Aeternitas

Самым большим страхом любого моряка южного побережья были отнюдь не штормы, не дешёвое пойло, горькое и едкое, и даже не болезни, что можно подцепить у добродушно встречающих уставших мужчин портовых блудниц. Всякий скажет — сильнее всего кровь в жилах стынет от кровожадных дьяволиц, обитающих в морских глубинах и топящих моряков своим обаянием. Кто не знает этих историй — не поверит. А кто видел их, никогда не расскажет о том, какой ужас ему пришлось узреть. Оттого многим циникам это казалось глупой байкой по типу множества легенд о чудовищах, которыми запугивают детей. Но только не жителям Оран-Муира — портового городка на окраине залива — и только не капитану Максу Ферстаппену, первому в истории, на кого не действовала тёмная магия проклятых сирен. Он, пожалуй, даже уже и не упомнил бы, сколько морских нечистей сразил его клинок, но определённо любой подтвердил, что он пережил столько дьяволиц, сколько не сумела бы и дюжина мужей. А секрет его был до банального прост — он никогда не испытывал влечения к прекрасным дамам. Ещё с детства Макс обнаружил, что заглядывается не на девчушек, не без намёка даривших ему цветочки и плетёные браслеты, а на мальчишек, с которыми бился на деревянных мечах и познавал основы основ фехтования. Разумеется, особенность свою он держал в строжайшем секрете, со временем начав использовать как весьма эффективное оружие против самых мрачных чудовищ их морей. Народ восхищался, когда корабль Макса с его небольшой командой причаливал с очередной вестью об избавлении их вод от нескольких морских блудниц, и никто не смел задавать вопросов — как? С появлением в Оран-Муире, ставшего вскоре легендой, Макса, дела города пошли в гору. Торговля резко наладилась — заморские купцы были не прочь поживиться необыкновенными ракушками, которые носят сирены, как украшения. Златые и небольшие, походящие на драгоценные камни, а внутри ровные круглые жемчужинки кроемого перламутрового цвета, обогатившие город за первый год, как вошли в оборот. И разнообразие шелков и оружия, привезённого из-за морей, в Оран-Муире столь же неукоснительно выросло, позволяя морякам успешнее отбиваться от нападений сирен в открытом море. Это была настоящая война людей с нечистью, и в последние годы люди успешно держали оборону благодаря флагману, освобождающему путь всем остальным судам. А затем Макс предложил перейти в нападение, и его экипаж стал отправляться в регулярные плаванья, истребляя всех попавшихся на пути сирен, покуда моря не очистятся и страх перед ними не покинет сердца моряков. Так продолжалось много лет, море действительно становилось спокойнее, суда ходили без опаски и город неумолимо процветал, пока в один солнечный день привычный сценарий не пошёл иным путём. Макс по обыкновению сидел в пабе, большие пыльные окна которого выходили прямо на его прекрасный корабль с гордой надписью на корме — «Летучий голландец». Тот мирно покачивался на волнах у причала в ожидании своего капитана, полностью снаряжённый к предстоящему отплытию. А Ферстаппен не торопился восходить на борт, слегка утомлённый своей рутинной работой, и смиренно допивал бокал с забористым тёмным виски, зная, что ни одна живая душа не посмеет нарушить его покой. Капитан прекрасно понимал свой статус — и дело было даже не только в званиях и орденах, навешанных на его грудь лично королём. Его статус в народе кричал о его величии, о его неповторимом благородстве и смелости. Он стал символом — для кого-то идолом — обещающим спокойное и счастливое будущее. Им просто повезло, что Максу нравилось бороздить океаны — так думал капитан, когда прозябал в скуке на суше. Ему нечего было делать на земле, когда море так и манило его сердце изведать, познать и вкусить запаха соли и теплого бриза, окутывающего материнской лаской, когда «Летучий голландец» набирал скорость на податливых волнах. Была бы его воля — он бы исследовал и морские глубины, самое дно пучины, ведь любопытство его было неистовым. И только так он не чувствовал себя обездоленным в мире, где все мужчины женились или развлекались с женщинами. Его спутником и развлечением было море. Об ином капитан и мечтать не смел. Однако исследование чарующих вод также было ему не по силам — хищные русалки заполоняли всю морскую бездну, только и жаждая, как бы беззащитная душа не попала к ним в лапы. Порой ему было даже обидно, что он так никогда и не поймёт, отчего моряков так чаруют их песни, что они готовы бросаться на самое дно. Однако опустевший стакан с шумом опустился на барную стойку, а Макс, кинув бармену пару монет вопреки стократ повторяемой фразе «за счёт заведения, капитан Ферстаппен», удалился, с выправленной осанкой и гордостью победителя восходя на борт своего корабля. Парус был поднят, красочно показываю всему порту львиный герб семьи Макса, на верхушке мачты развивался флаг королевского флота, а команда стояла вдоль борта, отдавая честь своему капитану. Когда Макс был совсем юношей — а пользу из своей особенности он начал извлекать довольно рано — он очень гордился своим положением и местом капитана у штурвала. Ему нравилось отдавать команды, чувствовать себя особенным, любимым. Не потому, что он любил контроль и властность — своими полномочиями он не злоупотреблял никогда. Просто Ферстаппен довольствовался тем, чего добился, воспитываемый отцом в понимании, что, если ты не достиг положения, ты прожил жизнь зря. Иногда Макс вспоминает своего отца и думает, что определённо впечатлил бы его своими успехами, если бы тот не поддался чарам одной из морских девиц на южном рифе и не пошёл ко дну вместе с ней и целой шхуной. Поэтому, вероятно, сам Макс предпочитал небольшой, но юркий одномачтовый корабль, превосходящий по скорости и производительности все корабли их флота. К тому же и команда, что с огнём в глазах отдавала честь бесстрастному капитану, была малочисленна и очень тщательно выбрана самим Ферстаппеном. Так он мог доверять каждому, уверенный, что в нужный момент ни один из них не струсит и не бросит свои обязанности, пускаясь в пасть бездны. — Берём курс на проклятую гавань. Посмотрим, что так напугало моряков в тех краях, — железно скомандовал Макс, направился на квартердек и твёрдо взялся за колесо штурвала. Не без доли любопытства плыл он в некий пролив, до чёртиков перепугавший торговцев и местных рыбаков. Слухи распространялись как чума, заражая страхом всю гавань Оран-Муира. Пожалуй, давно уже не видывал их город такой паники, спокойный и защищённый доблестным капитаном Максом, однако там произошло нечто невообразимое, лишившее выбравшихся купцов дара речи. Единственное, что сумел разобрать из их невнятного лепетания Макс, вызывавшийся на допрос, это неутомимо повторяемое сочетание двух простых слов — «багряная тень». Безумство ли, или храбрость охватила сердце Ферстаппена, когда он воспылал непреодолимым желанием узнать, что же таилось за этим простым, но ёмким словосочетанием, однако в скорейшее же время он собрал свою команду и был теперь здесь — на «Летучем голландце», в предвкушении чего-то неизведанного и манящего, что стало бы новым испытанием для его непобедимого клинка. Он жаждал, он надеялся, что это нечто, испугавшее народ сильнее, чем самые крупные известные миру нападения сирен, станет достойно его внимания и в полной мере удовлетворит жажду приключений, чувств, новизны. До пролива плыть было недолго — всего несколько дней, если штормов не будет. Но Максу чудовищно везло, точно судьба сама вела его к тому месту, шепча ночами обещания, мол, там он найдёт то, что было ему необходимо всю его жизнь. Потому корабль достиг места в кратчайшие сроки, радуя своего капитана день ото дня растущей скоростью и манёвренностью. «Гавань» показалась издалека, словно ад, просочившийся на землю: водная гладь скрылась под покровом густого, казалось, тёмного, как мрачные зимние ночи, тумана, безвозвратно пожирающего всё, что войдёт в него. Он был огромен и высок, возвышаясь над водой, словно второе море — парящее и смертоносное, ведущее туда, откуда не возвращаются. Однако Макс глядел на туман, что был необъятен взгляду даже издали, с неким безумным восторгом, ожидая, когда нечисть явит себя. Отдав команду перейти на медленный ход и приготовиться к скорому вхождению в туман, Макс переместился к носу корабля, и, схватившись за трос, вскочил на Планширь. Взгляд бегал по проклятой дымке, выискивая и изучая, покуда сердце, охваченное интересом и азартом скорой битвы, трепыхалось в груди, как окаянное. Всё было готово: моряки заткнули уши сырой паклей и снарядились гарпунами и арбалетами, парус опустился, позволяя «голландцу» мирно скользить по волнам вслед течению и таинственной тяге бесовского пролива, а сети были натянуты и готовы к отлову морской нечести — оставалось дождаться, когда корабль врежется в стену тумана. Он был настолько густой и непроглядный, что казался каменной стеной, о которую корабль вот-вот в щепки разобьётся, однако тот мягко разрезал шёлковую дымку, плавно погружаясь в омут смерти. В нос резко ударил запах водорослей, тины и крови, холодящий душу вопреки безветренной духоте, заполонившей царствие Сирен. А видимость стала чуть лучше, словно туман, поглотив ожидаемого врага, милостиво дал ему чуть больше свободы и расступился на пару метров от корабля. Мимо борта пронёсся скалистый выступ, объятый зеленеющими досками разбившегося судна, и днище проскользило по обломкам, качнув судно и гулко проскрипев. Курс слегка изменился, но ни один член команды не сдвинулся с места, позволяя кораблю плыть туда, куда заведёт его судьба. Или дьявол. — Вижу, по правому борту! — крикнул один из матросов, привлекая внимание капитана, и тот бросил взгляд направо, замечая, как по воде пошла крупная рябь. Сирены. Они были совсем близко. Окружили корабль и ожидали момента, чтобы напасть. Но никаких звуков не было — Макс никогда не закрывал уши, зная, что пение не сумеет зачаровать его. Лишь волны мягко гладили днище корабля, отчего доски тихо шуршали. Изредка доносились далёкие всплески, дразнящие тех, кто боялся участи быть утопленным сиреной и манящие тех, что желал сразиться с ними. Макс страстно жаждал отрубить пару плавников сегодня, потому особенно внимательно отслеживал каждый звук, вслушиваясь и прикидывая, откуда они будут нападать. Пока больше всего дьяволиц таилось у правого борта — там Макс их и ожидал увидеть. Жестом руки он показал матросам сконцентрировать внимание по правой стороне, а сам остался стоять на месте, ожидая всё же понять, что же за «багряная тень» устроила переполох в сердцах несчастных купцов. Однако всё было как всегда. Через какое-то время начались лёгкие толчки по правому борту — как и ожидал Ферстаппен — а затем и сети, сброшенные в самую гущу нечисти, выловили сразу двоих извивающихся и шипящих, точно бесы, дев. Они были прекрасны и юны, а лица их были столь страдальческими и невинными, что, не знай о их истинной сущности, ненароком и отпустишь, навлекая на свою голову великую беду. Даже длинный, оснащённый острыми, точно жала, плавниками рыбий хвост не умалял их девичьего очарования. Вопреки всем упомянутым чертам женщин, Макс без колебаний вонзил нож в сердце одной из них, глядя как другая неистово вьётся, путаясь в сетях только больше, и вопит, страшась той участи, что постигла её подругу. А затем и её глаза потускнели, лишаясь того жаркого жизненного пламени, когда нож точно поразил её хрупкую грудь, пронзая самое сердце. Вопли, что они исторгали на последнем издыхании, распаляли гнев их сестёр, нападающих на корабль с большим гневом — сбивая с курса, чтобы тот налетел на скалы или сел на мель. Макс бросился к штурвалу, стараясь вырулить и вернуть контроль над кораблём, пока его команда разделывалась с очередными пойманными сиренами. Кто-то также выуживал их из пучины, загоняя в сети, кто-то подстреливал из арбалетов, а кто-то спускался к шлюпкам, волочащимся рядом с дном, и отбивался от дьяволиц гарпунами — однако всяко «Летучий голландец» оставлял за собой обильный кровавый след. Сирены убывали, контроль над управлением потихоньку возвращался к капитану, однако сердце того не получало спокойствия. Что-то всё же было не так. Сирены не пели — они сразу нападали. Макса насторожился, понимая, что «багряная тень» не столь далеко от встречи с ним, и он страстно ожидал её. По обыкновению, серены сперва исполняли песнь. Долгую, сулящую скорую погибель и заставляющую кровь в жилах застыть от осознания её неминуемости, ведь если ты слышишь песнь — ты окажешься в пучине. Так сирены губили большинство моряков, а оставшихся — тех, кто успел закрыть уши и не подвергнуться влиянию губительной мелодии — они добивали, топя корабли. Здесь же сирены словно