Что-то ещё, чему она не знала названия, но что заставило её сердце сжаться в груди. — Я помню. Его запах стоял ещё тогда, когда я пришёл. Ваш запах. Перемешанный между собой.       Он сделал паузу, и в этой паузе было напряжение, которое можно было резать ножом. Его ноздри раздувались, как у зверя, который взял след. Риана чувствовала, как воздух в комнате становится тяжёлым, как давит на плечи, на грудь, на каждую клетку тела. В этом воздухе не хватало кислорода, и она не знала — от его присутствия или от того, что она только что сделала. — Его запах на твоей коже, — продолжил он, и голос его стал ниже, глубже, опаснее. — Его запах в твоих волосах. Его запах, который не выветрился даже после того, как я провёл с тобой всю ночь. Я думал, это пройдёт. Не прошло. Они оба молчали, не отводя взгляда, и в каждом из них закипал гнев.       В ней — от абсурдности ситуации. Она приехала сюда, в этот город, в этот дом, чтобы вернуть себе прежнюю жизнь, которую так кропотливо строила. Жизнь наблюдателя. Жизнь омеги, которая никому не принадлежит. Жизнь, в которой никто не имеет права врываться в её спальню посреди ночи и переворачивать всё с ног на голову одним своим присутствием. А он снова пришёл. И всё разрушил. Снова.       В нём — от ревности. От мысли, что она была в руках Питера. Что Питер касался её. Что Питер дышал с ней одним воздухом. Что Питер, возможно, оставил в ней след глубже, чем он сам. Раньше Девкалион старался об этом не думать, не замечать, отодвигать в самый дальний угол сознания. Он считал её уже своей. И эта иллюзия рухнула сейчас, в этой комнате, разбившись о её холодные слова. — Борешься с желанием задушить меня? — Риана первой прервала тишину. На её лице появилась улыбка — кривая, язвительная, та самая, которой она прикрывала боль. — Питер, кстати, тоже не лучший папашка. Пару раз пытался меня убить. Обратил в оборотня. Считал меня предательницей все десять лет, что был в коме. Представляешь, каково это — проснуться и узнать, что человек, который ты любила, думал о тебе всё это время только плохое?       Она говорила быстро, не давая ему вставить ни слова, и в её голосе звенело что-то опасное, почти истеричное. Она знала, что делает. Знала, что переступает черту. Но не могла остановиться. — Кстати, он ведь, возможно, не в курсе о нас, — продолжала она, и её голос стал светлее, почти небрежным, как будто речь шла о погоде или планах на выходные. — Надо бы с ним встретиться, всё обсудить. Да и вообще…       Она не договорила.       Девкалион выдал злобный, грозный рык — такой низкий, такой вибрирующий, что стекло в окне задрожало в своей раме. Он бросился в её сторону, но замер в миллиметре от её лица. Время остановилось.       Риана зажмурилась, и её тело среагировало раньше, чем разум успел включиться. Её затрясло — крупно, неудержимо, от макушки до пят. Это был не её страх. Это был инстинкт волка перед Альфой. Древний, первобытный ужас, который невозможно перебороть, невозможно скрыть, невозможно объяснить. Её зверь знал: перед ним тот, кто сильнее. Тот, кто может всё. Тот, кому не нужно разрешение.       Она чувствовала его разъярённое дыхание на своей щеке — горячее, тяжёлое, обжигающее. Чувствовала его яростный взгляд, который прожигал кожу, проникал под неё, добирался до самых глубин, куда она никому не позволяла заглядывать. В комнате пахло им — холодным металлом и древней силой — и этот запах заполнял её лёгкие, вытесняя кислород, вытесняя мысли, вытесняя всё, кроме одного: он здесь. Он близко. Он зол. — Прекрати, — прорычал он, и в этом рыке было столько всего, что она не могла разобрать. Гнев. Боль. Отчаяние. Требование. Мольба.       Она открыла глаза. Медленно. С усилием. Ресницы дрожали, и она не могла это остановить. На глазах выступила влага — не слёзы, она не позволила бы себе заплакать, нет, — но влага, которая делала её взгляд странно прозрачным, почти беззащитным. Она посмотрела на него — снизу вверх, сквозь дрожь, сквозь страх, сквозь всё, что она чувствовала, но отказывалась называть. — Больно, — прошептала она, и голос её дрогнул. Она замолчала на секунду, собираясь с силами, и продолжила — уже громче, уже твёрже, с прежней язвительностью, которая была её единственным оружием. — От осознания, что я не принадлежу тебе. Что у меня есть выбор. Что я могу и смею выбирать. Больно, да?       Он молчал, не сводя с неё своих алых глаз. Его пальцы сжались в кулаки, впиваясь в собственную плоть — ногти, наверное, вонзились в кожу, оставляя кровавые полумесяцы. Желваки заходили на скулах, и она видела, как мышцы на его челюсти перекатываются под кожей, сдерживая то, что рвалось наружу. