Глава 12: Неужели, я ни кому не могу тут доверять?
4 мая 2026 г., 19:00
Она проснулась ночью.
Сон ушёл внезапно, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Риана открыла глаза и первое, что сделала — прислушалась. Тело было напряжено, зверь внутри настороженно поднял голову, уши торчком, ноздри ловят воздух. В доме было тихо. Та тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда даже стены засыпают.
Наверху — ровное, спокойное дыхание Итана. Мальчишка спал, и в этом дыхании не было ничего настороженного, ничего тревожного. Он расслабился. Доверился. И это было странно — как он, один из стаи Девкалиона, мог спать так спокойно в её доме, под её крышей, после всего, что случилось сегодня? Или, может быть, именно поэтому. Может быть, он чувствовал то, чего не чувствовала она — что здесь, в этом доме, ему ничего не угрожает.
Она заметила, что была укрыта пледом. Тёмно-синим, клетчатым, тем самым, который всегда лежал на спинке дивана. Она не укрывалась. Значит, это Итан. Заботливый мальчишка. Странный выбор для стаи альф.
Она лежала несколько минут, глядя в потолок, на котором играли тени от уличного фонаря. Мысли крутились в голове, как белки в колесе — Девкалион, Питер, ребёнок, стена с дырой наверху, его кровь на её полу, его рык, от которого стены дрожали. Слишком много. Слишком.
Аккуратно, не делая резких движений, она убрала плед в сторону, опустила ноги на пол. Дерево было холодным, и этот холод отрезвлял, помогал сосредоточиться. Она замерла на мгновение, прислушиваясь. Наверху всё так же ровно дышал Итан. Ничего не изменилось.
Она встала и на носочках, стараясь не производить ни малейшего шума, последовала к выходу.
Да, она кралась, как мышка, в собственном доме. Не потому, что боялась разбудить Итана — он оборотень, он спит чутко, и если бы хотел проснуться, проснулся бы ещё когда она села. Она кралась, потому что не хотела ввязывать его в свои проблемы ещё больше. Он подросток, школьник, и явно без неё всякого натерпелся в стае Девкалиона. У него были свои демоны, свои страхи, свои ночные прогулки, о которых никто не знал. И она не собиралась добавлять ему новых.
Она дошла до входной двери, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу половиц. Дом, который она знала как свои пять пальцев, вдруг стал чужим, враждебным, полным звуков, которых она раньше не замечала. Осторожно сняла с вешалки тёплую кофту — папину, старую, огромную, которая доходила ей до середины бедра и пахла домом, детством, чем-то безопасным, что уже не вернуть. Взяла в руки кроссовки, чтобы не стучать подошвами по полу. Коснулась ручки двери.
Металл был холодным, и этот холод пробирал до костей. Она осторожно прокрутила ручку, прилагая все усилия, чтобы та не скрипнула. Старый замок, который она знала с детства, вдруг стал непослушным, капризным, но она справилась. Дверь открылась на небольшую щель — достаточно, чтобы протиснуться. Она скользнула в неё, ступая босыми ногами на холодный асфальт крыльца, и с той же осторожностью закрыла дверь за собой.
Тихий выдох. Наконец-то.
Ночной воздух ударил в лицо — свежий, влажный, пахнущий опавшими листьями и далёкой хвоей. Она стояла на крыльце босиком, в шортах и папиной кофте, и чувствовала, как напряжение начинает понемногу отпускать. Здесь, снаружи, за стенами дома, который вдруг стал тесен, она могла дышать.
Она отошла от дома на приличное расстояние, надела кроссовки, затянула шнурки, накинула кофту. Кофта была огромной, доходила почти до колен, закрывая шорты, и в ней она чувствовала себя маленькой, защищённой, почти счастливой. Застегнула её на все пуговицы, сунула руки в карманы и пошла по дороге.
Нет, она не собиралась снова сбегать. Это была передышка. Ей нужно было проветрить голову, отдохнуть, набраться спокойствия. И чтобы за ней никто не следил. Чтобы она была одна, сама с собой, наедине. Только ночь, только дорога, только её мысли, которые она наконец могла позволить себе думать.
Она шла по тратуару, вдыхая ночной воздух полной грудью. Город спал, и в этом сне было что-то умиротворяющее. Тишина, только ветер шуршит опавшими листьями, только где-то далеко лает собака, только свет фонарей падает на мокрый асфальт, превращая его в зеркальную реку.
Она рассматривала дома соседей — тёмные окна, за которыми спали чужие жизни. Фокусировалась на мелочах, на тех деталях, которые обычно не замечаешь. Садовый гномик у кого-то на газоне — смешной, с красным колпаком, который уже выцвел на солнце. Выцветшая фигурка фламинго, одиноко стоящая посреди клумбы, — когда-то розовая, а теперь почти белая. Цветы на чьём-то участке — кто-то посадил их так красиво, так аккуратно, что даже в темноте видно, сколько любви в них вложено.
На чём угодно, лишь бы отвлечься. Лишь бы не думать о том, что случилось сегодня. О его руке в стене. О его крови на полу. О третьем сердцебиении, которое она теперь слышала всегда, даже когда не хотела.