сошли с ума. Они бросались в бой, не применяя своего главного и самого мощного оружия, словно знали, кто приплывёт в их гавань в этот раз. Или же преследуя совершенно иную, неясную цель. Стоило на миг задуматься о таинственности этого сражения, как воздух пронзил отдалённый тихий голос, эхом проносящийся по морю тумана вместе с приятным мелодичным вокализом. Макс застыл, вслушиваясь в гул, наполненный воплями морских демониц и лязгом металла. Сквозь него пробирался приятный голос, окутывающий слух Макса, заставляющий оцепенеть в неверии и ошеломлении, ведь то было определённо песнь Сирены. Одинокая, далёкая, словно бы неуверенная или намеренно чуть более таинственная и манящая. Однако совершенно непохожая на все прочие — а их Макс слышал сотни. Голос был нежным, но довольно низким и глубоким, пробирающим капитана до самых костей. Ненароком штурвал выскользнул из его рук, пока сердце бешено колотилось в груди, а разум застыл на одной страшной мысли: «этого не может быть». Ему стало не по себе, словно впервые в жизни Макса укачало, а голова пошла кругом. Звук этого голоса заволакивал пространство, словно пропитав туман вкруг них — он был всюду, звучал донельзя красиво и притягательно, дезориентируя капитана. В холодной панике он начал строго оглядываться, совершенно потеряв направление, откуда исходило прекрасное пение. Мир Макса, построенный на дисциплине и уверенности в полном контроле, дал сильную трещину — возможно, впервые в жизни. Ведь он не знал, что ему делать, куда плыть и какие команды отдавать экипажу, пока внутри всё трепетало и тянулось отыскать источник мелодии. Нет, ему не хотелось броситься на морское дно, он был уверен, что он не сделает этого ни при каких обстоятельствах, Ферстаппен лишь хотел увидеть, чьи уста создавали мелодию, сумевшую сломить его внутреннюю непреступную крепость. А пение тем временем стало глубже и объёмнее, громче и протяжнее, вынуждая Макса ударить себя по лицу в последней отчаянной попытке вернуть контроль. Как вдруг, словно его дерзкий метод сработал, он осознал: пение исходит от левого борта, свободного, где почти не было сирен. И по мере плавного движение судна по воде, голос становился крепче и громче. Макс упрямо уставился во мрак тёмной затхлой дымки, будто его взгляд мог разрезать толщу тумана и открыть ему истину. Корабль плыл сам, Макс более не касался штурвала. Он бросился к левому борту, хватаясь за перила и ощущая, как нутро дрожит от приближающегося манящего гласа. Его охватило небывалое предвкушение, словно до этого ничто в мире так не интересовало, как обладатель этой песни. Мир остановился — замерла команда, стих лязг копий и свист стрел, исчез шум воды — а вокруг не было ничего, кроме всепоглощающего пения, когда туман слегка расступился и не столь далеко от левого борта, за вуалью побелевшей дымки, показался скалистый островок. Маленький, но смертоносный для такого корабля, как «голландец». Однако вниманием капитана завладела вовсе не каменная глыба, а фигура, грациозно и совершенно демонстративно восседающая на краю. Было слишком темно и всё ещё очень туманно, чтобы рассмотреть её лучше, однако Макс мог с точностью сказать, что увидел огромный, уходящий по середину в воду алый рыбий хвост с острыми изящными плавниками и рябью позолоченных чешуек. Даже во мраке они поблёскивали, крича о роскоши его обладателя. Это определённо была серена, но такая, каких Макс никогда не видал — словно бы крупнее и ярче обыкновенных. Лица и туловища Макс не видел из-за расстояния и глубины туманности, но хвост определённо поражал и в тайне восхищал его взор, поражая невиданным алым окрасом, не свойственным холодным и тёмным сиренам. Он не был броским и вульгарным, он был цвета морских кораллов, прячущихся на дне — тёмный, влекущий, завораживающий, такой, чтобы слиться с глубокими лесами из красных водорослей, но показать всем прочим, насколько прекрасным он мог бы быть в солнечном свете. А глубокий томный голос, умело скользящий по высоким нотам и плавно перетекающий в баритон, совсем заставлял бывалого капитана растеряться, путаясь в догадках и мыслях. Если бы Макс не думал, что таковых не существует, решил бы, что на камне восседает сирена-юноша. Макс страстно захотел увидеть его — удовлетворить любопытство и утвердить собственную догадку. Это было немыслимо, встретить сирену в мужском обличье. Это означало бы полный переворот всех представлений Макса о этих чудищах и возможность того, что песнь сможет околдовать и его. Размеренно, корабль преодолевал преграду дымки и становился ближе к сирене, ближе к желанным Ферстаппеном ответам. Однако стоило туману расступиться чуть сильнее, а Максу вгрызться взглядом в яснеющий силуэт, тот словно почувствовал, что вот-вот откроется капитану. Лёгким движением фигура изогнулась в воздухе и почти бесшумно нырнула в воду, одарив на последок возможностью взглянуть на бесспорно красивый хвост. Плоский широкий плавник ударил о воду, взметая брызги и разгоняя волны и Макс, ощущая смешанное облегчение и разочарование выдохнул. Мелодия смолкла — сознание вернулось к Ферстаппену. Вдруг послышался крик — кто-то из матросов выл, кажется, уже какое-то время, пока Макс был не в себе. Спутанность рассеялась, мысли стали ясны и упорядочены, как и всегда, и капитан, выкинув всякие мысли об увиденном, бросился на помощь к команде. Оказалось, одного из матросов ранила скользкая нечисть, вырвавшись из сетей и чуть не убив его. Один точный бросок — Макс пригвоздил её трепыхающуюся тушку к палубе, марая доски тёмной вонючей кровью. Не в первой будет им вычищать рыбью вонь, запятнавшую всю древесину несчастного судна. Вскоре, как уплыла таинственная сирена, исчезли и прочие дьяволицы. Макс отдал команду поднять парус, набрать ходу и покинуть проклятые воды — что-то не давало ему покоя, не давало сосредоточиться. Возможно, ожидание, что песнь, выбившая его из колеи сражения, вернётся, а может из страха, что в следующий раз капитан не сумеет ей противостоять. Однако впервые в жизни он ощутил себя неготовым столкнуться с тем, что годами побеждал с приятной простотой. Корабль очень скоро покинул туман, не встретив ни толики сопротивления, выходя ровно в том же месте, откуда он в него погрузился. Определённо это место было проклято. Жуть охватила сердце капитана, выстроившего на лице несокрушимую маску невозмутимости — в душе ему было страшно. Искренне, неестественно и совершено не привычно. Где-то вдали раздался глухой протяжный вой, и он вздрогнул. К счастью, команда не заметила, насколько напряжён и растерян был Макс, с профессиональной бесстрастностью занимаясь своими обязанностями. Вкусив безопасность в полной мере, его мысли вновь вернулись к «багряной тени» и принял решение покинуть квартердек, оставив вместо себя рулевого. Почти весь путь в Оран-Муир проскользнул мимо Ферстаппена, который закрылся в капитанской каюте с желанием обдумать произошедшее и разработать стратегию боя против неожиданно разозлённых сирен. Он чётко понял: их ждали, именно их — никого другого, ведь песен не было, а значит, враг знал, что эту команду очаровать невозможно. И тот таинственный силуэт, что до самого порта ни разу не покинул дум капитана, порождал массу вопросов и кручину мучений, ведь ответом были лишь догадки. Ферстаппен не мог сказать точно, он не был уверен и, на самом деле, не верил своему чутью в данном случае, однако всё его естество подсказывало — это точно был юноша, и он был сиреной.

***

Приёмная короля всегда казалась Максу чрезмерно строгой, в чём-то простой и даже не похожей на королевскую. Конечно, определённая роскошь не могла не присутствовать в просторном полукруглом помещении с богатым, обитым синим бархатом троном посредине дальней стены. Королевский тон выдавала люстра, чрезмерно забитая роскошными камнями, и гобелены царского дома над троном и по одному на каждый пролёт между массивными колоннами вдоль стен. В остальном — пугающий порядок и простор. Ничего лишнего, никаких статуй, никаких узоров и злата, массивных канделябров и красных ковров до самого престола, чтобы Его Величество, не дай бог, не ступил на простой каменный пол. Макс бы честно признался, что ему нравилось это помещение — другие он и не видал, хотя был уверен, что тронный зал был бы куда роскошнее и богаче этого. Король Кристиан уже ожидал его в компании двух стражников и советника, стоя у окна и глядя вдаль, на уходящее за горизонт море. Крепость, именуемая замком, стояла почти на самом утёсе, потому вид открывался абсолютно волшебный. Подойдя на приемлемое расстояние к королю, Макс сдержанно склонил голову, приветствуя: — Ваше Величество, капитан «Летучего голландца» Макс Ферстаппен к вашим услугам. Король уже скользнул азартным взглядом по прибывшему подчинённому и благодатно улыбнулся ему, выражая уважение и восхищение человеком перед ним. Как раз по случаю Максу пришлось надеть свой парадный мундир, неприятно сковывающий его в плечах и давящий на свободолюбивую душу грузом закрепощения. В обычные дни он предпочитал самую простую одежду — свободные рубахи, прилегающие к ногам брюки, не мешающие лазать по кораблю, и лёгкие сапоги, без позёрства и демонстрации своего статуса. Тут же такая вольность была ему не позволена, оттого капитан был чуть более хмурым, чем обычно. — Вы достигли проклятых вод, капитан? — перейдя сразу к делу поинтересовался Его Величество. Это, пожалуй, была столь же приятная Максу черта в нём — практичность и прямолинейность. Ферстаппен не любил вести длинные светские беседы, которые быстро утомляли его и вынуждали сдерживать порывы покинуть своего собеседника. — Да, Ваша светлость. Место и вправду проклято, там творились поистине необъяснимые и жуткие вещи. Моряки не врали. Такого я никогда не видел, — спокойно ответил Макс, складывая руки за спиной, дабы ушитый мундир не стягивал ему плечи столь сильно. Король задумался и медленно кивнул, становясь чуть серьёзнее и полностью разворачиваясь к капитану. Стражники отступили чуть назад, давая проход их королю, и тот стал ближе к Максу, твёрдо посмотрев в бесстрастные голубые глаза. — Вы видели то, что прозвали «багряной тенью»? — с суровым любопытством, присущим монархам, поинтересовался король. На миг Макс растерял сухость и уверенность, увидев перед глазами яркую картину недавних дней. Длинный красивый хвост, оставляющий после себя загадку и пустоту неизведанного. Силуэт, до боли похожий на стан молодого мужчины, занимающий мысли дольше положенного. Непозволительно дольше. И желание вновь плыть туда — даже в одиночку, если придётся — чтобы вновь увидеть эту сирену и, в этот раз, добиться того, чтобы узреть её лик. Или его. Макс быстро прогнал эти дурные грёзы и, пару раз моргнув, уверенно дал свой ответ: — Да, Ваша светлость. — Уничтожили её? — Нет… — поджав губы ответил Макс, чувствуя себя ущемлённым и скованным. Он ещё никогда не докладывал королю о своей неудаче, и это ощущалась кисло и противно, словно позор, павший на его плечи перед всем людом их городка. Даже Его Величество не удержал удивления, вылившегося в нечаянный вздох и расширившиеся глаза, словно бы не верящие в услышанное. Теперь Макс посмотрел на короля. Всё то время он глядел словно сквозь него, капаясь в воспоминаниях, думая над ответом или же просто не считая необходимым видеть его перед собой. Однако он пробежал глазами по его аристократичному холёному лицу и, убедившись, что на нём нет ни капли разочарования, вновь отвлёкся. — Мы оказались не совсем готовы к этому плаванию, — пояснил коротко Макс, а король, воодушевлённый и озабоченный поднятой темой, стал ходить вокруг Ферстаппена, будто изучал его целиком. — Это ничего. Я не сомневаюсь, что вы точно сумеете исправить это, — беззлобно молвил Его Величество, — Однако мне любопытно, расскажи, какая она. В глазах короля Кристиана блеснул огонёк — пламень любопытства и некой белой зависти, ведь сам он в такое плавание отправиться не сумеет. И сирен увидеть, кроме как мёртвыми, ему не доведётся. Однако, как и многим мужчинам, ему до ужаса была интересна их суть, их легенды и их песни. Иначе, кроме как от верных слуг, он узнать ничего не мог. Даже его коллекция самых разнообразных ракушек и жемчужин не услаждала его полностью и не умаляла любопытства узнать глубже, получить больше. А Макс едва принял решение: стоило ли говорить, что его одолевали сомнения, была ли это она? — Не могу сказать точно, Ваша Светлость. Нас окутал непроглядный мрак, всюду были сирены, а… она таилась в тумане, скрываясь и руководя издалека. Однако всё же, могу отметить, хвост у неё был алый, большой и мощный. Она крупнее прочих, поёт по-другому и явно стоит над остальными. Таких сирен я не встречал до того дня. Король