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, как у зверя, который взял след и не может остановиться.       Она смотрела на него, и в ней боролись два желания — отступить, смягчить удар, сказать, что она пошутила, или продолжать. Стоять до конца. Не сдаваться. Не позволить ему думать, что он может войти в её жизнь, перевернуть её с ног на голову, а потом просто уехать и вернуться, когда ему вздумается. — Если он хоть задумается, — прорычал Девкалион, и его голос был низким, опасным, как рокот надвигающейся грозы, — если он хоть посмеет приблизиться к тебе, ему придётся распрощаться с жизнью.       Он сказал это так просто, так буднично, как говорят о погоде или о том, что нужно купить молока. И в этой простоте было больше угрозы, чем в любых криках. Риана дрожала, но не собиралась снимать свою маску сарказма и холоднокровия. Даже при том, что из её глаз уже текли слёзы. Тихо. Молча. Непрошеные. Она ненавидела себя за них, ненавидела его за то, что он их вызвал, ненавидела ситуацию, в которой оказалась, — но ничего не могла с собой сделать. — Что же ты, — она специально уложила руку на живот, обращая его внимание на это движение. Медленно. Демонстративно. Ладонь легла на плоский пока ещё живот, и этот жест — такой простой, такой естественный — вдруг стал главным в этой комнате.       Он проследил за её рукой, и его взгляд остался на её животе. Красный свет в глазах дрогнул, уступая место чему-то другому, чему-то, что она не могла прочитать. В этом взгляде было столько всего — и ярость, и ревность, и что-то ещё, чему она не знала названия. Что-то, от чего её сердце сжалось в груди. — Если он отец, — продолжила она, и голос её, вопреки всему, звучал ровно, почти спокойно, — то имеет право быть с ребёнком. Как любой отец что несёт ответственность. И с кем мне быть, я тоже выбираю сама, Мистер Девкалион.       Она впервые назвала его по имени, но не обошла без привычной Дистанции. Ему даже нравилось её привычное " Мистер, Д» ведь в этом была индивидуальность, особенность. Никто его так больше не звал.       Девкалион снова поднял свои алые глаза на неё. Зубы заскрежетали под натиском — сухой, отчётливый звук, от которого у неё по спине пробежали мурашки. Она видела, как он борется с собой. Видела, как его зверь рвётся наружу, требуя подчинения, требуя власти, требуя признать, что она — его, только его, и никто не имеет права даже смотреть в её сторону. — Я, и только я… — начал он, и в его голосе было столько уверенности, столько силы, столько древней, неоспоримой власти, что она почти подчинилась. Почти. — Нет, — прервала она, и её тон сменился. Сарказм ушёл. Язвительность ушла. Осталась только холодная, жёсткая, не терпящая пререканий сталь. Она смотрела на него снизу вверх, но в её взгляде не было страха. Только право. Право, которое она отвоёвывала у него, у себя, у всей этой нелепой, невыносимой ситуации. — Пока известно только одно: я — его мать, — сказала она, и каждое слово было тяжёлым, как свинец. — А вот кто отец — неизвестно. Неизвестно, мистер Девкалион. Слышите меня? Неизвестно.       Она сделала паузу, давая словам осесть, проникнуть сквозь его ярость, сквозь ревность, сквозь всё, что клокотало в нём. — Так что пока что он только мой, — закончила она, и в её голосе не было ни торжества, ни вызова. Только усталая, выстраданная правда. — Только мой. И никто — ни вы, ни Питер, ни кто-либо ещё — не имеет на него права, пока я сама этого не решу.       Слова ещё не успели остыть в воздухе, а мир вокруг неё уже рухнул.       Удар его кулака в стену рядом с её виском прозвучал как выстрел — резкий, оглушающий, невыносимый. Бетонная стена, которую она помнила с детства, которую красил ещё отец, которую она сама перекрашивала, когда въехала в этот дом, — рассыпалась на мелкие крошки, как карточный домик. Куски штукатурки посыпались на пол, на её плечи, в её волосы. Белая пыль поднялась облаком, оседая на всём — на кровати, на её дрожащих руках, на его сжатых в кулак пальцах, которые она вдруг заметила. Из разбитых костяшек сочилась кровь — алая, яркая, нечеловечески густая. Она стекала по его руке, капала на пол, смешиваясь с серой бетонной пылью, и эта смесь — кровь и камень — была самой страшной картиной, которую она когда-либо видела.       