Тротуар закончился, и дорога вывела её в лес. Здесь было прохладнее, темнее, но в этом мраке был свой уют. Деревья качались от ветра, шептали что-то на своём, древнем языке, и этот шёпот успокаивал. Ей здесь нравилось. И её волку тоже. Здесь, среди деревьев, под шелест листвы, он становился спокойнее, переставал метаться, переставал прислушиваться к каждому шороху. Здесь, в лесу, он был дома.
Она продолжала идти всё дальше, всё глубже, пока не остановилась перед знакомым зданием.
Полусгоревший, полуразрушенный дом Хейлов.
Он стоял среди деревьев, как скелет, как памятник тому, что было когда-то. Обгоревшие балки торчали вверх, как пальцы утопленника. В темноте он казался ещё страшнее, чем днём — тени плясали в пустых оконных проёмах, ветер выл в обгоревших стенах, и казалось, что сам воздух здесь пропитан болью.
Странно, что ноги привели её именно сюда. Она не планировала. Не думала. Просто шла, и дорога сама вывела её к этому месту. Хотя с этим местом у неё было не мало воспоминаний. Когда они с Питером были вместе. Тогда, ещё десять лет назад. Она бывала здесь. Не так часто, но периодически. Приходила с Питером, ждала его, пока он разговаривал с сестрой, гуляла по лесу, рассматривала дом, который тогда был живым, полным голосов и смеха.
Здесь она познакомилась с Талией Хейл.
Талия. Сестра Питера. Мать Дерека. Женщина, о которой говорили с трепетом и страхом. Альфа. Мать. Хранительница. Риана помнила её до сих пор — статную, красивую, с глазами, которые могли быть и тёплыми, и ледяными в зависимости от того, на кого смотрели.
Она прислонилась к стволу старого дуба, закрыла глаза, и воспоминание нахлынуло, как волна, унося её на десять лет назад:
---
Двадцатишестилетняя Риана сидела на кровати Питера в его комнате, рассматривая постеры и фотографии, висящие на стенах. В комнате пахло им — хвоей, лесом, чем-то диким, что она тогда ещё не умела распознавать. Её пальцы скользили по рамкам, останавливаясь на снимках, которые он ей показывал: вот он с Талией в детстве, вот Дерек маленький на руках у матери, вот вся стая, собравшаяся на каком-то празднике. За её спиной скрипнула дверь, и она, думая, что это Питер, обернулась с улыбкой. Улыбка тут же застыла, сменилась напряжённой серьёзностью. Талия стояла на пороге. Её глаза горели красным — тем самым, первобытным, от которого у Рианы подкосились колени. На женщине был простой кардиган, волосы убраны в пучок, но в её позе было столько власти, столько силы, что Риана почувствовала себя мышью перед ястребом. Она инстинктивно сжалась, опустила взгляд, скрестила руки на коленях. Она знала, что означают красные глаза. Питер рассказывал. — Ты Айрис, — голос Талии был властным, но в нём слышалась странная, почти материнская нежность. Она вошла в комнату, закрыла за собой дверь, и этот звук — щелчок замка — прозвучал как приговор. — Рианнон Айрис Морган, — представилась Риана, не поднимая глаз. Она слышала, как колотится её сердце, как кровь стучит в висках. Талия прошла по комнате — медленно, плавно, как хищница, осматривающая свою территорию. Её взгляд скользнул по стенам, по разбросанным вещам, остановился на Риане. — Питер сейчас немного занят, — сказала она, садясь на кровать рядом. Матрас прогнулся под её весом, и Риана почувствовала исходящее от неё тепло. — Но я хотела поговорить с тобой. — Конечно, — ответила Риана, и голос её был тихим, почтительным. Она всё ещё не решалась поднять взгляд. — Питер уже говорил с тобой об обращении, — продолжила Талия, и в её голосе не было вопроса — утверждение. Она знала. Конечно, знала. — Да, — Риана сглотнула, собираясь с духом. Она знала, что этот разговор рано или поздно случится. Знала, что должна сказать правду, даже если эта правда может стоить ей отношений с Питером. — Но я отказалась. Она замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Талия молчала, и это молчание было тяжелее любых вопросов. — Я принимаю и люблю его таким, какой он есть, — продолжила Риана, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которую она чувствовала внутри. — Он был рождён волком, но в нём немало человеческого. А я была рождена человеком и им хотела бы остаться. Она подняла глаза, встретившись взглядом с Талией. Красный свет в глазах альфы не потух, но стал мягче, теплее. — Я ничего против вас не имею, — сказала Риана, и каждое слово было искренним, выстраданным. — И прекрасно понимаю: не вы это выбирали. Но мои родители подарили мне жизнь человека, за что я очень благодарна. И я не хочу от неё отказываться. Талия смотрела на неё долгих несколько секунд. В её взгляде было что-то, чего Риана не могла прочитать. Оценка, может быть. Или уважение. — И Питер принял твой отказ? — спросила Талия, и в её голосе появилась нотка, похожая на удивление. — Он бредил этой идеей последние месяцы. — Не сразу, — призналась Риана, и её губы тронула лёгкая, грустная улыбка. — Но всё же принял. Понял меня. Хоть и был этому не очень рад. Талия молчала, и в этом молчании Риана чувствовала, как что-то меняется. Напряжение, которое держало её всё это время, начало понемногу отпускать. — Что ж, — Талия поднялась с кровати, и её фигура снова стала