медленно шествовал вокруг, обойдя Макса со спины и появившись вновь перед ним, на том же месте, где и встретил его — у окна. Взгляд пылал, а губы изгибались в удовлетворённой улыбке. Он явно что-то обдумывал, вкушая рассказам капитана, и азарт в его душе лишь возрастал. Каждый тянулся к сиренам, даже если не слышал их пения. Но каждый делал это по-своему. — Другая говоришь? Крупнее? Хвост алый? — задумчиво спрашивал Король, а Макс кивнул, не уверенный, что тот глядел на него в этот момент, — Любопытно… ты же помнишь, что у меня есть своя тайная коллекция? Макс нахмурился. — Разумеется, Ваше Величество. Ферстаппен понимал, к чему клонит король Кристиан, потому молча выжидал, пока тот озвучит свою страстную идею, заметно разжёгшую из искры интереса целое пламя непреодолимого желания получить нечто желанное, нечто сокровенное. — Думаю, не стоит и говорить, что эта сирена должна быть убита, — протянул он, отводя взгляд в окно и любуясь судоходством в подвластных ему водах, — Но помимо этого, я хочу удостовериться, что нечисть изжита со свету, и пополнить свою коллекцию, потому ты должен привезти мне её плавник. Тот, что на спине. Он станет венцом, прекрасным победоносным завершением многолетнего сбора. На душе Макса тихонько заскребло, стоило представить, как его кинжал рассекает кожу на мёртвом теле, отделяя плавник от поясницы, затем от верхней части хвоста, наблюдая как алые капли сливаются с окраской чешуи. Однако, он уверенно, с улыбкой и мнимой жаждой ответил: — Так точно, Ваше Величество. Я обязательно расправлюсь с нечистью и добуду вам её плавник. — Как прикончишь нечисть, я награжу тебя и озолочу так, что можно будет возвести целый город. В добрый путь, Капитан, пусть море будет на вашей стороне. И Макс покинул замок, воодушевлённый и увлечённый немедленно отправиться в плавание и отыскать морского дьявола, волочащего красный хвост. Не подумал бы он, правда, что пара любопытных юношеских глаз будет украдкой наблюдать за ним, удаляющимся от ворот замка в глубь гудящего городка. Наблюдать с искренней страстью и неумолимым интересом, изучать его, оставаясь незримым, затесавшимся в ряды простого люда чужаком. Макс ни за что не узнал бы его лица, встреться они напрямую, однако юноша знает — Ферстаппен одержим мыслью увидеть его. Хитрость поселяется искорками в исследующем взоре, и юноша уходит, получив то, чего желал. А Макс тем временем спешит на причал, немедля забираясь на корабль и как можно скорее сбрасывая надоевший мундир в каюте. Он собирает всех, кого находит, отправляет их привести оставшихся, развлекающихся в городе матросов и, по необходимости, пополнить припасы, обновить снаряжение и восстановить повреждения, нанесённые сиренами. В его душе правит буря, а в мыслях жажда. Он оживлён, как никогда, вовлечён с окаянным упоением и нетерпелив до чёртиков — словно ещё день, и они навсегда упустят краснохвостого дьявола. А Макс поклялся себе, что отыщет, обязательно поймает и непременно заглянет в глаза тому, чья песня осела в его сердце навязчивой, но предательски согревающей мелодией. На следующее утро корабль уже бороздил невинные, давным-давно избавленные от нечисти воды, стремясь вновь погрузиться в проклятую гавань. Капитан был почти уверен, что этот поход сложится успешно и они в очередной раз вернуться великими героями, истребив очередное гнездовье сирен и освободив важный торговый пролив. Однако истина оказалось куда злее и жестоко остепенила самоуверенность Ферстаппена, когда вошли они в облако густого тумана. Отовсюду потекли струйками лёгкие мелодии женских голосов, сочетаясь и переплетаясь в одну гармоничную песню, нисколько не трогающую сердца чёрствого капитана. Моряки навострились, чутко наблюдали за водной гладью — какую могли углядеть сквозь мрак — и ожидали нападения. Максу не давало покоя относительное спокойствие, идущее в разрез с прошлым их плаванием: тогда практически сразу сирены пошли в нападение, сейчас же они долго пели, вгоняя Ферстаппена в странное предчувствие, в напряжение и повышенное ощущение приближающейся опасности. Как вдруг, окутанный волной дымки, один из матросов вскрикивает, исчезая во мгле. Лишь громкий всплеск и злобное шипение становится последним, что слышит команда, прежде чем почувствовать дрожь в мышцах. Макс был уверен — это была «багряная тень». Она выпрыгнула из воды, взметнулась в воздух и вцепилась в несчастного, силой топя в пучине. Потому он мгновенно бросился к левой части носа, где только что стоял его матрос, и вгляделся в пустоту. Ничего. Словно никого и не было. Словно ему показалось. Холодный голос поющих дьяволиц пронзил душу льдом. Он не мог заманить Макса, он не действовал на него ни как зов, ни как сладкая нега — он придавал ему чувство неминуемой гибели. Другие моряки не слышали песен из глубин ада, однако и они чувствовали нечто такое же жуткое и неотвратимое, подкармливаемое их неведением, бескрайним ожиданием и внезапно вспыхивающей неуверенностью, что они сумеют вернуться домой. Несмотря на холодный трепет в груди, Макс продолжал пребывать в предвкушении, ожидая появления его. Не просто, как посланника смерти, а его облик. И как же сильно он, сам не осознавая того, желал услышать не безразличное монотонное завывание обыкновенных сирен, а ту самую тёплую песнь, обволакивающую слух бальзамом умиротворения и неги. Как бы он не хотел, мелодия та так и не пронеслась над их кораблём. Вместо этого, Максу пришлось несколько раз из последних сил выруливать штурвал, дабы «Летучий голландец» не налетел на скалу или риф, пока команда яростно отбивалась от научившихся выскакивать из воды сирен. Корабль едва не осел на скалистом выступе, зацепившем днище, когда Макс отвлёкся, вглядываясь в пойманных или выскакивающих отовсюду девиц. Взгляд искал алый хвост, крупные плавники, золотой блеск, что сиял ярко в свете керасиновых ламп. Однако ничего из этого не было. Лишь противное отчаяние: местность была слишком скалистая — отвлечёшься и корабль разобьётся или встанет. Немало обломков сопровождало их, пока они плавали в тумане, должным образом не вдумываясь, куда их это приведёт. В любом случае, Макс практически не мог сойти со квартердека, вынужденный то и дело следить за едва ли зримым курсом и полагаться на чувства, интуицию — поэтому ему не удавалось отыскать того, ради кого приплыл. У команды был приказ: любыми средствами и силами поймать краснохвостую нечисть. Но Макс отчего-то был стойко убеждён — только он сумеет поймать его. Только он равен по силе и безумен в жажде встречи с ним. Бесконечные толчки сопровождали корабль — было ли то проделками сирен или же днище царапало подводные выступы — было уже не столь важно. Штурвал становился тугим, едва управляемым, будто они плыли по топкому болоту, а битва казалась всё более затяжной и бесконечной. Макс хотел бы докричаться до кого-нибудь, позвать заменить его и вступить в бой, однако всё было тщетно. Звон, крики, скрежет досок и вой песни сливались в одну какофонию звуков, что вкупе с затычками в ушах не позволяли голосу капитана достичь даже самых ближайших к нему матросов. А оставить пост означало бы подписать смертный приговор: сирены увели «голландца» в самые смертоносные воды, в гавань, где вместо гордых боевых кораблей остались лишь обломки мачт и поросшие тиной развалины корпусов, вырастающие между погубивших их каменистых шпилей. Там, в момент, когда каждое движение Макса могло стоить жизни целого экипажа, весь шум вдруг стих. Он не исчез совсем, но для Макса он словно перестал существовать, уходя на периферию, в закулисье. А вместо этого позади раздался пронзительный, похожий на лёгких ночной ветер шёпот, разогнавший кровь по жилам в попытке спасти тело от сковавшего его мороза: — Макс… — эхом пронеслось в сердце капитана вместе с мурашками, осыпавшими всю кожу. Впервые в жизни он ощутил себя беспомощным и бессильным перед своим любопытством и желаниями души — неподвластными ему, пожирающими здравый смысл и волю. — Макс… — вновь раздаётся шёпот, а в груди всё заклокотало, словно шторм начал бушевать, терзая жаждущее сердце. Капитан неторопливо обернулся и его глаза в миг застыли на чуть замутнённом мглой силуэте — кто-то, сложив руки друг на друга, крепко держался за широкий планширь по ту сторону, с мирным интересом разглядывая обомлевшего Ферстаппена. Голова того покоилась на сложенных предплечьях, чуть наклонённая со звериным любопытством. Однако более всего сквозь туман и внимание Макса прорезались яркие зелёные огоньки, захватившие взор капитана и покорившие его душу своим необыкновенным сиянием. Это были глаза — он понял это сразу, ощутив, как скользят они по его телу, изучают его лицо и непостижимо говорят о чём-то, что для капитана остаётся тайной. «Это он» — единственная мысль поселяется в голове, и ноги так и покалывает сделать шаг ближе, сквозь туман, чтобы разглядеть получше и убедиться в своей правоте. Однако он боится спугнуть, нарушить незримую волну мнимого доверия, выстроившегося между ними. Все указания короля, все мотивы и жажда поймать сирену, дабы расправиться с ним, исчезли из сердца, словно никогда его не наполняя. Все, чего жаждал капитан — увидеть. А туман преследовал эту сирену, не давая взору удовлетворить свои глубинные позывы. Однако, стоило об этом подумать, как лёгкая вуаль стала тоньше, прозрачнее, открывая сперва чуть более структурный силуэт, а затем и более зримые черты лица — губы, растянутые в мягкой, словно бы заботливой улыбке, изящные и безумно аккуратные; ровный острый нос, высокие скулы на худом лице и добрые большие глаза, оттенка цветущего моря, обрамлённые поверху рядом тонких бровей, слегка приподнятых в интриге. Макс видел его не так чётко, как хотел бы, однако он видел. Его дыхание спёрло, а сердце подскочило к горлу, забившись как ненормальное, как испуганное и восхищённое одномоментно. Взгляд быстро пробежал по открывшимся выразительным чертам лица и старался узреть всё, что было ему позволено. Он едва успел увидеть, что волосы, переплетённые с морскими цветами и венками из водорослей, были короткими, вьющимися — совсем не такими длинными и прямыми, как у прочих дьяволиц. Хвоста он не видел, тот был по другую сторону перил, однако и гадать не нужно было, кто это. Макс знал с самого начала. И резко одного взгляда ему стало мучительно мало, потому быстрее, чем он подумал, с его губ сорвалось: — Кто ты? Длинные ресницы единожды хлопнули в изумлении, и сирена, словно, не понимая вопроса, взглянул Максу за спину с некой опаской. Как бы ему не хотелось прерывать этот контакт — длящийся всего несколько секунд, но кажущийся целой вечностью — Макс обернулся: огромный каменный столп приближался прямо к носу корабля, возвышаясь мутной тёмной фигурой за пеленой тумана. Ещё пара секунд, и избежать столкновения уже было бы невозможным. Макс среагировал мгновенно и вовремя крутанул штурвал, удерживая его с усилием, дабы тот не двинулся обратно, а корабль плавно повернул, огибая препятствие. Борт слегка оцарапал камень, но касание было несущественным, привносящим новый боевой шрам на правый бок «голландца». Когда Макс выдохнул с облегчением, позади послушался громкий всплеск. Зеленоглазый исчез с кормы, растворился в небытии, словно иллюзия Макса, которой никогда не существовало. Однако предстал в тот день перед ним великолепный юноша, невероятно красивый и словно бы нереальный, не подходящий под этот тёмный мир кровожадных чудовищ. И Макс вновь засомневался, был ли это правда юноша, ведь таковых не было ни разу за все те долгие годы, что он бороздил моря. Мог ли он обознаться? Могли ли его грёзы обмануть зрение и выдать ожидаемое за истину? Нет — определённо нет. Макс всегда доверял своим глазам, и, если он видел юношу, значит так оно и есть. Значит ему придётся с горечью признать, что он вынужден вести охоту на самого необычного монстра в своей жизни. Вскоре и нападки прекратились, море успокоилось и туман рассеялся, выпуская «Летучий голландец» из своих дьявольских лап. И вновь они оказались по ту же сторону, что и заплывали, словно там, внутри, они ходили кругами. Чертовщина заполонила этот пролив целиком. Немедля, Макс отдал приказ плыть в Оран-Муир, где должны было похоронить павших и объясниться с их семьями. В этот раз погибло двое — почти невиданный исход для экипажа капитана Макса — один в самом начале боя, другой был смертельно ранен острыми плавниками выскочившей невесть откуда девицы. Макс даже не заметил, как пал второй его матрос, отчего корил себя немерено. Теперь кровь им предстоит оттирать не только рыбью, но и своих товарищей. А Ферстаппену предстоит понять, почему его мысли спутались, стоило, наконец, столкнуться лицом к лицу с ним.