Риана вжалась в угол, сжавшись в комок. Её руки сами собой обхватили живот — инстинктивно, древне, неосознанно. Тело закрывало то, что было важнее её самой. Её глаза расширились от ужаса, но не от того, что он мог ударить её. Она знала — не ударит. Её ужас был другим. Она видела, как он теряет контроль. Этот человек — нет, этот зверь — который всегда был воплощением ледяной выдержки, который никогда не позволял эмоциям взять верх, сейчас стоял перед ней с горящими алым глазами и разбитыми в кровь костяшками, и она видела, как что-то внутри него рушится. Как зверь, которого он сдерживал годами, рвётся наружу, требуя крови, требуя подчинения, требуя доказательств того, что она — его.       Её неподчинение сводило его с ума. Она знала это. Она хотела этого. И теперь, когда это случилось, когда он потерял контроль, она поняла, что не была готова к последствиям.       Риана инстинктивно отползла от него — не потому, что боялась, что он причинит ей боль, а потому, что её тело само искало безопасность. Стена за спиной, руки на животе, дыхание сбитое, сердце колотится где-то в горле. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было всё — страх, вызов, боль, отчаяние, любовь, которую она не решалась назвать этим словом, и ненависть, которая была её единственной защитой.       Девкалион поднялся на ноги, возвышаясь над ней. Его фигура заслонила свет, заслонила комнату, заслонила весь мир. Он был огромным — она никогда не замечала этого раньше, или не хотела замечать. Его тень упала на неё, накрывая с головой, и в этой тени было что-то древнее, что-то, что она чувствовала кожей, нутром, каждой клеткой своего тела. Тень хищника. Тень зверя. Тень того, кто привык быть на вершине и не знал, что делать, когда вершина начинает ускользать из-под ног. — Кажется, наш разговор слегка разгорячился, — произнёс он, и голос его был таким спокойным, таким ровным, что это спокойствие было страшнее любого крика. Он сжал кулаки так сильно, что кровь, сочившаяся из разбитых костяшек, закапала быстрее — тяжёлыми, густыми каплями, падающими на пол с мерным, пугающим ритмом. Кап. Кап. Кап. Словно часы, отсчитывающие время до того, как он взорвётся снова. Он облизал засохшую нижнюю губу, и в этом жесте было столько сдерживаемого, подавляемого, запечатанного, что у неё перехватило дыхание. — Мы продолжим позже, — сказал он.       Это был не вопрос. Это был приказ. Но в его голосе, за этой сталью, за этой властью, она вдруг услышала что-то ещё. Усталость. Отчаяние. Страх. Да, страх. Человек, который не боялся ничего, боялся её выбора. Боялся, что она выберет не его. Боялся, что потеряет то, что даже не успел назвать своим.       Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён вперёд, на стену, на дыру, которую он только что пробил, на куски бетона, разбросанные по полу. Он смотрел на разрушение, которое сам причинил, и в этом взгляде было что-то такое, от чего её сердце сжалось сильнее, чем от его удара. — Итан, — прорычал он, и его голос был достаточно громким, чтобы её стены дрожали, чтобы половицы вибрировали, чтобы она чувствовала этот звук не ушами, а всем телом. — Останется и присмотрит за тобой.       Он сделал паузу, и она услышала, как он дышит — тяжело, прерывисто, как после долгой гонки. Он бросил взгляд на пол, где всё было засыпано белой бетонной пылью, затем на стену, где зияла дыра, и что-то дрогнуло в его лице. Стыд? Раскаяние? Она не могла разобрать. — И поможет прибраться, — добавил он, и в этих словах было столько всего, что она не могла бы выразить.       Девкалион отвернулся. Это движение — резкое, почти грубое — было похоже на то, как зверь отворачивается от добычи, которую не может взять. Он направился к двери, и его шаги были тяжёлыми, грозными, быстрыми. Он не позволял ей что-либо сказать, не давал себе передумать, не давал себе обернуться.       Она слышала, как дверь внизу хлопнула — так сильно, так яростно, что вибрация прошла сквозь стены, сквозь пол, сквозь её тело. Дом вздрогнул, и она вздрогнула вместе с ним. Звук был оглушающим, как выстрел, как взрыв, как конец всего, что она знала.       Она слышала, как он и остальные три альфы его стаи сели во внедорожник. Слышала, как двигатель заревел, как машина сорвалась с места, как шины завизжали по гравию. Слышала, как звук удалялся, становясь всё тише, всё дальше, пока не растворился в утреннем воздухе. А потом — тишина. Такая тишина, которая бывает только после катастрофы. Звенящая. Пустая. Невыносимая.       Она сидела на полу, прижавшись к стене, обхватив живот руками, и не могла пошевелиться. Бетонная пыль оседала на её волосах, на плечах, на руках. Она чувствовала её вкус во рту — горький, металлический, чужой. Она смотрела на дыру в стене, на кровавые пятна на полу, на осколки, разбросанные вокруг, и не узнавала свою комнату. Не узнавала свою жизнь.       