высокой, властной, но в её глазах больше не было красного. — Тогда и я принимаю твой выбор. Она направилась к двери, но на пороге остановилась, обернувшись. В её взгляде было что-то, что заставило сердце Рианы сжаться. — Но я не очень довольна вашими отношениями, — сказала Талия, и в её голосе прозвучала сталь. — Помни об этом. Дверь открылась, и в комнату ворвался встревоженный Питер. Его взгляд метался от сестры к Риане, в глазах — тревога, готовность защищать. — Талия, — прорычал он, и в этом рыке было предупреждение. Талия посмотрела на брата, и на её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Не волнуйся, — сказала она, выходя. — Я просто познакомилась с твоей Айрис. Дверь закрылась, и Риана выдохнула, чувствуя, как напряжение, которое держало её всё это время, наконец отпускает. Питер подошёл к ней, взял за руки, и в его взгляде было столько вопросов, что она не знала, с какого начать отвечать. — Всё хорошо, — сказала она, сжимая его пальцы. — Всё хорошо.---
Знакомый запах вырвал её из воспоминаний. Холодный металл и древняя сила — но не те. Другие. Лес, хвоя, что-то дикое, что она знала так же хорошо, как собственное дыхание. За спиной послышалось шуршание, и Риана обернулась. — Давно тебя здесь не было, — раздался голос, в котором слышалась знакомая, опасная усмешка. Питер вышел из-за деревьев, его движения были плавными, грациозными, как у хищника, который не торопится. Он подошёл ближе, и свет луны упал на его лицо, высвечивая знакомые черты — острые скулы, прищуренные глаза, ту самую ухмылку, которую она знала пятнадцать лет. — Соскучилась? Риана ухмыльнулась в ответ, обернулась к нему, скрестила руки на груди. В её взгляде не было страха, только спокойная уверенность и лёгкая, почти дружеская насмешка. — Питер, — протянула она, и в её голосе зазвучали те же нотки, что и в его. — Дерек рассказал? Или ты следишь за мной? — О том, что ты вернулась, — Питер сложил руки на груди, вставая напротив. Его поза была расслабленной, но она знала его достаточно хорошо, чтобы видеть напряжение, скрытое за этой лёгкостью. — Дерек рассказал. А сюда я пришёл случайно. Просто гулял, дышал ночным воздухом. Как и ты, кстати. Она посмотрела на него, и что-то дрогнуло в её груди. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет знакомства, любви, боли, предательства, прощения. Пятнадцать лет, которые нельзя стереть, как бы ни хотелось. — Ну что ж, — улыбнулась Риана. — Тогда я освобожу твою территорию. Она направилась к выходу из леса, но Питер остановил её за запястье, когда она попыталась пройти мимо. Его пальцы были тёплыми, сильными, и она почувствовала, как её сердце на мгновение пропустило удар. Не от страха. От памяти. — Ну что ты, — Питер развернул её к себе, и в его голосе зазвучали наигранные, почти театральные обиженные нотки. — Разве мы не можем просто прогуляться, поговорить как друзья? — Друзья не трахаются, — ухмыльнулась Риана, выдёргивая руку. В её голосе не было злости — только та самая колкая, защитная ирония, которую она всегда использовала, когда не знала, что делать с тем, что чувствует. Питер театрально изобразил брезгливость, но в его глазах заплясали смешинки. — Фу, как грубо, — протянул он, прижимая руку к груди, как оскорблённая дама. — Тем более что мы уже три недели не спали. Я, между прочим, считаю. Она фыркнула, не сдерживая улыбку. Только Питер мог вот так — посреди ночи, в разрушенном доме его семьи, после всего, что между ними было, — шутить о том, о чём они оба думали, но не решались сказать. — Ладно, — Риана скрестила руки на груди, принимая его вызов. В её взгляде появилась та самая игривость, которая была у них всегда — с первой их встречи, через все ссоры и примирения. — О чём хотел поговорить? — Да просто, узнать, как дела? — Питер задумался, и в его позе появилось что-то новое, почти неуверенное. — Как там родители? Она отвела взгляд. Родители. Она даже не видела их. Сказала Дереку, что была у них, но это была ложь. Очередная ложь, которую она нанизывала на нитку своей новой жизни. — Родители отлично, — сказала она, и в её голосе не прозвучало ни одного фальшивого номера. Она научилась этому за пятнадцать лет. — Я тоже ничего. А ты? — Тоже неплохо, — Питер ухмыльнулся, и в его ухмылке было что-то, чего она не могла прочитать. — Кора вернулась. Слышала? — Сестра Дерека? — Риана удивлённо подняла брови. — И моя племянница, — напомнил Питер, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала гордость. — И давно? — спросила Риана. — Пару месяцев назад, — ответил Питер. Они замолчали. Диалог получался странным — сбивчивым, неловким, полным пауз, которые оба не знали, чем заполнить. Они отводили глаза, но снова возвращали взгляд. Улыбались, но улыбки были какими-то другими — не теми, что раньше. Слишком много всего случилось. Слишком много всего они друг другу не сказали. И слишком много того, что они оба знали, но не решались произнести вслух. Она заметила, как его взгляд опустился на её живот. Всего на секунду. Один короткий, почти незаметный миг. Но она заметила. И её сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и сбивчиво, как у птицы, попавшей в клетку. — Ты