***

Король спокойно воспринял второе поражение Макса и его команды, выразив искреннее сожаление о потери двух членов команды. Но Максу было наплевать на мнение короля, теперь его тянуло в море только больше. Почтив память погибших, «голландец» вновь покинул гавань и отправился к туману, запаху смерти и чертовщине. Третий поход стал неудачным, как и первые два. Однако в этот раз и сам Макс стал действовать иначе, предполагая, что это плавание для них ничем не закончится. В его голове зрела тактика и неутомимая жажда вновь увидеть юношу с зелёными глазами, даже если для этого ему придётся поймать его в сети. И чтобы поймать того, кто аккуратен и скрытен, нужно изучить его поведение, его повадки. Поставив у штурвала рулевого, Макс самолично бился с нечистью, то и дело отслеживая происходящее внизу, у днища. Он знал, что где-то там, поблёскивая светом златого сияния, плавает краснохвостый юноша, играя с ним и дразня. И он увидел его раз — сквозь пену и мрак показался острый плавник, а затем показательно вынырнул и алый хвост, расплёскивая воду. Позже, в том же месте, где караулил Ферстаппен, юноша вновь явил себя — на короткое мгновение он высунулся из воды, пронзая яркими очами ночь и сердце молодого капитана. А затем, элегантно извернувшись, ушёл под воду, на прощанье взмахнув массивным хвостом. Макс вдруг озарился пониманием. Что, если «багряная тень» также выбрала его своей целью? Что, если не спроста он появляется всегда рядом с Максом? Его мысль оказалась верной, когда капитан под недоумённые взгляды команды переместился на совершенно другой борт, ближе к корме, и вновь увидел красную чешую на поверхности тёмных вод. План родился сам собой. Их запасы истощились, сети уже истрепались и разорвались под гнётом противящихся сирен, потому Макс приказал дать обратный ход, покинуть проклятую гавань и как можно скорее вернуться в Оран-Муир. Туман податливо расступился, словно был рад выпустить их на волю. Никогда ещё Макс Ферстаппен не чувствовал такого вдохновения, как в тот день, когда его судно в четвёртый раз отправилось в проклятые воды за краснохвостым демоном. Оно было оснащено несколькими сетями, больше и прочнее обычного — Макс не пожалел никаких богатств ради этого. И цель у команды стояла одна единственная: поймать сирену с алым хвостом. От остальных отстреливаться и не давать повреждать структуру корабля, больше ничего. Хотя Макс знал, что, когда дело коснётся непосредственно юноши — ему предстоит сделать всё самому. Непременно самому. Он не позволит другому, ведь в груди давно уже, с самой первой его песни, поселилось чувство чего-то личного и собственнического в отношении морского дьявола. Отчаяние почти загубило всё воодушевление, живущие в капитане со вхождения в туманное царство, когда сеть не могла взять юношу. Макс дожидался, как и определил, что недалеко от него появится красный плавник и срочно приказывал забрасывать сеть, ловить юркое чудище. Но каждый раз он умело выскальзывал из сетей, почти с издёвкой красуясь чуть поодаль своим красивым хвостом. Несколько раз сеть поднималась, но внутри была совершенно обыкновенная шипящая и огрызающаяся сирена. Очередной раз из воды извлекли разорванные веревки, мало напоминающие то, чем они были до погружения. Зеленоглазый был слишком ловок и умён, поэтому обходил любую ловушку грациозно и легко, чем-то раздражая Макса, но во многом и восхищая. Он распалял интерес к себе и сводил Ферстаппена с ума от бессилия и неутолённой жажды поймать наглеца. И всё же, Макс не выдержал и выхватил у ближайшего стрелка арбалет. Его сердце билось о рёбра, громогласно знаменую его страсть, его неспособность проигрывать. Капитан прицелился в воду, не видя цели, но предвкушая её скорейшее появление, и стальным неутомим тоном вещал: — Бросайте сеть. Сейчас я точно поймаю эту нечисть. Будто услышав и высмеяв желание Фестаппена, юноша показался среди других вьющихся и старающихся атаковать «голландца» сирен, мелькая алым хвостом и издеваясь над командой. Его мельком брошенный взгляд забавлялся, показывая свою недоступность и превосходство, но Макс уже хитро улыбался, когда сеть погрузилась в воду, а сирена собирался вновь грациозно выскользнуть оттуда. И оставить команду с разбитыми надеждами и полной ярости грудью. Но стоило юноше чуть увереннее задвигать хвостом, убыстряясь и уходя от преследующей его сети, Макс решительно нажал на крючок, спуская напряжённую тетиву арбалета и со свистом отправляя стрелу лететь прямо туда, к сиренам. Те, кто видел это, ахнули в восторге: стрела вонзилась в хвост сирены близ туловища, заставляя того глухо взвизгнуть и потерять сноровку, темп и ориентир. В тот же миг сеть поглотила его, объяла тугими грубыми узелками верёвок и, вытягиваемая матросами, вызволила из воды. Он был внутри. Шипел от боли и вместе с тем, вцепившись пальцами в канаты, пытался вызволиться, разорвать их — но всё без толку. Хвост бился о сеть, а тело извивалось, что доставляло ему лишь большую боль и страдания. Макс смотрел и не верил глазам. Он действительно поймал его. Команда свистела и гудела радостными возгласами, продолжая параллельно отбиваться от взбесившихся ещё сильнее сирен. Однако ничего более не имело смысла, всё стало сторонним, неважным, ведь взгляд Макса был прикован к стройному стану и полнился безмерным восхищением и победоносным чувством эйфории. Зелёный свет вдруг озарил его, остановившись на светлом лице капитана. В нём не было ненависти, отвращения или злобы — только боль и непонимание с примесью лёгкого интереса и почти неуловимого за хмуростью страха. Быстро и тяжело вздымающая грудь юноши была подтянутой, гладкой и поблёскивала от влаги. К ней же был прижат хвост с некрасиво торчащей из него стрелой. Максу натерпелось оглядеть его всего, узреть и изучить этот феномен, однако пока он застрял взором на струйке крови, обагрившей чешую и капающей на доски, когда тушку сирены затащили на палубу. Сильная волна боли прокатилась по телу сирены, когда его бросили на пол, и из горла того вырвался громкий страдальческий стон. По команде пошли вздохи и ощутимое даже кожей удивление. Никто не ожидал увидеть сирену-мужчину. Только Макс не дрогнул, а вовсе замер под пристальным надзором зелёных взволнованных очей. Словно никого вокруг не было, сирена глядел только на Макса, явно ожидая и страшась его дальнейших действий. Казалось, они так и останутся смотреть друг на друга до скончания времён, пока один из матросов не подал голос, утомлённый затянувшимся молчанием: — Капитан, убейте его! Это же сам дьявол попался в наши сети! Сердце обожгло неясной вспышкой, пробуждающей желание отрезать язык тому, кто посмел сказать такую вопиюще наглую глупость. — Нет! — грубо отрезал Макс, смиряя вызвавшегося смертоносным взглядом, — Мы возьмём его живым. Курс на Оран-Муир! — Но, Капитан, мы никогда не брали сирен в плен! — возразил экипаж, кажется, играя с пробуждающейся внутри Макса драконьей яростью. Углубись он в раздумья тогда, решил бы, что гнев его порождён сиреной в сети, глядящей до того невинно и испуганно, словно не причинил он моря смертей и не погубил множество кораблей своими собственными силами, своими песнями. Однако раздражал его отнюдь не юноша, продолжающий тщетно барахтаться в плену тугих верёвок, а команда, что так неправомерно считала, что имеет право на него. Имеет право распоряжаться его судьбой, смотреть на него также долго, как смотрит Макс, изучая свободно и искушённо каждый уголок этого привлекательного стана. Ведь он уже решил, что это лишь его добыча, его одного и больше ничья. — Я отдал приказ, выполняйте! — прорычал Ферстаппен, так и не сумев оторвать глаз от морских изумрудов, прожигающих его с таким усердием, словно пытаются зачаровать, — Сирену свяжем по рукам и прикуём к мачте, чтобы не сбежал. Я хочу лично допросить его, затем доставить королю. Часть команды начала суетиться и бегать по палубе, подготавливая корабль к дальнему пути домой, несколько матросов продолжали отбиваться от существенно ослабевших нападок сирен и ещё пара человек стали помогать Максу перетащить юношу к мачте. Тот не был настолько тяжёл — Ферстаппен сумел бы и один с лёгкостью перенести его, если бы сирена не вился и не противился, постанывая от боли слишком человечно для глубинных чудовищ. Сирены издавали весьма пугающие, чудовищные звуки: шипение, вой, крики. Но этот был иным — во всём. Даже голос его был словно мягче и ближе к людскому. Это пугало, но столь же сильно и завораживало. В итоге, едва совладав с бойким юношей, его приволокли к мачте, затем, не без труда, плотно обмотали верёвкой скользкие запястья и стянули сети. Стрела всё столь же болезненно вырастала из его хвоста, заставляя рану кровоточить и жестоко саднить, особенно когда верёвку, совершенно обезоружившую юношу, Макс лично примотал к крюку, на который обычно вешалась керосиновая лампа. Сирена громко вскрикнул, ибо руки, грубо и резко поднятые вверх, стало тянуть из-за тяжести собственного веса. Он повис на мачте, как мёртвая туша, вот-вот готовая к освежеванию, только, к сожалению, он был жив и ощущал яркую и нескончаемую боль — от стрелы, дробящей мышцы, от вздёрнутых рук, больно стянутых грубым конопляным канатом, от отсутствия воды. Хотя хвост его находился на полу, поджатый и дрожащий от боли, это не предавало ему большей опоры, и почти сразу юноша ощутил, как затекают непривыкшие руки. Голова зеленоглазого упала, скрывая взгляд и стиснутые от недомогания губы, пока грудь, обожжённая непривычно долгим контактом с воздухом, скоро и обильно поглощала его, стараясь привыкнуть и унять вездесущую боль. И всё это Макс наблюдал завороженно, стоя поодаль, но будто в полной мере наслаждаясь проделанной работой. Теперь он не просто рассматривал и изучал — он наслаждался облюбованным стройным телом, один в один походящим на человеческое, если не замечать поджатого длинного хвоста. Весь торс выше линии, где кожа переходила в алые чешуйки, был насильно вытянут из-за закреплённой над головой юноши верёвки, отчего Макс видел его целиком — загорелое статное тело, очаровательно украшенное жемчужными браслетами и ожерельем вкупе с ракушкой на груди. Плоский подрагивающий живот, подтянутая грудь, выраженные мышцы и ключицы. Казалось, Макс никогда в жизни не видел торса красивее этого. Даже статуи в замке короля Кристиана, обещавшие быть воплощением представления о самых идеальных и красивых фигурах, не шли ни в какое сравнение с изяществом и мужеством той, что была прикована к мачте. Взгляд то и дело неторопливо скользил по всем рельефам и впадинкам, утоляя давно разросшийся голод увидеть всю красу этого дьявола. А тот не глядел более на капитана, так и оставив голову повешенной, будто так было легче справляться с болью и стыдом. — Что ты такое? — откашлявшись, поинтересовался капитан, когда понял, что его любование затянулось на непозволительно долгое время, и встал поближе к сирене, чуть склонившись, — откуда ты, как появился в этих водах? Но юноша не дрогнул — если не считать того, что всё его тело и без того сотрясалось от невыносимого напряжения и кручины — и не проронил ни звука, только одарил рванным натужным дыханием. — Ты же понимаешь нашу речь. Лучше не молчи, сделаешь хуже только себе, — продолжил Макс спокойно, но в его голосе чувствовалось явное предвкушение и нетерпение. И вновь ничего, только хвост притиснулся к дрожащему телу, словно согревая или выискивая большую опору — крохи удобства в жестоком плену. Макс задал ещё несколько вопросов, но ни один не удостоился ответа. И капитан отступился, оставил вместо себя дежурного смотрителя и заперся в каюте, страшась находиться рядом с зеленоглазым чудищем ещё хоть миг. В ином случае он чувствовал, что сойдёт с ума, потеряв себя в красоте влекущего стана. Потому закрыться от всех и прогнать все навязчивые мысли было единственным верным решением. Да и злость от безмолвия юноши, что никак не удовлетворяла интерес капитана, начала разрастаться из маленькой искры до бурного пламени. Словно его надежды были разрушены, а ожидания обернулись разочарованием. Правда, он не знал, что, когда покидал палубу, зеленоглазый всё же приподнял голову, тайно ото всех бросая ему вслед короткий взгляд с лёгкой довольной улыбкой. Так, мучения сирены длились до самого позднего вечера, приумножившиеся изучающими и оскорбительно унижающими взглядами матросов, словно он был для них мерзок, противен, невыносим. Некоторые напрямую говорили о своей неприязни и ненависти, но юноша так и не позволил своему самообладанию разрушиться, замерев, как