А потом она услышала его.       Тот самый незнакомец — Итан — побрёл по траве в сторону дома. Его шаги были осторожными, почти беззвучными, как у человека, который не хочет спугнуть раненое животное. Она слышала, как скрипнула входная дверь. Как он замер на пороге, давая ей время. Как половицы под ним застонали, когда он начал подниматься по лестнице. Медленно. Осторожно. Не делая резких движений.       И вот он появился в её поле зрения. Молодой. Намного моложе Девкалиона. Почти мальчик. В его глазах — тех самых, которые секунду назад горели красным, отвечая на вызов её волка, — сейчас было что-то совсем другое. Беспокойство. Осторожность. И странная, почти материнская забота, которая так не вязалась с его возрастом и с тем, кем он был.       Волк Рианы снова занял оборону, защищая её, защищая ребёнка. Из её груди вырвался низкий, гортанный рык — предупреждение, которое не оставляло сомнений. Её глаза налились золотистым, и она чувствовала, как когти угрожающе удлиняются, впиваясь в ладони.       Глаза Итана ответили красным — на мгновение, на секунду, — но он не подошёл ближе. Он замер, осторожно выставив руки вперёд, как показывают зверю, что у тебя нет оружия. — Спокойно, — тихо сказал он, и его голос был таким мягким, таким успокаивающим, что она невольно задержала дыхание. Он покачал головой, и в этом жесте было что-то почти детское, почти беззащитное. — Всё хорошо. Я не причиню тебе зла.       Риана смотрела на него настороженно, изучая каждое движение, каждый вздох, каждый отблеск в его глазах. Но что-то в его позе, в его голосе, в его открытых ладонях заставляло её верить. Она заставила волка притихнуть, замолчать, но быть наготове. Когти втянулись, клыки ушли, но золотистый свет в глазах ещё мерцал, как угли, готовые вспыхнуть снова.       Итан осмотрел комнату после гнева своего предводителя, и его лицо вытянулось. Он почесал затылок, и в этом жесте было столько мальчишеской растерянности, что она невольно расслабилась ещё немного. — Да уж, — выдохнул он, пряча свои красные глаза. Когда он поднял на неё взгляд, они были обычными — карими, тёплыми, почти детскими. — Может, вы посидите на кухне, выпьете чайку, а я пока приберусь тут?       Риана всё так же настороженно смотрела на него, пытаясь понять его мотивы. Она искала в нём подвох, скрытую угрозу, то, что выдавало бы в нём хищника. Но находила только усталого подростка, который оказался в комнате с женщиной, которую только что довели до слёз, и не знал, как сделать правильно.       Итан усмехнулся, и в его усмешке не было насмешки — только тихое, почти грустное понимание. — Я не самоубийца, чтобы вредить вам, — сказал он, и его голос был таким искренним, таким открытым, что она почувствовала, как последние защитные стены начинают таять. — Тем более вы в положении, вам волноваться нельзя.       Он сделал осторожный, неуверенный шаг к ней, протягивая руку. Его ладонь была открытой, чистой, без единого намёка на угрозу. — Пол холодный, — сказал он, и в его голосе появилась та самая забота, которую она заметила раньше. — Вам нельзя простужаться.       Она смотрела на его руку несколько долгих секунд. В её голове метались мысли — доверять? не доверять? он — один из них? он — альфа? — но тело уже принимало решение. Ей было холодно. Ей было страшно. Ей было одиноко. И эта протянутая рука была единственным тёплым, что осталось в этом разрушенном мире. Она вложила свою ладонь в его.       Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — осторожно, почти невесомо, как будто он держал что-то хрупкое, что-то, что могло разбиться от одного неверного движения. Он помог ей подняться, и она почувствовала, как её ноги дрожат, как колени подгибаются, как всё тело — уставшее, вымотанное, опустошённое — протестует против того, чтобы стоять прямо.       Она удержалась. Сделала вдох. Ещё один. Выпрямилась.       Она смотрела на него — этого мальчишку, который был чуть выше неё, с карими глазами и открытым лицом, и не могла понять, как он оказался в стае альф. Как этот — с его мягкостью, с его заботой, с его чаем и тёплыми ладонями — мог быть одним из них. — Он выбрал тебя из-за твоей доброты, — сказала она, прищурившись. В её голосе не было вопроса — только странное, тихое удивление.       Итан пожал плечами, и в этом жесте было что-то неловкое, почти смущённое. — Скорее из-за заботы и добродушия, — ответил он, и его улыбка была кривой, мальчишеской, такой, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Но она не улыбнулась. Не могла. — Вы как? Хорошо себя чувствуете?       