изменилась, — тихо сказал Питер, и в его голосе не было обычной насмешки, того холодного, колкого сарказма, которым он обычно прикрывался, как щитом. Что-то новое. Что-то, от чего её внутренний волк насторожился, приподнял уши, принюхался. — Запах. Он… другой. Она сжала руки в карманах папиной кофты, пальцы вцепились в подкладку, ногти впились в ткань. Она не знала, что ответить. Не здесь. Не сейчас. Не с ним. Не тогда, когда она сама ещё не знала, что делать с этой правдой, которая росла внутри неё с каждым днём, с каждым часом, с каждым ударом маленького сердца. — Много чего изменилось, — сказала она уклончиво, отводя взгляд. Луна освещала разрушенный дом Хейлов, и тени плясали на обгоревших стенах, как призраки прошлого. — Ты знаешь. Питер сделал шаг ближе, и она почувствовала его запах — лес, хвоя, что-то дикое, первобытное, что она знала так же хорошо, как собственное дыхание. Запах, который когда-то был для неё домом, а потом стал напоминанием о боли, о предательстве, о том, что любовь может быть смертельной. — Риана, — начал он, и в его голосе появилось то, чего она боялась услышать. Нежность. Или что-то похожее на неё. Что-то, что делало его уязвимым, снимало с него ту самую маску, которую он носил годами. — Я хотел спросить… Она не узнала, что он хотел спросить. Потому что треск кустов и деревьев раздался сбоку, и её волк учуял знакомый запах раньше, чем она успела среагировать. Холодный металл и древняя сила. Ярость, которую она чувствовала кожей, за секунду до того, как увидела её источник. Из гущи леса вырвался он. Девкалион двигался быстрее, чем она могла уследить. Одно мгновение — и Питер уже был в его руке, приподнят над землёй, его горло сжато в стальной хватке, пальцы впиваются в кожу с такой силой, что, наверное, трещат позвонки. Красные глаза Девкалиона горели в темноте, как угли, как раскалённая сталь, как сама смерть, явившаяся за добычей. Его лицо было перекошено яростью — такой первобытной, такой нечеловеческой, что у Рианы перехватило дыхание. Это был не тот Девкалион, который сидел на её кровати и крутил в руках карандаш. Это был не тот, кто пил с ней чай и смотрел голубыми, почти человеческими глазами. Это был зверь. Чистый, древний, беспощадный зверь, который не знал пощады, не знал сомнений, не знал ничего, кроме одного: то, что его, не должно принадлежать другому. — Я же сказал, — прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим, полным той самой силы, от которой её волк сжимался в комок и прижимал уши, поджимал хвост, признавал своё место в иерархии, которая была древнее её собственной воли. — Если он приблизится — поплатится жизнью. Питер хрипел в его хватке, его лицо темнело, ногти впивались в запястье Девкалиона, оставляя кровавые полосы, но альфа даже не шелохнулся. Он держал Питера, как держат щенка, которого собираются придушить — без усилий, без сомнений, без капли жалости. Ноги Питера болтались в воздухе, и в этом зрелище было что-то жуткое, что-то, от чего у Рианы свело живот. — Пусти его, — прорычала Риана, и её глаза вспыхнули золотистым. Когти вырвались наружу, разрезая подкладку карманов, клыки обнажились, раздвигая губы, и она встала в боевую стойку, готовая броситься на него, если понадобится. Её волк, только что прижатый к земле, рванулся наружу, защищая, охраняя, не позволяя страху взять верх. — Я сказала, отпусти. Девкалион не шелохнулся. Его красные глаза смотрели на неё, и в них была ярость. Ревность. И что-то ещё — что-то, что она не решалась назвать. Что-то, что делало его не просто зверем, а чем-то большим. Чем-то, что боялось потерять. — Иначе, — Риана сделала шаг вперёд, и её голос стал твёрже, холоднее, как сталь, которую закаляли в огне, — если ты сделаешь то, что задумал, ко мне можешь даже не приближаться. Никогда. Слышишь меня? Девкалион замер. Его пальцы на горле Питера чуть ослабли — не настолько, чтобы тот мог вырваться, но достаточно, чтобы воздух снова вошёл в его лёгкие, чтобы лицо Питера перестало синеть, чтобы хрип сменился тяжелым, прерывистым дыханием. — Ты прекрасно знаешь, что ещё ничего неизвестно, — продолжила Риана, и она говорила специально расплывчато, так, чтобы понял только Девкалион. С Питером они ещё не говорили о беременности. Не здесь. Не сейчас. Не после того, как он едва не лишился жизни. — И что он тоже имеет на это право. Она не объясняла, какое право. Не называла вещи своими именами. Но Девкалион понял. Его взгляд метнулся к её животу, потом снова к лицу, и в его глазах, сквозь ярость, пробилось что-то новое. Сомнение. Страх. То же самое, что она чувствовала сама, когда стояла под душем и смотрела на своё отражение, не узнавая себя. Несколько долгих, тягучих секунд он смотрел на неё. Риана стояла прямо, не отводя взгляда, хотя её волк дрожал внутри, прижатый к земле силой альфы, хотя колени подгибались, хотя дыхание перехватывало. Её глаза горели золотом, и в этом золоте было всё — вызов, мольба, надежда, отчаяние, любовь, которую она не решалась назвать этим словом, и ненависть, которая была её единственной защитой. Она не отступит. Не сейчас. Никогда больше. Девкалион утробно прорычал — низко, глубоко, вибрирующе. Это