статуя. Ему нужно было внимание лишь одного человека, его он и будет ожидать, его он будет дальше ломать и очаровывать — но не их, они все ему безразличны. Вечером Макс сменяет очередного караульного, отсылая всех прочь в жажде остаться с ним наедине и всё же вытянуть хоть словцо, добиться хоть взгляда или малейшего шевеления, что не позволило бы надежде пасть насовсем. Матросы с опаской переглядывались, но всё же оставили палубу. Оставили Макса один на один с морской нечистью. В воздухе повисла совершенная тишина, если не считать слабого гула умиротворённого моря и скрипа давненько уже не смазанных досок. Единственным звуком, всецело занявшим уши капитана, было утихомирившееся грузное дыхание юноши, всё ещё дрожащего и поникшего. Макс подошёл к нему с неприсущей ему робостью и, подтянув поближе рундук, уселся на него, внимательно вглядываясь в, будто бы осунувшегося за день, юношу. Кожа больше не поблёскивала, а хвост казался болезненно сухим, отчего сердце Ферстаппена невольно сжалось. На секунду он боязливо подумал: не при смерти ли он? Однако стоило молчаливо задаться раздумьями, как безвольно опущенная голова медленно поднялась, являя Максу взор чуть тусклых зелёных глубин. Хвост под юношей дёрнулся, и начал чуть шевелиться, тщетно пытаясь размять полностью затёкшее тело. Максу казалось, что всё это было намеренно — привлечь его взгляд, завладеть вниманием, разогреть в душе голод, что он так старательно гасил весь день. Стройное тело неторопливо вилось, словно демонстрируя все свои прелестные изгибы и потаённые возможности, а капитан лишился дара речи, ибо был катастрофически слаб перед этой красотой. Даже требовательный взгляд, уставившийся на него после всего, он уловил не сразу, занятый наглым любованием. И что-то было в туманной зелени болезненно искренним и настоящим, не пытающим очаровать, а просто естественным. Максу стало искренне жаль юношу, поэтому он поднялся, сопровождаемый любопытными прихотливыми глазами и потянулся к верёвке, плотным узлом завязанной на крючке для лампы. Зеленоглазый взметнул взгляд, налившийся мягкой надеждой и поёрзал, словно ожидая свободы. Но Макс только ослабил узел и выпустил побольше верёвки, чтобы сирена больше не висел и не испытывал этой жуткой тягучей боли. Теперь он сидел, прислонившись спиной к мачте, и, хотя руки его всё ещё безотлагательно были вздёрнуты вверх, ему стало гораздо легче. — Что ж, могу я рассчитывать, что ты начнёшь отвечать на мои вопросы? — вернувшись на своё место, серьёзно спросил Макс, как вдруг взгляд остановился на оперении стрелы, некрасиво торчащей из хвоста юноши. Тот проследил за его взглядом и словно специально вновь начал шевелить хвостом, тихо зашипев, когда стрела сместилась в ране. Кровь, запёкшаяся вокруг древка в том месте, где оно безжалостно разорвало кожу, вновь ожила и потекла вниз по хвосту, капая на уже порядком побагровевшие доски. Макс не вынес этой картины и слишком хорошо понял намёк, потому тихо вздохнул и, вновь оторвавшись от рундука, присел подле массивного алого хвоста. На секунду капитан замешкался, чуть не поддавшись желанию просто провести ладонью по его длине и удовлетворить странное желание почувствовать его гладкость и чешуйчатость. Но разум взял своё и, столкнувшись с прищуром юноши, до этого наблюдавшим каждое его действие и каждый слишком хорошо читаемый взгляд, он нащупал небольшой острый наконечник. — Я вытащу её, но это будет больно, — предупредил он и, не дожидаясь отклика, резко отломил наконечник. Юноша вздохнул с дрожью в груди, сомкнул очи, но тут же собрался, сделавшись невозмутимым. Однако когда стрела под напором движений Макса начала медленно выходить из его тела, тот не удержал болезненного шипения, вцепившись пальцами в сковывающую запястья верёвку. Ферстаппен действовал бережно, не желая причинить лишней боли и нанести большего ущерба. Он в целом не желал ранить это тело, совершенно не представляя, каким образом собирается в дальнейшем убивать его ради дурацкого плавника королю. Юноша был превосходен — слепленным из чистейшей грации и нежности, ничуть не усугублённой его кровожадной сущностью, о которой Макс, судя по всему, вовсе не думал. А может, за годы рутинного истребления одноликих сирен ему попросту всё осточертело, и он перестал видеть смысл в их умерщвлении. Особенно, когда впервые увидел этот очаровательный зеленоглазый лик и нашёл в нём нечто большее, чем просто очередную цель для уничтожения. Вздох облегчения юноши стал наградой напряжённому сердцу Макса, когда он, наконец, извлёк стрелу и отбросил прочь. Кровь продолжала обильно окроплять хвост, однако Ферстаппен знал, что юноша не погибнет от простой стрелы. Чтобы убить сирену — нужно пронзить её сердце. А рана скоро заживёт. — Прошу прощения, — с почти незаметной неловкостью бросил Макс, не поднимаясь с колен, — мне было необходимо поймать тебя. На губах юноши мелькнула улыбка, которую тот почти сразу жестоко стёр — но это значило, он понимает. Макс едва не начал сомневаться, что сирена знает их речь. Ведь о нём Ферстаппен не знал ровно ничего — даже меньше, чем про обыкновенных сирен. — Надеюсь, теперь наш разговор выйдет более содержательным, — заключил Макс, собираясь с мыслями. Глаза вновь проскользили по всему оголённому торсу, теперь уже расслабленному. И всё же, Макс каждый раз отмечал, насколько красив этот морской дьявол. Красив до того запретно, что Максу нельзя думать о нём, нельзя смотреть и уж тем более любоваться — иначе он потеряет себя. — Спрашивай, капитан Макс, — томным шёпотом отозвался голос над Ферстаппеном, отчего тот мгновенно взметнул взгляд к нечитаемой ухмылке на тонких изгибающихся губах. Тот же самый голос, что пел дивную песнь в проклятой гавани, тот же самый шёпот, что звал его после. Мурашки прокатились по коже вместе с холодком, словно подул ледяной ветер — но нет, так пробирал до самой души этот вкрадчивый нежный голос. Макс даже не поверил, что действительно что-то слышал, а не вообразил от крайнего отчаяния. — Как твоё имя? — тут же выпалил капитан, прожигая сирену пылом озабоченного взора, а тот, казалось, только больше забавлялся одержимостью человека. Губы растянулись чуть больше, будто юноше было совершенно всё равно, что он был в плену, связанный и местами изувеченный. Он казался королём обстоятельства и источал ауру незыблемой властности и уверенности, в то время как Макс был готов продать душу, лишь бы получить ответы и вновь услышать бархат этого нежного, пропитанного страстью голоса. Вероятно, он начинал понимать, отчего мужчины были готовы сами броситься на дно морское за красавицами, раз пленившими их сердца. — Не это интересовало тебя, пока тут были другие моряки, — с ленивой хитростью чуть громче шёпота молвил юноша, явно наслаждаясь одержимостью Макса. слегка потянув молчаливое мучение капитана, он ответил: — Моё имя Шарль. Звучание его имени эхом пронеслось по душе, оставляя после себя тёплое чувство удовлетворения. В миг захотелось произнести его и опробовать, как родной голос наполнит его собственным хрипловатым звучанием. Однако капитан сдержал порыв, не желая выдавать с потрохами свой восторг. — Откуда ты знаешь моё? — дабы не зацикливать мысли вокруг имени, быстро спросил Макс, упрямо глядя в светлеющие глаза Шарля. Усмехнувшись, тот поджал хвост и мельком уронил взгляд на окровавленное отверстие ранения, затем, почувствовав себя комфортнее, чем могло бы быть, продолжил: — Я много про тебя знаю, капитан, — спокойно, словно очевидную истину, объяснил юноша и стал оглядывать Макса, всё его тело, руки, лицо, ненароком задержавшись на губах, — Всё же, ты погубил немало моих сородичей, ты печально неистребимая легенда нашего народа. Макс позволил себе наконец улыбнуться, до этого сдерживаемый напряжением и волнением. А сирена неумолимо ощупывал его взглядом, словно оценивал, словно заключал что-то у себя в голове. Сосредоточенные черты лица откликнулись в груди Макса, когда он заострил на них внимание, ожидая, что желанный взор вновь поднимется к его собственному, однако капитан боролся со всяким наваждением. Ведь ему нужно было узнать как можно больше, пока Шарль был расположен к разговору. — Ты единственный в своём роде? Или есть и другие, как ты? — твёрдо молвил Макс, пытаясь скрыть нарастающую в голосе мягкость. — В своём роде я безусловно единственный и неповторимый, — самодовольно ответил Шарль и даже чуть поёрзал в нетерпении, — однако, если ты имеешь в виду другое, то нет, нас много. — Сирен мужей? — Именно. Нам просто нет нужды охотится на людей, ведь среди моряков не так много прелестных дам, — с некой долей патоки произнёс Шарль и, наконец, прекратил разглядывать Макса. Их взгляды встретились, но Макс нахмурился, смятённый тем откровением, которое он услышал и смыслом слов, которые он осознал. — Тогда зачем ты здесь? Зачем стал нападать на корабли? Шарль смолчал, утомлённо отведя глаза, словно ответ лежал на поверхности и был столь глупо очевиден, что произносить его было бы крайне неуместно. — А ты как думаешь? — чуть погодя молвил юноша. — Неважно, что я думаю, я хочу знать наверняка, — отрезал Макс сухо. Он поднялся с колен и тут же поймал едва ли не испуганный взор Шарля. Зелень в глазах потускнела, а брови сошлись, явно выдавая взволнованность и нежелание, чтобы Макс покидал его. Однако тот и не собирался, не вполне пресытившийся сложившейся беседой, и попросту переместился на рундук для большего удобства. — Если освободишь меня, я поведаю тебе, — с ленивой улыбкой устало пропел Шарль, прислонившись затылком к деревянной мачте. Его тело — волей, неволей — небрежно выгнулось, притягивая покорный взгляд капитана. А ухмылка на тонких губах Шарля стала чуть шире и веселее. — Глаз отвести от меня не можешь, а ещё для короля убить намеривался, — протяжно проворковал юноша. Макс ошеломлённо вздрогнул, не понимая, откуда мог Шарль знать о таком. Однако он забывал, что перед ним существо не простое — магическое, коварное и совершенно не поддающееся пониманию людского ума. Потому он смирил своё недоумение и решил и дальше вести беседу бесстрастным тоном: — И я сделаю это. — Несомненно, — с беззлобной издёвкой парировал Шарль. Язык сирены ловко прошёлся по нижней губе и окончательно выдал полное осознание Шарлем своей привлекательности. Хотя Макс изо всех сил старался не показывать, как тяжело ему держать лицо собранным и суровым, когда перед ним предстало воплощение всех его тайных грёз и желаний. Идеальное, совершенное воплощение. — Сколько вас. Всех вас, — нечаянно сглотнув, спросил Макс и резко перевёл взгляд от только что облизанных губ к зелёным глазам. — Много. Бесчисленно много, — легко бросил тот и вновь стал выглядеть скучающим. Но, выждав пару мгновений под тяжёлым пристальным взглядом, добавил: — Хотя в этих водах за последние годы стало гораздо меньше. Казалось, когда Шарль был столь беспомощным и податливо отвечал на любые вопросы, Макс мог узнать у него абсолютно всё о мире сирен. Слабые места, ареолы обитания, их стратегию и их мотивы. Только вот все вопросы, обернувшиеся пользой людям и Оран-Муиру вылетели из головы, оставив лёгкую шумную пустоту. Всё, что действительно интересовало капитана, было совершенно бесполезным в борьбе с морскими дьяволами, однако до зуда сводило душу любопытством. Только вот большинство тех вопросов он задавать страшился и оттого не решался, предпочитая растягивать молчание и надеяться, что Шарль захочет рассказать что-нибудь и сам. — Ты так напряжён, капитан Макс, — сладко протянул Шарль, не изменяя лёгкой скучающей ухмылке, — Давно ли ты был с кем-нибудь? Макс нахмурился, чувствуя, как пустилось в буйство его сердце. Шарль был так спокоен и томно красив, спрашивая с почти незримым любопытством о таких личных вещах, что Макс ненароком позавидовал ему — ведь собственная маска невозмутимости явно сокрушительно трескалась. — Здесь я задаю вопросы, — попытка вернуть себе хотя бы мнимое управление этой беседой показалась провальной даже самому капитану. Его голос был твёрд, но многозначительно дрогнул в конце, стоило погрузиться в порочные мысли. Весь облик Шарля бы столь истомлён и призывающее открыт, что его последний вопрос будто разрушил внутри Макса некую ограду, до этого мгновения оберегающую его от порока, от похоти. А когда мысли нахлынули на него, он совершенно растерялся, видя перед глазами лишь самодовольное, искажённое забавой лицо Шарля, его тело, так гармонично и изящно изгибающееся от наслаждения и, конечно же, неповторимый голос, сводящий Ферстаппена с ума даже тогда, когда звучал