Он бегло осмотрел её — быстрым, профессиональным взглядом, который выдавал в нём не просто подростка, а того, кто привык оценивать состояние других. Он убедился, что на ней нет ран, что она цела, что Девкалион не причинил ей вреда, и только тогда снова вернул взгляд к её глазам. — Неожиданно видеть такого, как ты, в стае альф, — хмыкнула Риана, не сводя с него взгляда. Её рука инстинктивно накрыла живот — этот жест уже стал привычным, почти рефлекторным, словно тело знало то, что разум ещё только начинал принимать. — Обычно они предпочитают… других.       Она не договорила. Не нужно было. Итан и так понял. Он опустил взгляд на её руку, и что-то дрогнуло в его лице — не зависть, не ревность, не то холодное любопытство, с которым её изучали другие альфы. Что-то более сложное. Понимание, может быть. Или принятие. Или та тихая, спокойная мудрость, которая приходит к тем, кто слишком рано увидел, как мир ломает людей. — Он не всегда был таким, — тихо сказал Итан, и в его голосе появилась странная, не по возрасту глубокая нотка. Голос человека, который видел больше, чем должен был видеть в свои годы. — Каким вы его видите. Он просто… не знает, как иначе. Он всегда был только альфой. Никто не учил его быть… человеком.       Она смотрела на него, и в её груди, где только что клокотала ярость, начинало рождаться что-то другое. Что-то, что она не решалась назвать. Жалость? Понимание? Или тихое, невыносимое узнавание себя в этих словах — «никто не учил быть человеком». — Он уехал, — заметил Итан, и его голос стал тише, почти шёпотом. Он посмотрел на окно, за которым уже рассвело, на дорогу, где несколько минут назад взревел мотор, унося её бурю прочь. В его взгляде было что-то странное — не облегчение, не тревога. Ожидание, может быть. Или уверенность человека, который знает, что буря всегда возвращается. — Достаточно далеко.       Он сделал паузу, словно прислушиваясь к чему-то, что она не могла слышать. Его лицо стало спокойнее, увереннее — как у человека, который проверил, что опасность миновала, и может позволить себе выдохнуть. — Вы можете снять свою маску, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только мягкое, тёплое разрешение. — И расслабиться.       Она смотрела на него, и в её глазах — этих уставших, красных от слёз глазах — мелькнуло что-то новое. Сомнение. Надежда. Неверие. — Маску? — переспросила она, и её голос дрогнул. Она чувствовала, как что-то внутри неё — то, что держалось так долго, так крепко — начинает давать трещину. — Ту, которую вы надеваете, чтобы не показывать слабость, — сказал Итан, и его слова были такими простыми, такими точными, что она почувствовала, как что-то внутри неё ломается. — Ту, за которой прячетесь, когда больно. Её больше нет. Не передо мной. — Ага, — закатила глаза Риана, фыркнув с такой силой, что пыль с её волос взметнулась в воздух. — Конечно.       Она отвернулась, не желая показывать, как сильно его слова задели её за живое. Не желая признавать, что он прав. Не желая снимать ту самую маску, которую он так легко разглядел.       Итан пожал плечами, и в этом жесте не было обиды — только терпеливое, почти бесконечное понимание. — Тогда может всё же пойдёте на кухню? — подняв брови, спросил он. — Да и в душ не плохо бы сходить. — Он кивнул на её волосы, где бетонная пыль смешалась со слезами и превратилась в серую, липкую грязь, на одежду, которая была перепачкана, на руки, где под ногтями засохла кровь.       Риана снова посмотрела на него, но уже иначе. Устало. С нотками принятия его заботы, которая была такой непривычной, такой чужой, но такой необходимой. Она ничего не сказала — не могла, голос бы не послушался, — просто развернулась и сделала шаг.       Ноги подкосились.       Мир качнулся, стены поплыли, пол ушёл из-под ног. Это случилось так быстро, что она не успела испугаться. Её ноги подкосились не из-за ран, не от того, что она долго сидела на полу. Это был стресс. Весь тот ад, который она пережила сегодня утром — его рык, его ярость, его кровь на её полу, его кулак в стене, — всё это навалилось разом, и тело просто отказалось держать ту стену, которую она так долго строила. Стена из стали, из гордости, из «я справлюсь сама». Она рухнула, как та бетонная стена наверху.       