был не рык угрозы. Это был рык признания. Признания того, что она не подчинится. Признания того, что он не может её заставить. Признания того, что она права. А он — нет. Золотистый свет в её глазах погас, уступая место изумрудному. Её волк подчинился — не Девкалиону, а ей. Она сама убрала его, показывая, что не боится. Что доверяет. Что ждёт. Что верит — он сделает правильный выбор. Девкалион раздражённо выдохнул — шумно, тяжело, как зверь, который уступает, но не сдаётся. И отбросил Питера в сторону. Тело Питера ударилось о ствол старого дуба с глухим, тяжёлым звуком, от которого эхо разнеслось по лесу, и он сполз на землю, хватая ртом воздух, держась за горло. На его шее уже проступали синяки — отпечатки пальцев Девкалиона, тёмные, багровые, похожие на ожерелье, которое мог подарить только смерть. Девкалион повернулся к Риане, и она встретила его взгляд. Её глаза были холодными, строгими, непроницаемыми. В ней не было страха. Только та самая сталь, которую она ковала в себе годами — в Лондоне, когда пряталась от мира, в этом городе, когда строила жизнь заново, в его спальне, когда смотрела в его голубые глаза и не знала, что чувствует. — А с ним ты общаешься гораздо свободнее и милее, — прорычал Девкалион, подходя к ней ближе. В его голосе кипела ярость, едва сдерживаемая, готовая выплеснуться в любой момент, как лава из жерла вулкана. — Старые чувства всплыли? Она не отступила. Не отвела взгляд. Стояла прямо, глядя на него снизу вверх, и в её взгляде не было ни страха, ни вызова. Только спокойная, холодная правда. Та правда, которую она не обязана была ему объяснять, но которую он должен был услышать. — Нас с ним связывает пятнадцать лет знакомства, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как гладь озера перед грозой. — Общие знакомые. И то, что я его бета. Она специально сказала последнее. Напомнила. Не как угрозу, не как оружие. Просто как факт. Факт, который Девкалион не мог изменить. Факт, который был частью её жизни задолго до того, как он появился в ней. Факт, который делал её не просто женщиной, которую он хотел, а кем-то, у кого есть своя история, свои связи, своя верность. Девкалион смотрел на неё, и в его глазах — этих алых, горящих глазах — она видела борьбу. Ярость. Ревность. Желание контролировать. И что-то ещё — что-то, что она не решалась назвать. Что-то, что было страшнее и сильнее всего остального. Что-то, что заставляло его сжимать кулаки так, что кровь капала на землю, но не делать ни шага к Питеру. — Ты моя, — прорычал он, и в его голосе было столько силы, столько власти, столько древней, неоспоримой уверенности, что она почти поверила. Почти. — Я ничья, — ответила она, и её голос был тихим, но твёрдым, как камень, который не сдвинуть с места. — И никогда не буду. И уж тем более это решать не тебе. Они смотрели друг на друга, и между ними висела куча недосказанностей, как туман над болотом — густой, непроницаемый, полный того, что нельзя вымолвить вслух. Оба не отводили взгляд. Ведь если отвёл — значит проиграл. А ни один из них не был готов проиграть. Не сейчас. Не друг другу. Питер поднялся на ноги, придерживаясь за горло, и его лицо в свете луны было бледным, на шее темнели багровые отпечатки пальцев. Он всматривался в эту картину — в них двоих, стоящих друг напротив друга, как два хищника, которые не могут поделить добычу. В его взгляде не было страха, не было злорадства. Было что-то другое. Понимание, может быть. Или принятие. — Я, конечно, не самый умный, — подал сдавленный голос Питер. Голос звучал хрипло, горло болело, но в нём слышалась та самая насмешка, которую он не мог отбросить даже перед лицом смерти. — Но всё же смог догадаться. Он посмотрел на живот Рианы, и в этом взгляде было столько всего, что она не могла разобрать. Потом перевёл взгляд на тех двоих, что смотрели на него, замерли, как статуи, — два альфы, два хищника, два отца, ни один из которых не знал, кем является на самом деле. Риана закатила глаза. Он мог бы промолчать. Мог бы подождать, поговорить с ней потом, наедине, когда не будет Девкалиона, когда не будет этой ярости, когда не будет риска, что всё снова взорвётся. Но Питер был Питером. Он хотел услышать подтверждение своей догадки здесь и сейчас. Ему нужно было знать. И она не могла ему отказать. Девкалион прохрустел шеей, смотря на Питера, и этот звук — сухой, отчётливый — прозвучал в ночной тишине как выстрел. Его клыки обнажились, глаза вспыхнули алым, и он сделал движение в сторону Питера, инстинктивное, древнее, неконтролируемое. — Даже не думай, — скомандовала Риана, предугадывая его следующий шаг. Её голос был твёрдым, не терпящим возражений. А потом, тише, устало, добавила: — Он имеет право знать. Она сказала это не для Питера. Она сказала это для Девкалиона. Чтобы он понял. Чтобы принял. Чтобы перестал видеть в Питере врага и начал видеть в нём того, кто тоже имеет право на правду. Как бы больно этой правде ни было. Девкалион перевёл на неё взгляд, и в его глазах всё ещё клокотала ярость, но сквозь неё пробивалось что-то другое. Усталость, может быть. Или смирение. Или понимание того, что она права. И тогда она улыбнулась ему. Сконфуженно, неудобно, но искренне. Улыбкой, которая говорила: «спасибо, что слушаешь. Спасибо, что пытаешься. Спасибо, что не убил его». Он фыркнул — шумно, раздражённо, как рассерженный зверь, который уступает, но не сдаётся. Спрятал клыки, убрал когти, и алый взгляд его исчез в гуще деревьев, растворился в темноте, уступив место той самой странной голубизне, которую она видела сегодня утром. — Спасибо, — адресовала она Девкалиону тихо, одними губами. Он услышал. Кивнул. И она повернулась к Питеру, который стоял, прислонившись к дереву, и ждал.