лишь в его мыслях. Ведь у Макса в действительности слишком давно никого не было, чтобы порочные мысли не сожрали его с головой перед безукоризненно обольстительным юношей. — М-м, — промычал Шарль скорее заинтригованно, нежели понимающе, — тогда спрашивай что-нибудь интересное. Что правда захватывает твоё сердце. Бархат в голосе не давал сосредоточить мысли, поэтому капитан продолжал хранить тишину, как некое спасение и некий последний выдуманный барьер, разделяющий его и Шарля. Было поздно пытаться бороться с собственными желаниями, и дарованное Шарлем разрешение просить то, чего Макс истинно хочет, завладело сердцем капитана. Пав на колени перед юношей, он с затаённым дыханием, словно собрался говорить о чём-то запретном или постыдном, одержимо пролепетал: — Могу я коснуться… — Он осёкся, разглядывая целиком всё тело, будто бы расцветшее под его пылким взглядом, и не знал, как именно он хотел окончить эту просьбу. Глаза не знали где остановиться, хотелось ощупать всё тело, дотронуться до хвоста, до кожи, до напряжённых мышц рук — пройтись жадными прикосновениями везде. — Да… — на выдохе выпалил Шарль тем же глубоким и неимоверно сладким тоном, как когда впервые звал его по имени, даже не дослушав просьбу. Макс тоже не стал ждать. Его ладонь решительно легла на середину алого хвоста, и он сам испугался своей резкости и уверенности. Чешуя под кожей ощущалась холодной, скользкой и влажной, хотя на глаз хвост казался почти сухим. Шарль едва пошевелился — будто крупно вздрогнул — когда рука капитана неторопливо двинулась выше, пробуя кожу наощупь, смакуя долгожданное прикосновение. По хвосту рука двигалась удивительно легко и невесомо, отчего Макс застыл в изумлении и восхищении, а Шарль в трепетном наблюдении за пальцами, оставляющими отпечатки тепла на его хладной коже. Ферстаппен хотел остановиться на этом — огладить хвост и отнять руку. Но он не сумел превозмочь себя, когда рука неторопливо приблизилась к животу — к линии, где чешуя плавно сменялась человеческой кожей. Шарль глядел зачарованно, не отводя глаз. Он был до того вовлечён в процесс, что затаил дыхание, ожидая, пойдёт ли Макс дальше — и Ферстаппен, не задумываясь, пересёк черту дозволенного. В разрез со скользким холодом чешуи, подтянутый живот одарил кожу пальцев теплом и напрягся. А ладонь двинулась ещё дальше, огладив каждую мышцу торса и поднимаясь к солнечному сплетению. Шарль беззвучно выдохнул и, не прекращая смотреть, сжал верёвку пальцами. По ходу своих действий Макс чуть сдвинулся, став к Шарлю неимоверно близко, чего второй, даже не глядя, не упустил из виду. И когда жадная, плотно притиснутая к коже сирены ладонь поднялась до самой груди, скользнув по центру, и приблизилась к ключицам, Шарль перевёл сияющий взгляд на Макса — тот был совсем близко, невольно поднявшись и нависнув над телом Шарля. Ухмыльнувшись и на секунду встретившись с завороженным взором капитана, Шарль потянулся вперёд, прижимаясь теснее к ладони, и почти столкнулся с носом Макса своим. Глаза мгновенно упали на губы Ферстаппена, слегка разомкнутые от сосредоточенного изучения тела Шарля, и юноша шире растянул собственные. Ему нравилось тепло на груди, а то, с какой одержимостью Макс глядел на него — льстило. Если бы он только мог, он бы подался ещё ближе, завлекая капитана в страстный поцелуй, которого тот жаждал неистово, хоть в этом никогда бы и не признался. Однако верёвка не позволяла двинуться, а сам Макс так и застыл, разглядывая зелень глубоких, неизведанных омутов, в которых тонул, как пропащая душа горе-моряка, поддавшегося зову сирены. Хвост Шарля нетерпеливо завозился, а сам он облизнулся, опаляя жарким неровным дыханием уста капитана. У Макса в душе разбушевался целый шторм, подмывающий податься всего немного вперёд и испробовать самого запретного — но и самого желанного — поцелуя. И в то же время страх вынуждал его, замерев, метаться в нерешительности между мечтами и реальностью. Между жаждой и разумом. Капитан даже не предполагал, что произойдёт после поцелуя с ним. Уста сирены были, как яд — вкусив их, моряки, наслаждаясь последним в своей жизни поцелуем, бросались на морское дно. Никто не слышал, чтобы мужчина поцеловал сирену и выжил, хоть некоторые и славились бахвальством о подобных лживых подвигах. Но подобное всегда было из разряда легенды, небылицы и не имело за собой ни одного слышимого Максом свидетельства. Потому он дёрнулся, отстранившись от лица юноши, когда почувствовал, будто под неощутимой тягой начал медленно склоняться ближе. А затем он вовсе поднялся и отшатнулся, с лёгким испугом глядя на губы, что едва не вкусил. Растерянный, Макс сглотнул от тянущих низ живота мыслей и резко развернулся, торопливо намереваясь покинуть палубу. Однако, вопреки шуму, вставшему гулом мыслей в ушах, он услышал, как заёрзал юноша — хвост забился о палубу громкими влажными шлепками, а крючок, что был обмотан верёвкой, заскрипел и заскрежетал. Капитан почти остановился, но всё же решил не обращать внимания, пока не стало поздно, и он не утонул в своих грязных мыслях. — Погоди, прошу, — взмолился неестественно жалобным голосом Шарль, продолжая трепыхаться, — Мне… мне нужна твоя помощь, раз уж ты уйдёшь… Теперь Макс остановился, практически достигнув двери в свою каюту. Его поразил и сковал тон Шарля, столь искренний и нуждающийся, что сердце начало кровоточить от мысли пропустить стенание юноши мимо ушей. И он обернулся решительно, но не сразу, дабы смирить свою неугомонную одержимость. — Мне нужна вода… — признался Шарль и опустил взгляд. Макс же наоборот лишь озарился мирным интересом и вскинул брови, ожидая объяснений или намёков. А может от непривычки, что завораживающий голос был непривычно страдальческим, а не полным томного призыва, желания играть в то, что Максу запрещено всеми законами природы. — Солнце для меня страшнее любого металла. Когда рассветёт, и солнце начнёт пронзать моё тело жаркими лучами, я… Я погибну. Высохну и обращусь пеной. Я весь день сегодня был под солнцем, второй я не вынесу… Макс не стал ждать, не стал сомневаться и думать — жалость завладела его сердцем в купе с ярким, кричащим осознанием, что погибнуть Шарлю он не даст. А искренний взгляд юноши окончательно убил всякую нерешительность в груди капитана. В два шага он преодолел палубу и оказался у бочки с пресной водой, которую ловко подкатил к Шарлю и поставил совсем рядом с его хвостом. Шарль мигом собрался, подтянул хвост к телу и сложил, делаясь бесконечно нуждающимся. Впервые он не выглядел хитрым или коварным. Он не притворялся и не обманывал — ему действительно была нужна помощь Макса — и тот дал ему желанного. Достав нож из-за пазухи, он с силой вонзил его в бочину деревянной бочки, извлекая вместе с остриём и струю прохладной водицы. Поток быстро достиг иссыхающего хвоста Шарля и разбился о него на мелкие капли, а сирена облегчённо выдохнул, подставляясь под воду и наслаждаясь ей. Тело соскользнуло ниже, тихо ахнув, и теперь вода окропляла уже торс юноши, весьма завораживающе стекая по его животу на хвост и палубу. Будь у Макса больше самообладания, он бы остался наблюдать за притягательной картиной, однако наслаждающийся лик Шарля с частыми выдохами и вьющийся поблёскивающий от влаги стан вынуждали спешно ретироваться, пока увиденное не убило его. На следующее утро Макс обнаружил Шарля вновь молчащим и не откликающимся ни на какие слова. Правда перед командой пришлось объясниться из-за оставленного поста. Хотя в карауле капитан уже не видел никакого смысла — он был твёрдо уверен, что Шарль не сбежит. Теперь он сам, по собственной воле и опаске, чуть больше и пристальнее наблюдал за ним днём, в разгар солнечного тепла, контролируя, чтобы лучи не иссушили юношеского тела. А вечером, когда вновь они остались наедине, и всякий шум, дающий понимание, что команда ещё не спит, стих — подобно вчерашнему, капитан подтащил рундук и приземлился возле Шарля, оценивая сухость чешуи и блеклость кожи чрезмерно трепетно для человека, должного убить краснохвостого демона. Чуть дольше взгляд остановился на пятнышке — ранении от стрелы — и поразился. Там, откуда вчера обильно стекала кровь, остался лишь шрам: тёмный, некрасивый, но определённо дающий понять, что ранение затянулось. Макс не побоялся предположить, что и уродливое пятно бывшего отверстия вскоре исчезнет, а хвост вновь приобретёт былую красу и безупречность. — Освободи меня, — Шарль прервал тишь и бережное любование капитана, не пытаясь сделать тон чрезмерно жалобным и слёзным. Он просил спокойно, но честно, искренне. Макс поднял взгляд и в груди болезненно забилось сердце, требуещее исполнить просьбу. Он не слушал сердца, всячески убеждая себя, что именно на него и направлены любые чары морских бесов, и именно оно и губит затем жизни тех, кто следует за сиренами. Хотя голос Шарля, обычно плавный, тягучий и обволакивающий, словно мягкие шёлковые нити, теперь казался более человечным и просящим. — Не могу, — тихо сказал Макс, забыв былую сталь. — А хотел бы? — слегка исказив уста в ухмылке уточнил Шарль, наполняя взгляд тьмой. Макса подмывало сказать правду, поддаться сердцу, заходящемуся всё мощнее с каждым словом и каждым взглядом в глаза юноши. Возможно, Макс и сам до конца не знал, чего хочет на самом деле, поэтому лишь тихо нерешительно выдохнул: — Не знаю. Скажи он «да» — показал бы Шарлю, что полностью находился во власти его очарования и более не был способен исполнить свой долг перед королём. А если бы он ответил «нет», это прозвучало бы как необходимость в юноше, желание его нахождения рядом, в досягаемости, в поле зрения. Избранный же ответ, как подумал Макс уже после его оглашения, будто подтверждал оба предыдущих и выдавал более глубокое вовлечение Макса во власть Шарля. По крайней мере капитану казалось, что это звучало именно так. Шарль улыбнулся до боли красиво и удовлетворённо, его глаза сияли, переливаясь, точно в них плясали бликами драгоценные камни. Вероятно, он был слишком красив и слишком весел для пленника, что ожидает смерти. И донельзя самоуверен, словно знал Макса лучше него самого, что в итоге одержит верх над его сдержанностью. — В таком случае, что же ты тут делаешь ночью, подле пленника? — оценивающе осмотрев собеседника, поинтересовался Шарль, и хвост его чуть дёрнулся. Макс склонился ближе к юноше, прожигая ровно одну точку — между бровей — дабы не поддаваться чарам его смертоносно прекрасных очей или мании великолепного тела. Хорошо бы и уши закрыть, дабы негромкий мягкий голос не ласкал уши и не туманил разум, однако с этим Макс готов мириться. Капитан молчал, не торопясь удовлетворить сирену ответом, и краем глаза наблюдал, как тот возится: то руками подёргает, словно проверяя верёвку на прочность, то хвост подожмёт, то поёрзает на месте, будто он сгорает от нетерпения или страшного недомогания. Однако, судя по его озабоченному виду и пылающему ярким просветлением лицу, больше было похоже, что Шарль был на взводе. — Мне всё же было всегда любопытно, откуда вы берётесь? Шарль замер, приподнял брови, изображая гримасу явного недоумения, и посмотрел на Ферстаппена со смесью непонимания и укора, будто вопрос показался ему ужасно глупым или неясным. — Что прости? — уточнил он, возвращая улыбку в более напряжённом её проявлении. Макс вдруг ощутил неловкость и спрятал свои сомнения за маской строгой безотлагательной сухости, в которую юноша, казалось, не верил никогда. — Как вы размножаетесь? Мелодичный смех, раздавшийся в тишине их практически уютной беседы, стал последним гвоздём в крышку гроба уместности этого вопроса. Хотя он и правда был ему весьма интересен — да и не ему одному, ведь про сирен было неизвестно абсолютное унизительное ничего. А Шарль склонил голову, тихонько хихикая, дабы ненароком не разбудить кого-нибудь из матросов, пока Макс хмурился и метался между желанием уйти и надеждой, что он получит ответ. Всё же, смех Шарля не был злым или насмешливым, он был лёгким и даже приятным, похожим на искреннее веселье и озорство. — Вам, людям, дай волю — лишь бы размножаться, — продолжая широко улыбаться откликнулся Шарль, и его глаза засияли, как никогда прежде. Он подался вперёд, пока верёвка до скрипа не натянулась, и с притягательной таинственностью отметил тягучим бархатом: — Но вопрос и вправду хорош. Макс затаил дыхание. Весь облик Шарля был столь воодушевлённым и открытым, готовым отворить ему извечно запечатанную дверь тайны сирен. И он хотел её открыть — Шарль просиял так, будто всю жизнь ждал этого вопроса. Макса завораживал лукавый взор и