Итан среагировал молниеносно. Она даже не поняла, как он оказался рядом, как его руки подхватили её за талию, не давая упасть. Одно мгновение — и она уже стояла, прижатая к его плечу, чувствуя, как дрожат её колени, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело — уставшее, вымотанное, опустошённое — протестует против того, чтобы держаться прямо. — Осторожнее, — взволнованно выдал Итан. Его голос был выше, чем у Девкалиона, мягче, и в этой мягкости было что-то, от чего её глаза снова защипало. — Вы в порядке? — Спасибо, — неуверенно ответила Риана, отводя взгляд. Она не могла смотреть на него. Не могла вынести этого тепла, этой заботы, этого «я здесь, я помогу». Это было слишком. После всего, что случилось, это было слишком. — Я провожу, — предложил Итан, не спрашивая разрешения. Он осторожно закинул её руку на плечо — лёгкую, почти невесомую, как будто она ничего не весила, — и медленно повёл её в ванную.       Они шли по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала себя сломанной, разобранной на части, и только его рука, поддерживающая её за талию, удерживала эти части вместе. Половицы скрипели под их весом, и этот скрип был единственным звуком в тишине, которая казалась ей оглушающей.       Остановившись у двери ванной, он поставил её руки на косяк, убедился, что она держится сама. Его ладони были тёплыми, и этот жар остался на её коже, когда он убрал руки. — Если нужна будет помощь — зовите, — сказал он и уже развернулся, чтобы вернуться в комнату и убраться. — Итан, — остановила его Риана. Голос был тихим, почти неслышным, но он услышал. Обернулся. Она смотрела на него, и в её глазах — уставших, опухших от слёз — было что-то, чего она не могла выразить словами. — Стену не трогай… Пожалуйста.       Он вглядывался в неё несколько долгих секунд. В его взгляде не было вопросов, не было непонимания. Что-то дрогнуло в его лице — то самое сложное выражение, которое она уже видела. Понимание. Принятие. И тихая, почти взрослая мудрость.       Кивнул. Коротко. Крепко. И пошёл, оставляя её одну.       Она открыла дверь ванной, вошла и закрыла за собой, прислонившись спиной к холодной деревянной поверхности. Вдох. Выдох. Ещё один.       Ванная была маленькой, тесной, пахло мылом и старой плиткой. Здесь всё было по-прежнему — её шампунь на полочке, её полотенце на крючке, её жизнь, которая ещё не знала, что сегодня утром всё изменится. Она смотрела на своё отражение в зеркале — чужое, незнакомое лицо с разводами пыли на щеках, с красными глазами, с волосами, похожими на птичье гнездо. И не узнавала себя.       Она стянула одежду — та упала на пол бесформенной кучей, серая, грязная, пропитанная чужим запахом, — и забралась в ванну. Включила воду. Горячая, почти обжигающая, она полилась из крана с шумом, который должен был заглушить всё.       И только тогда её пробило.       Маска, которую она держала так долго, так крепко, треснула и рухнула на пол, ударяясь о холодный кафель с таким звоном, который слышала только она. Слёзы полились ручьём — не те, тихие, которые она позволяла себе в Лондоне, а настоящие, громкие, выматывающие. Плечи задрожали, и она сползла по стенке ванны, сжимаясь в комочек, обхватывая колени руками, пряча лицо в сгибе локтя.       Она плакала. Наконец-то — плакала. Не перед ним, не назло, не из гордости. Просто плакала. От усталости. От страха. От того, что её жизнь, которую она так кропотливо строила, рассыпалась на осколки. От того, что внутри неё росла новая жизнь, а она не знала, как её защитить.       Она не хотела давать волю эмоциям при Итане. Он был членом стаи Девкалиона, его человеком, его глазами и ушами. Она не могла ему доверять. Не должна была. Но тело не слушалось, и слёзы лились сами, и плечи дрожали, и она ничего не могла с этим сделать.       Она знала, что он слышит.       Оборотни слышат всё — даже сквозь шум воды, даже сквозь стены, даже сквозь отчаянное желание спрятаться. Он слышал её всхлипы, её прерывистое дыхание, её попытки заглушить себя, заставить замолчать, спрятать эту слабость, которую она никогда никому не показывала.       Она сидела так долго. Вода остыла, пар рассеялся, а она всё сидела, обхватив колени, и смотрела в стену. Время потеряло смысл. Минуты, часы — всё смешалось в одно тягучее, бесконечное «потом».       Её вывел из этого состояния стук в дверь. Тихий. Ненастойчивый. Такой, который можно было бы не услышать, если бы она не ждала его. — Мисс Могран, — голос Итана был мягким, осторожным, как будто он разговаривал с раненым зверем. — Я поставил чайник. Вам чай с мятой или ромашкой?       Она не ответила сразу. Не могла. Голос не слушался, горло сжималось от слёз, которые ещё не высохли. Она сидела, прижимая ладонь ко рту, боясь, что он услышит, как она всё ещё плачет.       