— Питер, — позвала она, обращая его внимание на себя. — Дело в том, что в наш с тобой безопасный договор не входил один пункт. Питер поднял брови — в знак того, что слушает. В его позе не было обычной расслабленности, обычной насмешливой лени. Он стоял напряжённый, сосредоточенный, и в его глазах было то, что она видела очень редко. Страх. Не за себя. За неё. Риана говорила мягко, слегка сконфуженно, и в её голосе не было ни вызова, ни защиты. Только правда. Та правда, которую она сама приняла только сегодня утром, стоя под душем и чувствуя, как её мир рушится и собирается заново. — Дело в том, что это не планировалось, — сказала она, и слова давались ей с трудом, как будто она переступала через себя. — Не было никакого расчёта. Но так вышло, что в ту ночь, когда ты ушёл… — она запнулась, теребя пальцы, как какой-нибудь подросток на первом свидании. Ей было неловко. Неловко говорить об этом с Питером, который знал её пятнадцать лет. Неловко говорить об этом при Девкалионе, который смотрел на неё из темноты. — Мистер Д навестил меня, и… — она глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Между нами кое-что произошло. Питер кивнул. Не перебил. Не задал вопросов. Просто смотрел на неё, давая ей время, давая пространство, давая право сказать то, что она должна была сказать. — А буквально сегодня я узнала, что беременна, — продолжила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она перевела взгляд на землю, потому что смотреть в глаза Питеру было слишком тяжело. — Вернее, не сама узнала. Он мне сказал, — она кивнула себе за спину, на Девкалиона. — Не суть важно. Она замолчала на секунду, собирая разбегающиеся мысли. — В общем, все мы учились в школе, ходили на биологию и знаем, что сердце у плода начинает биться на третьей неделе. — Она положила руку на живот, и в этом жесте было что-то новое, что-то, чего она не узнавала в себе. Нежность, может быть. Или защита. — Если прислушаться, его сердце уже слышно. Она подняла глаза на Питера. — Так что получается, что он был зачат в ту ночь, когда вы оба заходили. И теперь неизвестно, кто отец. Известно лишь то, что мать — я. Она замолчала. Сказала. Всё. И теперь ждала. Ждала, что скажет Питер. Ждала, что сделает Девкалион. Ждала, когда мир перестанет кружиться и снова встанет на место. Питер молчал несколько долгих секунд. Потом на его лице появилось выражение, которое она не могла прочитать. Понимание, может быть. Или принятие. Или что-то более сложное, чему у неё не было названия. — Но это объясняет его любопытную реакцию, — Питер потёр свою шею, где уже проступали багровые следы от пальцев Девкалиона — тёмные, болезненные, похожие на ожерелье, которое мог подарить только тот, кто держал в руках жизнь и смерть. Он бросил взгляд на альфу, и в его глазах не было ни страха, ни злобы. Только странное, почти отстранённое понимание. — И разрешение конфликта между Дереком и ним с минимальными потерями. Я всё думал, почему он так легко ушёл. А теперь понимаю. Риана удивилась его последнему предложению. Она перевела взгляд на Девкалиона, и что-то дрогнуло у неё в груди. Он стоял в тени деревьев, сложив руки на груди, и его лицо было непроницаемым — высеченным из камня, как статуя древнего бога, который видел слишком много, чтобы выражать свои чувства. Луна освещала его фигуру, отбрасывая длинную тень на опавшую листву, и в этом свете он казался не человеком, не зверем, а чем-то средним — тем, кто застрял между двумя мирами и не знал, в каком из них хочет остаться. Но она видела. Она всегда видела. Он слышал. И он не отрицал. — И что мы все будем делать? — Питер снова обратил внимание на себя, и в его голосе впервые за весь этот разговор не было вызова, не было той колкой, защитной насмешки, которую она так хорошо знала. Только вопрос. Только растерянность. Только страх, который он прятал за маской безразличия так долго, что, наверное, уже забыл, как выглядит его настоящее лицо. — Ты… — Девкалион сделал шаг в сторону Питера, и в нём уже зарождалась злоба — как искра, готовая разгореться в пламя, как уголь, который тлел внутри всё это время и наконец нашёл выход. Его глаза снова начали наливаться алым, когти угрожающе удлинились, и в его позе было столько силы, столько власти, столько древней, нечеловеческой ярости, что воздух вокруг, казалось, сгустился. — Мистер Д, — позвала его Риана. Всего одно слово. Но в нём было столько всего — просьба, мольба, приказ, надежда. Она смотрела на него, и в её взгляде было то, что заставило его остановиться. Не сила. Не власть. Что-то другое. Что-то, что было сильнее любого