натянутые мышцы рук, что впились в грубые канаты с неистовой силой. На миг Шарль уронил горящий взгляд на свой шрам — и Макс последовал ему — оценивая и удостоверяясь в полной мере, что тот затянулся и не чинил неудобств. А после коварно, но не без обольстительного шарма, стиснул нижнюю губу, вновь приковывая заговорщические глаза к капитану. Ферстаппен был готов поклясться жизнью, что совершенно не поверил в увиденное: долговязый хвост, украшенный ажуром острых плавников, медленно начал уменьшаться, укорачиваться и истончаться, покуда плавно не поделился на двое и вовсе не исчез, словно никогда и не было на борту «Летучего голландца» никаких сирен. Вместо алой чешуи выступила кожа, смуглая, влажная, казалось, липкая, но всё же человеческая, а всё, что выдавало в Шарле обитателя морских глубин, превратилось в стройные длинные ноги. Тот мгновенно поджал их, подобно тому, как до того прижимал к себе роскошный хвост, и тем самым спрятал наготу, пришедшую на смену облику сирены. Притиснувшись плотно к мачте, юноша выглядел потерянным и смущённым, хотя взгляд его неумолимо бросал капитану вызов, а губы дрожали, изображая уверенную ухмылку. Максу оставалось только ахнуть, бесстыдно изучая совершенно похожее на людское тело, и восхищаться тем, что в таком обличье Шарль был не менее прекрасен и чарующ. И хоть тот спрятался слишком скоро, отчего Макс не сумел должным образом рассмотреть его фигуру, капитана очаровывало его неуклюжее копошение и попытки совладать с человеческими конечностями. — Боги… Это немыслимо, — вздохнул Макс, не в силах сдержать разгоревшихся чувств. Перед ним сидел совершенно обыкновенный юноша. Беззащитный, чуть дрожащий от холода, красивый в своей утончённости и притягательный по своему шарму. Никто бы и не поверил, что его ухмылка буквально пела о том, что всего миг назад он обладал самым элегантным рыбьим хвостом и носил имя «багряной тени» в кругу моряков. Макс вскочил со своего места и под пристальным взглядом аквамаринов подошёл к борту. Далеко-далеко простиралось море: необъятное, тёплое, чарующее до беспамятства и извечно томящее Макса своими загадками и тайнами. Впервые в жизни его пугали найденные ответы. Тем, что сирена, и без того завладевший его разум и желаниями, теперь стал совершенно неотразимым, бесконечно желанным и невероятно невинным. Тем, что рушились его фундаментальные принципы и убеждения, мол, ни одна сирена не заставит его усомниться в незыблемой непокорности их чарам. И тем, что всё тело горело, словно пламя в раскалённой печи, распалённое бешенным стуком предательского сердца и грешными мыслями, порождёнными обнажённым станом Шарля. Юноша всегда был приятен взору капитанский очей, всегда будоражил мысли, вызывал огонёк в душе, но всё это было поверхностным и неощутимым в сравнении с теми ощущениями, что обуяли Ферстаппена теперь — когда Шарль стал более человечным, более обольстительным и распущенный. — Даруй мне волю, капитан, — раздался позади медовый голос Шарля, глаза которого неустанно ласкали широкую спину теплотой. Макс страшился обернуться — и окончательно потерять контроль над собственным телом, сгорев в пламени страстей. Он упёрся предплечьями в широкий деревянный планширь и опустил голову, приводя мысли в порядок и стараясь не думать о том, насколько сильно он хотел бы, чтобы Шарль никогда не переставал говорить с ним этим голосом. — Теперь никто не поверит, что я не человек, — закончил юноша и в его тоне слышались нотки уверенности. Улыбка тронула губы капитана, он улыбался собственным мыслям. Он ведь уже давно решил, как поступит с Шарлем. Ему незачем было обманывать и себя, и его, стараясь действовать под знамением короля и его воли. Капитану было глубоко плевать на желания капризного монарха, ровно как и на собственные клятвы расправиться с краснохвостым бесёнком. Разумеется, он мог бы привезти Шарля и так — король непременно поверил бы, что этот молодой человек и есть сирена, прячущая своё истинное обличье за людским. Да и, к тому же, глаза, необыкновенно яркие и отражающие всю глубину цветущего моря, были слишком далеки от людских, слишком неземными, слишком яркими. Они неизменно оставались отражением его сути и истинности, которую тот скрыть не мог — или не хотел. В любом случае, Макс не собирался приводить его к королю — и даже довозить до Оран-Муира — но не из-за смены облика или страха недоверия со стороны народа. А просто потому, что он не хотел Шарлю такой участи. Не хотел — и на том всё. Лишь только мысль о смерти юноши, о лишении его элегантного длинного плавника на спине, украшающего низ поясницы и верхнюю часть хвоста, или о извечном плену в замке людей под сотнями взглядов, не достойных его красоты — заставляли капитана вздрогнуть от отвращения. Это были жадные бесчестные думы, но Макс не мог стерпеть перспективы, что более никогда не увидит этой нахальной улыбки и позолоченной чешуи. Оттого он злился на себя и стискивал кулаки, не решаясь обернуться, словно последний трус, что не в силах справится с собственными демонами. — Я освобожу тебя, — выдавил Ферстаппен, тяжко выдохнув. Уж лучше он будет жить в надеждах и грёзах, зная, что по крайней мере у него есть возможность однажды вновь заглянуть в зелёные бездны морского чудища, владеющего его душой, чем обречь его на погибель ради дурных людских затей. Макс не думал о тех моряках, что были загублены Шарлем, не думал о последствиях, которые повлечёт его решение и отказ выполнять прямой указ короля Кристина. Сердце говорило за него, и говорило оно громче, чем того хотел бы Макс. — В самом деле? — удивлённо пролепетал Шарль, словно не ожидал, что действительно получит свободу. — Да, — мрачно подтвердил Макс и, наконец, обернулся, утопнув в ярком взгляде, что сочился восторгом и почти нечитаемым триумфом. Нож молниеносно выскочил из ножен на поясе капитана и он решительно приблизился к юноше, терпеливо глядящем на него снизу. Одно движение, ловкое и быстрое, и канаты, сковывающие покрасневшие и местами ободранные до крови запястья Шарля разорвались. Тот от неожиданности рухнул, простонав. Руки сводило истомой, мышцы ослабели и не слушались юношу, а на смену стону боли, пронзившей руки, пришло шипение. Вернувшаяся дикость и нечеловеческие звуки взбудоражили душу Макса, но тот не показал, что жар в его теле непостижимо возрос. — Я… не смогу пойти. Я слишком слаб, — подняв сокрушённый взгляд на Макса бормотал Шарль, будто не замечая, что тот в свою очередь невольно возвратился к любованию прелестями его стана. Ничего не говоря и не спрашивая, ибо любые слова увязли в горящей душе Макса, он присел рядом с юношей и уверенно, точно делал это множество раз, скользнул руками под коленями и вдоль лопаток, резко и безотлагательно притиснув обнажённое тело к себе. А после с усилием — не рассчитав, что юноша всё же крупнее и тяжелее обыкновенных сирен — поднялся вместе с ним, так и обомлев на месте, когда их лица оказались столь непозволительно близко друг к другу. На лике Шарля играла хитрость и томное предвкушение чего-то любопытного и смелого, его губы изящно растягивались в улыбке, а глаза неустанно горели интересом, скользя от губ по линии челюсти, по острому носу и останавливаясь в обворожённых очах. Макса потянуло уничтожить всё расстояние между их устами решительным рывком и вкусить сладость неизвестного. И, вероятно, тем самым лишиться всякого статуса неподвластного чарам капитана, несущего сиренам лишь смерть. Шарль был холодным и слегка дрожащим от прохлады, однако, оказавшись на руках Макса, холод быстро отпустил его кожу. Та была влажной и поблёскивающей в свете ясного звёздного неба и полумесяца луны. Максу пришлось судорожно выдохнуть и ощутить всю тяжесть собственного сердца, когда Шарль сам медленно приблизился и едва носом коснулся щеки Макса, проводя короткую линию и приближаясь к губам. Ферстаппен отстранился и с тревожной нежностью посмотрел на юношу, что улыбался слишком сладостно и томно, чтобы не испытать неистовый жар внизу живота. Переплетённые нерушимой связью страх и желание поцеловать Шарля отрезвили капитана, заставив выйти из оцепенения. Вскоре Макс приблизился к борту и бережно посадил сирену на планширь, задержав ладони на его плечах чуть дольше, скользнув пальцами по коже чуть интимнее. А взгляд полнился тоской грядущей разлуки, наступления которой капитан не то что не хотел — боялся. Лишь Шарль был неизменно воодушевлён и таинственно хитёр, отчего-то не торопясь покидать борт пленившего его корабля. — Ты свободен, можешь плыть, — напомнил Ферстаппен, вздрогнув, когда ладонь вдруг приблизилась к его лицу, а пальцы скользнули вдоль скулы. Однако он не отстранился и не остановил мягкий прикосновений, невольно теснясь к ним. — Ты избегаешь моего имени, почему? — вкрадчиво поинтересовался Шарль, сменив тон более тихим и глубоким, и не придал значения декларированию собственной свободы, — Это ведь первое, что заинтересовало тебя, Макс. Ничего не ответив, Макс лишь сходил с ума от вездесущих мурашек, порождённых невесомыми прикосновениями прохладных пальцев юноши. Сердце рвалось из груди, тираня грудную клетку и неведомым образом заставляя Макса стать ещё ближе к Шарлю. А ладонь тем временем полностью прижалась к щеке Ферстаппена, лаская и поглаживая. Отклик Макса в виде более смиренного лика и незримого теснения к коже Шарля поощрили юношу выпрямится и наклониться вперёд, стать ближе к Ферстаппену. — Произнеси его, — прошептали одни губы, но Макс услышал это томным гулом в ушах, пока кожа плавилась под пальцами, плавно перемещающимися со щеки на шею, — Позволь распробовать, как оно будет звучать из твоих уст. Шарль дышал в самые губы капитана, не оставляя ему выбора или пути отхода — ладонь огладила шею, скользнула дальше на загривок и слишком правильно вплелась в волосы, не оставляя Максу иного выбора, кроме как подчиняться. И упиваться тем, что выпадало на его душу. Дерзкая победная улыбка не сходила с губ Шарля, на половину сомкнувшего веки в томном ожидании, пока пальцы добрались до затылка Макса, оглаживая кожу и вкушая мягкость его податливых волос. Капитан чувствовал лишь, как земля уходит из-под ног, глаза туманит наваждение сладостного предвкушения, как горячее дыхание сменится устами на его губах. Внутри всё клокотало от желания получить юношу целиком — ничего подобного ранее он никогда не испытывал. А когда жаркий, удивительно ловкий язык Шарля скользнул по его нижней губе, Макс выдохнул, разомкнув уста, и нетерпеливо, теряя всякую связь с реальностью, прошептал: — Шарль… Казалось, Шарль испытал неимоверное удовольствие, услышав собственное имя, произнесённое капитаном человеческого судна на пике вожделения — ведь из горла вырвался тихий стон, а юноша безотлагательно вцепился пальцами в волосы Ферстаппена, пока язык резво преодолел пространство между раскрытых губ. Они слились в жарком поцелуе, расставаясь с неловкостью и напряжением. Макс не думал ни о чём, все мысли истлели под жаром великолепия Шарля, а в голове гудел только шум моря. Собственные ладони нерешительно коснулись шеи юноши, на что тот благостно промычал и усилил напор жадных губ, что терзали уста Ферстаппена с непередаваемой уверенностью и одурелостью. Ничего подобного в своей жизни Макс не знавал. Это было что-то нечеловеческое, зверское, но до одури приятное и лишающее души. Внутри царил покой и буря одномоментно, ибо Макс получил желанное, но это желанное распаляло всё его нутро бесконечным пламенем, вынуждая поддаваться поцелую с позорной покорностью. Не достойной того, кому должно убивать тех, с кем он блаженно предавался поцелую. Длинный, скользкий и доводящий до безумия, язык Шарля почти унижал достоинство Макса, что мычал с наслаждением, желая вкусить больше запретного, отдаться во власть этих губ, этих пальцев, давивших на затылок с заявлением о безотлагательности их поцелуя. Но больше всего он жаждал это обнажённое, бесконечно обольстительное тело. Капитан без стеснения и утайки осознавал, что вершит величайший грех. Что поцелуй с морским дьяволом омрачил душу, и его сердце пало столь низко, когда поощряло все порочные действия его языка озабоченным гулом. Кожу покалывало желанием, а пах совершенно болезненно и вожделенно сводило, будто Макс вот-вот умрёт, если они не сделают нечто гораздо более распутное и непростительное. Шарль полностью завладел его умом, завладел чувствами и мог в любой момент уничтожить — Макс понимал это и покорялся, жаждая большего. С трепетом и отчаянием надеясь, что Шарль позволит ему вкусить большего. А пока, его губы уже саднили от