Но он ждал. Не торопил. Не стучал снова. Просто стоял за дверью, давая ей время. — С мятой, — ответила она наконец. Голос был хриплым, тихим, почти неслышным. Но она знала — он услышал.       И действительно, его шаги стали удаляться от двери. Мягкие, неторопливые, как у человека, который не хочет спугнуть.       Она потерла переносицу, тяжело выдохнула и заставила себя подняться. Ноги дрожали, руки дрожали, но она заставила. Включила воду снова — на этот раз тёплую, — намылила мочалку и начала смывать с себя эту ночь. Бетонную пыль, которая въелась в кожу. Его запах, который остался на её плечах, на её шее, на её губах. Свои слёзы, которые высохли солёными дорожками на щеках.       Она мылась долго, методично, как будто можно было смыть всё, что случилось. Как будто можно было стать прежней. Но она знала — нельзя. Слишком многое изменилось. Слишком многое было сломано.       Вытеревшись полотенцем, она натянула на себя футболку и шорты, которые лежали здесь приготовленные ещё вчера вечером. Для неё. Для той Рианы, которая планировала сегодня работать за компьютером, пить кофе и делать вид, что всё хорошо. Кто бы знал, что её утро обернётся иначе. Кто бы знал, что она будет стоять в своей ванной, опухшая от слёз, с новой жизнью под сердцем, и не будет знать, что делать дальше.       Она спустилась по лестнице, держась за перила — каждый шаг давался с трудом, ноги всё ещё дрожали. Внизу пахло мятой. Свежей, успокаивающей, такой далёкой от всего, что случилось сегодня утром.       Итан сидел за столом. Перед ним стояли две кружки чая, от которых ещё исходил пар. Он не пил — ждал. Его поза была расслабленной, но она видела, как он напряжён. Как его плечи чуть приподняты, как пальцы лежат на коленях, готовые в любой момент сжаться в кулак. Он ждал её, и в этом ожидании было что-то странно успокаивающее.       Кухня была наполнена мятным ароматом, и это успокаивало. Дом, который ещё час назад пах холодным металлом и древней силой, теперь пах домом. Простым. Человеческим. Живым.       Она подошла к столу, присела на стул и взяла кружку в руки. Фарфор был горячим, почти обжигающим, и это тепло — такое простое, такое понятное — помогало держаться. — Спасибо, — выдавила она, отпивая глоток. Мята обожгла губы, растеклась по языку, согрела горло. Она чувствовала, как тепло опускается вниз, в грудь, в живот, туда, где билось третье сердце. — Не за что, — Итан пожал плечами, и в этом жесте не было наигранной скромности. — Это же ваш чай и ваш дом. А закинуть пакетик в кипяток сможет каждый. — Ты знаешь, о чём я, — сказала Риана, отводя взгляд. Она не могла смотреть на него. Не могла вынести этого тепла, которое он предлагал ей просто так, без условий, без требований. — Ах, об этом, — Итан кивнул, и его голос стал чуть ниже, чуть тише. Он отвёл взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает рисунок на обоях, что там, за окном, происходит что-то интересное. — Я почти ничего и не слышал. Шум воды всё заглушал.       Она посмотрела на него — на его мальчишеский профиль, на его отведённые глаза, на его попытку сделать вид, что он не слышал, как она плакала. И что-то дрогнуло в её груди. Не жалость. Не благодарность. Что-то более сложное, чему у неё не было названия. — Ты можешь занять гостевую комнату на втором этаже, — сказала она, меняя тему. Голос был ровным, спокойным — она снова училась быть той, кто решает, кто командует, кто не показывает слабости. — Я думал на диване поспать, — Итан повернул голову в сторону гостиной, всматриваясь в диван так, будто оценивал его спальные качества. — Удобно. — Чтобы быть поближе к двери? — Риана наклонила голову, замечая, как он поджал губы. В её голосе не было упрёка — только констатация факта, который они оба знали. Он здесь не гость. Он — страж. Наблюдатель. Конвой.       Итан промолчал, но его молчание было красноречивее любых слов. — Тебе нужно хорошо высыпаться, — продолжила Риана, и в её голосе появились нотки той самой заботы, которую он проявлял к ней. — В твоём возрасте это полезно. Да и в школу… — У меня отгулы, — прервал её Итан, и в его голосе впервые за весь разговор появилась твёрдость. — А уйти отсюда я всё равно не могу. — Значит, ты мой конвой, — Риана поставила чашку на стол и сложила руки в замок. В её позе было что-то новое — не страх, не принятие. Твёрдость. — И он думает, я это стерплю.       