рыка, любого приказа, любой древней иерархии. Он замер. Сделал вдох — глубокий, тяжёлый, как будто воздух стал гуще, тяжелее. Сложил руки на груди, пряча когти, которые уже готовы были вырваться наружу. Алый свет в его глазах потух, уступая место той самой странной голубизне — мутной, почти прозрачной, как осеннее небо перед дождём. — Мы взрослые люди, — сказала Риана, переводя взгляд с одного на другого. Её голос был спокойным, твёрдым, и в нём не было места для споров. — И сможем найти разумный выход из ситуации. Как бы нам ни хотелось рвать друг друга на части. Она сказала это так просто, так буднично, как будто речь шла о том, кто вынесет мусор или купит хлеба к ужину. Но в этой простоте было столько силы, что оба мужчины замолчали. Это был не вопрос. Это было решение. Её решение. Девкалион усмехнулся — коротко, резко, как выдох. В этой усмешке было всё — и раздражение, и восхищение, и что-то ещё, чему она не знала названия. А потом, не спрашивая разрешения, резким движением закинул Риану себе на плечо. Мир перевернулся. Луна оказалась внизу, земля — наверху, деревья плыли где-то сбоку, и она почувствовала, как его рука — сильная, твёрдая — легла на её ноги, придерживая, не давая упасть. Её волосы рассыпались по его спине, папина кофта сползла, открывая плечи ночному холоду, но ей не было холодно. Рядом с ним никогда не было холодно. — И это твой выход из ситуации? — спросила она, и в её голосе не было возмущения. Только усталая, почти ласковая насмешка. Она не сопротивлялась. Лишь поставила локоть ему на плечо и упёрла в него голову, устраиваясь поудобнее. Она слишком устала, чтобы спорить. Слишком устала, чтобы бороться. Слишком устала, чтобы делать вид, что ей не нравится его тепло, его сила, его близость. Она оценила его понимание — то, что он не стал требовать, не стал спорить, не стал продолжать этот бесконечный, выматывающий разговор, который мог длиться вечность и никогда не привести ни к чему хорошему. — Разумный, да, — Девкалион улыбнулся, и в его голосе появилась та самая лёгкость, которая сводила её с ума. Он услышал «твой» в её словах. Услышал и принял. Как подарок. Как признание. Как обещание, которое она не произносила вслух, но которое чувствовала. — Тем более тебе нельзя мёрзнуть, а сейчас довольно холодно. И я заметил твои мурашки. Он сказал это так просто, так буднично, как будто они были вместе уже сто лет. Как будто заботиться о ней было самым естественным делом в мире. Как будто не было этой пропасти между ними, не было невыясненных отношений, не было неизвестности, которая тяжёлым камнем лежала на её сердце. И от этой простоты у неё защипало в глазах. Они вышли из леса, и там, на опушке, их ждал Итан. Он стоял под старым дубом, засунув руки в карманы, и на его лице было виноватое выражение — такое, как у щенка, которого застали за чем-то нехорошим. Лунный свет падал на его мальчишеское лицо, высвечивая рыжие искорки в волосах, и в этот момент он казался совсем юным — намного моложе своих лет, намного моложе того, кем должен быть в стае альф. Риана ухмыльнулась, встречаясь с ним взглядом. В её ухмылке не было злости — только понимание. И принятие. И странная, почти материнская нежность к этому мальчишке, который оказался втянут в их взрослые, сложные, запутанные отношения. — Так вот как ты узнал, где я, — констатировала она, обращаясь к Девкалиону. — А я думала, ты просто учуял. — Он следил за тобой от самого дома, — объяснил Девкалион без тени смущения. В его голосе не было оправдания — только констатация факта. — И написал мне, когда появился Питер. Итан опустил голову, и в его позе было столько вины, что Риана невольно улыбнулась. Мальчишка. Просто мальчишка, который делал то, что ему велели. Который не хотел никому зла, но оказался в мире, где зло было частью повседневности. Где слежка была заботой, а приказы — любовью. — Может, ты уже отпустишь меня? — спокойным тоном попросила Риана. Она чувствовала, как её голос звучит глухо, приглушённо, как сквозь вату. Усталость наваливалась, тяжёлая, неподъёмная, и каждое слово давалось с трудом. — Я не инвалид и сама могу дойти до дома. — Знаю, — ухмыльнулся Девкалион. Его рука на её ногах лежала твёрдо, уверенно, и в этой уверенности было что-то, что не оставляло сомнений. Он не собирался её отпускать. Ему безумно нравилось, что она в его руках. Что она не сопротивляется. Что её тело расслаблено, доверчиво, что её голова лежит на его плече, а волосы щекочут его шею. Он нёс её через лес, через лужайку, к её дому, и в каждом его шаге было что-то, от чего её сердце билось чаще, чем хотелось бы. — Тяжёлая? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая, почти невесомая насмешка. Он шутил, но в его руках не было ни капли напряжения. Она ничего для него не весила. Или он просто не хотел показывать, что чувствует тяжесть. — Очень, — ответила она, не открывая глаз. Голос был сонным, тягучим, как мёд. — И капризная. И вредная. И вообще, если не понравится, можешь нести обратно. Она услышала его смех — тихий, низкий, почти неслышный. Она почувствовала его — вибрацией в его груди, теплом, которое разливалось по её телу. И улыбнулась. Не той, защитной улыбкой, которую надевала перед ним каждый раз, когда чувствовала, что теряет контроль. А настоящей. Усталой. Тёплой. Улыбкой женщины, которая наконец позволила себе не быть сильной. Итан шёл сзади, не приближаясь, не отставая. В его движениях было что-то почтительное — как у оруженосца, который идёт за своим рыцарем, как у младшего брата, который смотрит на старшего и учится. Они вошли в дом, и Риана почувствовала, как тепло обволакивает её, как запах дома — её дома — заполняет лёгкие, вытесняя лес, вытесняя ночь, вытесняя всё, что случилось в эти долгие, выматывающие часы. Дом пах деревом, старыми книгами, сушёными травами — всем тем, что составляло её жизнь до. До него. До всего. — Можешь поставить меня, — сказала она, и Девкалион осторожно, почти бережно, опустил её на диван. Диван был старым, продавленным, но сейчас он казался ей самым мягким местом на земле. Она села, откинулась на спинку, закрыла глаза. В комнате было тихо. Итан, наверное, ушёл наверх — она слышала, как скрипнула ступенька под его осторожными шагами, как тихо закрылась дверь гостевой комнаты. А Девкалион стоял рядом, и она чувствовала его присутствие — тяжёлое, тёплое, невыносимо близкое. Его запах — холодный металл и древняя сила — смешивался с запахом дома, и это странное сочетание почему-то не раздражало. Даже успокаивало. — Ты разве не уходишь? — спросила она, не открывая глаз. Голос был сонным, почти невнятным, и она не была уверена, что он вообще разобрал слова. — Хотелось бы остаться, — ответил он, и в его голосе не было привычной уверенности, привычной власти. Он зевнул — так по-человечески, так обычно, что она невольно улыбнулась. — Да и спать охота. — Так и быть, могу тебе на коврике постелить, — сказала она, и в её голосе появилась та самая шутливая нотка, которой она всегда прикрывала неловкость. Но на этот раз шутка была доброй, тёплой, без колючек. — Или может, заберёшься в постель к Итану? — Если у тебя есть предложение забраться в постель, — Девкалион ухмыльнулся, присаживаясь рядом с ней на диван. Диван прогнулся под его весом, и она почувковала, как тепло его тела разливается рядом, как волна, которая накрывает её с головой. — Я бы лучше выбрал твою постель. Риана ухмыльнулась, даже не открывая глаз. Она чувствовала, как усталость наваливается, тяжёлая, неподъёмная, как одеяло из свинца. Она переместила голову ему на колени — так естественно, как будто делала это сотни раз, как будто это место всегда было её. — Мечтай, — сонно выдала она последнюю шутку, чувствуя, как слова расплываются, теряют очертания, превращаются в невнятный шёпот. Сквозь пелену сна она чувствовала, как он укрыл её пледом — тем самым, тёмно-синим, клетчатым, который всегда лежал на спинке дивана. Как его пальцы — осторожно, невесомо — убрали прядь волос с её лица, заправили за ухо. Как его рука легла ей на живот — не спрашивая разрешения, не требуя, просто — осторожно, бережно, как будто он касался самого хрупкого, самого драгоценного, что было в его жизни. Она могла бы снова надеть маску. Могла бы выгнать его, сказать, что ей не нужна его забота, что она справится сама, что она всегда справлялась сама. Но она слишком устала. Слишком много всего произошло сегодня — его утреннее вторжение, новость о беременности, его ярость, его кровь на её полу, разговор с Питером, лес, ночь, правда, которую она наконец произнесла вслух. Слишком много. Слишком. И всё, что ей было нужно сейчас — это сон. А кто рядом — не так важно. Или, может быть, наоборот — очень важно. Может быть, именно поэтому она позволила ему остаться. Не потому, что не было сил спорить. А потому, что впервые за долгое время она не хотела быть одна. Она чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы — медленно, ритмично, успокаивающе. Как его дыхание становится ровнее, глубже, синхронизируясь с её. Как его рука на её животе согревает, защищает, обещает что-то, чего она боялась даже представить. Она уже почти заснула, когда услышала его голос — тихий, почти неслышный, как шёпот листьев за окном: — Спи. Я здесь. Я никуда не уйду. Она хотела сказать что-то в ответ — колкое, защитное, привычное. Но слова не пришли. Только тихий выдох. Только расслабленные плечи. Только рука, которая сама собой накрыла его ладонь на своём животе — не отгоняя, не прощаясь, а принимая. Принимая это тепло. Принимая это присутствие. Принимая то, что, возможно, быть одной — это не единственный способ быть сильной. Риана провалилась в сон — тяжёлый, глубокий, без сновидений. И в этом сне не было ни страха, ни сомнений, ни бесконечных вопросов, которые мучили её последние недели. Только тишина. Только тепло. Только чьи-то руки, которые держали её так, будто она была чем-то бесконечно ценным. За окном вставала заря, и первые лучи солнца проникали сквозь щели в шторах, освещая комнату мягким, золотистым светом. Они сидели так — на старом диване, в доме, который перестал быть просто домом, — и в этом молчании было что-то, что не нуждалось в словах. Обещание, может быть. Или надежда. Или просто тихая, спокойная уверенность, что завтра будет новый день. И что бы ни случилось, она встретит его не одна.