Итан посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Кажется, в том настроении, в котором он отсюда уходил, он бы не принял отказа, — тихо сказал он, и этими словами объяснил всё. Не оправдал, не защитил. Просто объяснил. — Сутки, — выдала Риана после долгого обдумывания. В её голосе не было места для торга. — Я позволю остаться здесь только сутки. И ты сделаешь домашнюю работу.       Итан открыл рот, чтобы возразить, но она подняла руку, останавливая его. — Если нет того, у кого можно узнать, — продолжила она, и в её голосе появилась та самая сталь, которая делала её той, кем она была, — я позвоню Дереку и попрошу номер Скотта. Кажется, вы учитесь в одной школе.       Она смотрела на него, и в её глазах, только что красных от слёз, снова появился тот самый холодный изумрудный блеск. Маска, которую он просил снять, снова вставала на место — не полностью, не до конца, но достаточно, чтобы он понял: эта женщина не сломана. Она согнулась, но не сломалась. — Не стоит, — Итан инстинктивно потянулся к её руке, но остановился в сантиметре, словно наткнулся на невидимую стену. Его пальцы зависли в воздухе, и только когда он заметил её взгляд — жёлтый, предупреждающий, звериный — убрал руку. — Я сам возьму домашку.       Она опустила взгляд на его руку, потом снова подняла на лицо. — Я вижу, вы весь разговор слышали, — сказала она, и это был не вопрос. Факт. И факт этот её не очень устраивал.       Итан отвёл взгляд. В его позе появилось что-то почти детское, виноватое. — Вы просто говорили достаточно громко, — пробормотал он. — Да и после рычания вожака мы автоматически прислушиваемся. Это… инстинкт.       Она смотрела на него, и в её груди боролись два чувства. Злость на то, что её слабость была выставлена напоказ. И странное, почти тёплое понимание — он не виноват. Он просто делал то, что велела ему природа. То, что велел ему альфа. — Так, — она встала, упираясь ладонями в стол. В её голосе не было сомнений. — Лучше иди в гостевую комнату и займись домашкой.       Итан посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или благодарность. Он допил остатки чая, поставил чашку в мойку — аккуратно, беззвучно — и направился к лестнице.       Риана смотрела ему вслед, слушая, как его шаги поднимаются наверх, как скрипит половица на третьей ступеньке, как открывается дверь гостевой комнаты. А потом — тишина.       Она взяла свою чашку, прошла в гостиную и поставила её на столик. Диван был старым, продавленным, но сейчас он казался ей самым желанным местом на земле. Она не хотела идти в спальню. Не могла. Спальня была там, где всё случилось. Где он лежал на её кровати с видом владельца. Где его кулак пробил стену. Где его кровь смешалась с бетонной пылью на полу.       Спальня пахла им.       Здесь, на диване, в гостиной, где она пила чай по вечерам, где работала за компьютером, где жила свою обычную, тихую жизнь — здесь пахло домом. Не им. Не его стаей. Не тем холодным металлом и древней силой, которые пропитали всё наверху.       Она легла, подложив руку под голову, и закрыла глаза.       Сон наваливался медленно, тяжело, как ватное одеяло. Она чувствовала, как тело расслабляется, как мысли становятся тягучими, как мир за окном превращается в размытое пятно. Но даже сквозь дремоту она знала — он не ушёл. Его запах остался в её доме, в её волосах, под её кожей. Он заполнил каждую комнату, каждую щель, каждую клетку её тела. Кажется, Девкалион попытался полностью заполнить её дом собой, своим присутствием, своим запахом. Чтобы, куда бы она ни пошла, что бы ни делала, она помнила: он был здесь. Он вернулся. И он не отпустит.       Она вздохнула, устраиваясь поудобнее, и позволила себе провалиться в сон. Тяжёлый, без сновидений, похожий на глубокий колодец, на дне которого не было ничего. Ни его голоса. Ни золотых искр в её собственных глазах. Только тишина, тепло и долгожданное, почти желанное забытье.       Наверху тихо скрипнула дверь — Итан, наверное, вышел в коридор, проверяя, всё ли в порядке. Она слышала, как он замер на мгновение, прислушиваясь к её дыханию, а потом шаги стали удаляться — осторожные, почти беззвучные.       Она почти заснула, когда в голове мелькнула последняя мысль, слишком ясная для того состояния, в котором она находилась: «Сутки. Я дала ему сутки. А что потом?»       Потом она решит. Потом, когда проснётся. Потом, когда сможет думать. А сейчас — только сон. И тишина. И мятный чай, остывающий на столике.       Она провалилась в темноту, и последнее, что она услышала, было далёкое, едва уловимое — шум мотора, возвращающегося по пустой утренней дороге. Или ей показалось.