тех бессовестно горячих укусов, что приходились на них между страстным облизыванием и мягкими ласками. Стоны капитана, казалось, были чрезмерно откровенными и громкими и норовили разбудить команду. Но это было так не важно — всё было не важно, когда он задыхался от упоения вкушённых губ и сходил с ума от того, насколько нравилось ему это падение. Во рту осел привкус морской соли и нежности Шарля. Со временем Макс стал и сам более напористым и твёрдым, не позволяя себе быть полностью безвольным и ведомым наслаждением. Он жёстко прикусил губу, подобно самому юноше, и тот поощрил его ощутимой улыбкой и глухим раскатистым стоном. Этот звук был куда более пронзительным и губительным, чем любое пение этого бархатного голоса. Максу думалось, что он начал медленно рассыпаться, таять или вовсе исчезать под натиском того блаженства, которого он не сумел бы себе представить даже в мечтах. Ему было плевать, если он околдован, если это наваждение или иллюзия — пока он был внутри этого чувства, обволочен шёлком наслаждения и дивным пением неумолимых стонов Шарля — ему не нужно было иного. А Шарль, словно жаждая показать, что на этом его способности не ограничиваются, впустил язык Макса править в своём рту, чтобы в момент, когда капитан ощутил власть, обхватить его и посасывать с невиданным блаженством. Мгла залила морскую зелень бесовских очей. Но Макс этого не видел — его собственные были прикрыты в исступлении, а вот Шарль периодически наблюдал и упивался тем, насколько желанным был для Ферстаппена. С неприличным хлюпаньем, блаженно выдохнув, Шарль оторвался от влажных искусанных губ Макса и слишком лучезарно улыбнулся, когда Ферстаппен изобразил чудовищное огорчение и невольно потянулся за продолжением, за наслаждением. Шарль позволил ему легко коснуться своих уст — без пыла, без голой животной страсти, как было мгновением ранее. Это стало невинным завершением, смиряющим взбушевавшуюся бурю. Макс отстранился почти сразу, стоило понять, что Шарль не целует его с прежней озверелостью, а лишь мягко нежит и улыбается, вкушая своё превосходство, своё пленительное обаяние. — Шарль, чёрт возьми… — с придыханием прошептал Макс, стараясь унять тяжёлое дыхание и бушующее сердце. Их лбы соприкоснулись под жаждой Макса быть неразлучно ближе. Он увидел, что Шарль возбуждён не меньше его самого, и грешно помыслил, что, возможно, юноша не уйдёт, а подарит ему наслаждение, которого желали оба. Однако пальцы того чересчур нежно погладили кожу там, где секунду назад страстно сжимал пряди волос, Шарль потёрся лбом о Макса, поддаваясь нежности мгновения. Затем отстранился, заглядывая в потемневшие на грани яви и наваждения очи капитана, и выпутался из волос, дабы лёгкими, будоражащими кожу прикосновениями спуститься по руке и перехватить ладонь Ферстаппена. Макс не противился, лишь внимательно и выжидающе наблюдал, пока Шарль нежно не раскрыл его ладонь и не вложил в неё нечто твёрдое и холодное — ракушку. Капитан не заметил, когда тот успел сорвать её со своей шеи. Синие глаза застыли на маленьком украшении, коих он видывал сотни. Однако это было всё же особенным. Оно было бесценным. — Это поможет тебе отыскать меня. А мне — тебя, — тихонько объяснил Шарль, трепетно сжав ладонь Макса в кулак и накрыв двумя своими. Затем тепло его рук исчезло, а Макс только и успел углядеть, сколь ловко он перебросил ноги через перила и, одарив последним взглядом — в котором обещаний, казалось, было больше, чем в венчальном храме — спрыгнул в воду, растворившись в тумане и тьме водной глади. Макс схватился за планширь и, нагнувшись, с болью в сердце уставился на взволнованную воду, пытаясь отыскать алый хвост. Спустя миг он показался, легко взмахнул над поверхностью вод и исчез в глубине. Лишь тогда к Максу пришло осознание. Оно накатило на него тяжёлой волной разочарования и волнения, заставляя отшатнуться от перил и резко провести пальцами по губам, дабы удостовериться, что он действительно свершил это — поцеловал сирену и выжил. Жуть мелкими липкими поползновениями поползла под кожей капитана, заставляя предаться кошмару, ужасу. Он поцеловал Шарля. Вернее сказать, Шарль поцеловал его сам. Своей волей соблазнил и возбудил до крайности, но не убил — подарил жизнь. Макс не знал, что было страшнее: жить с извечным ожиданием неизвестного после поцелуя с морским дьяволом или жаждать вкусить его вновь. С тяжёлой душой, вернувшейся после ошеломления и грехопадения, капитан поплёлся в каюту, где был вынужден с неимоверно порочными мыслями и невероятно красивым именем на устах снимать напряжение, оставленное после поцелуя. А после всю ночь думать о встрече с Шарлем, крутя в руках ракушку и чувствуя некое тепло, единение с юношей, словно это было жестом куда более значим и весомым, нежели просто ориентир. Да и в любом случае, много ли сирен оставляли морякам средства, чтобы отыскать себя? Было ли в истории хоть раз такое, чтобы сирена возжелала встречи с моряком, а не утопила его при первой удобной возможности? Команда была в крайней степени ошеломлена, когда утром обнаружилось, что пленника нет на борту «Летучего голландца». Но Макс бесстрастно отмахнулся и рассказал дивную историю, мол, сирена набрался сил, усыпил его бдительность, а после напал и сбежал. Казалось, команда поверила своему капитану — да и не оставалось им более ничего. Вряд ли кто-то подумал бы, что давеча вечером капитан окончательно отдал своё сердце губителю с морских глубин. Это было немыслимо для того, кто положил жизнь на их истребление. Подобное не пришло бы в голову и самому Ферстаппену еще парой дней ранее. А вот перед королём пришлось оправдываться с большим энтузиазмом, заставляя убедиться в неподвластном могуществе их врага. Король был недоволен, но снисходителен к лучшему капитану своего флота. Макс умел льстить и умасливать, когда ему было нужно, потому он неистово клялся, что сделает всё возможное, дабы поймать краснохвостую нечисть. И всё же, он так и не сказал, что это был юноша. Он относился к этому знанию ревностно, не желая, чтобы кто-то ещё дивился тому, что первоначально открылось ему. — Немедленно готовьтесь к отплытию. В ближайшие дни поймайте нечисть и тут же лишите головы. С докладом можете не являться, покуда на руках у вас не будет плавника для моей коллекции, капитан Ферстаппен, — объявил угрюмо король и освободил Макса от своего присутствия. От короля он шёл без чувств, без ощущения своего долга перед народом и короной. Город радовался, готовился к празднику в честь бога моря. Всюду запускали синих воздушных змеев различных форм и размеров, развешивали гирлянды из флажков, а на главной площади взгромоздили длинный столб, от верхушки которого спускались разноцветные ленты. Всюду разворачивались ярмарки, приезжали торговцы, веселись дети, завязывая ленточки везде, куда они вязались. Даже на «голландце» появилось несколько, ведь Макс никогда не запрещал детям забираться на него под присмотром кого-то из команды. Пахло шоколадом и порохом — от готовящихся на вечер салютов. Местами уловим был аромат эля. Максу нравилось обычно находится в городе на различных фестивалях, но только не теперь, только ни когда ракушка на его груди, спрятанная под рубахой и форменным плащом, обжигала кожу и взывала к её истинному хозяину. Раньше Макс был ответственным и любил своё занятие — бороздить моря и охотиться на тех, на кого не способен более никто — таким образом быть полезным народу и королю. В душе всегда были тихая буря из эмоции и ажиотажа, пристрастия ко всему морскому, к тайнам глубин и просторам бескрайней глади. А теперь наступил полный штиль: ни желаний, ни чувств. Только одно маленькое волнение, вызываемое воспоминаниями о поцелуе, что случился пару дней назад и изменил жизнь Макса навсегда. Люди казались ненастоящими и слишком весёлыми на фоне тоски Ферстаппена. Все они были одинаковыми: скучными и блеклыми. А Шарль был особенным — ярким, интригующим, цепляющим раз и навсегда. Макс мечтал увидеть его вновь, однако он не мог позволить себе выдернуть команду из гуляний на фестивале и отдыха с семьями, потому судно стояло одинокое и умиротворённое, украшенное парой разноцветных шёлковых лент, и мирно покачивалось в спокойной воде. Оно ждало своего часа. Макс озаботился пополнением припасов: покупкой новых канатов, сетей, оружия и еды. Ему было несложно, да и мысли уходили от страданий в бесстрастие. Однако, когда он решил выйти в город, проветрить голову и почувствовать ещё хоть что-нибудь, кроме запаха рыбы от соседствующего с «голландцем» рыболовного судна, ему показалось, что в толпе он углядел знакомый блеск аквамаринов. Но на том месте, где он увидел зеленый блеск, более толпы веселящихся горожан не было ничего. Показалось, обезумел, одержим — подумал Макс и, вздохнув, пошёл к таверне, взять бутылку виски или хотя бы свежего пива, и позволить себе немного расслабиться. Однако, обходя толпу по краю площади, он вновь краем глаза уловил свет неземных очей своего сирены-юноши. Мгновенно взгляд Макса взметнулся туда — капитан был уверен, что увидел в самом дальнем конце площади ухмыляющийся лик Шарля. И ракушка прижгла кожу груди, словно крича, что это не иллюзия, не наваждение, это реальность. У капитана не было времени ни думать, ни медлить — он бросился туда, к Шарлю, пробираясь через толпу и дыша так загнанно, словно волк, вышедший на след своей добычи. Шарль не шевелился, наблюдал с неприкрытым интересом, как озверело Макс стремиться к нему, и не переставал ухмыляться. Казалось, никто больше не замечал морского света его чарующих глаз, и Шарль оставался совершенно невидимым в толпе. Но, когда Макс почти добрался до него, Шарль вдруг сорвался с места и резво пустился в противоположную сторону, по улице, ведущей к побережью. Людей там стало гораздо меньше, сквозь них уже не приходилось пробираться, как через чащобу терновых ветвей, да и Шарль выделялся куда больше в своём бежевом плаще, покрывающем всё тело, словно он заблудший странник или отшельник. Юноша вёл некую игру, отдаляясь от Макса ровно настолько, насколько тот становился к нему близок, и время от времени оглядывался, завлекая капитана лукавым взором, дабы не отставал. Макс и не думал. Он одержимо следовал, преодолевая улицу однотипных, но очень милых домиков из белого кирпича с двускатными крышами, устланными бежевыми керамической черепицей. Очень быстро и задорно ускользал Шарль от погони, и вскоре привёл Макса к улочке, ведущей к небольшому причалу, где обычно в летнюю жару гуляли и купались горожане. Он ловко завернул туда, словно точно знал, куда идти, и скрылся за рядом домов — Макс быстрым шагом бросился за ним, предвкушая, что вот-вот поймает. Но стоило завернуть следом, в надежде увидеть пустой переулок и грациозно манящего Шарля — юноша словно исчез. Улочка была пустой — ни людей, ни гула ярмарок, ни Шарля. Ферстаппен резво добрался до причала — одинокой пристани, у которой редко, но порой стаяли лодочки горожан — однако достиг лишь понимания, что Шарль бесстыдно выскользнул из его рук. На воде шла лёгкая рябь и расходились круги волн, доказывающие, что ещё совсем недавно туда погрузился Шарль. Макс вздохнул с тяжестью и печалью. Он возненавидел чувство, которое своей выходкой привил ему Шарль — ощущение бессилия пред его очарованием, чувство одураченности этой игрой, негласным зовом. Однако это же и распаляло в нём неистовое восхищение коварным юношей. Одна мысль укоренилась намертво — Шарль был здесь, совсем рядом, звал и явно ожидал его. Ракушка запульсировала, заводя сердце, и капитан принял отчаянное решение отправиться вслед за сиреной. Однако «голландцем» он управлять в одиночку не сумел бы, поэтому, вмиг добравшись до гавани, он перерезал тросы, удерживающие одну из шлюпок подле материнского борта корабля, и небрежно забрался в неё. С ненавистным безумием Ферстаппен оттолкнулся от причала и начал грести в открытое море: не думая об опасностях и не придав значения глупости своего поведения. Он буквально шёл в лапы смерти — к сирене, что утопит его, не глядя. Шарль, особенно учитывая его крупный размер и силу, мог с лёгкостью потопить всю его лодку целиком, не приложив и половины усилий. Оттого плыть в одиночку, будучи безоружным и беззащитным — чудовищная смелость. И величайшее безумство. Вёсла очень быстро натёрли ладони, не привыкшие к столь озверелой гребле, но Макс решительно продолжал, всё больше отдаляясь от города, от суши и безопасности. Гул карнавального пения и плясок стихал в угоду мирному шуму волн и скрипу дерева. Воздух становился прохладным, дул свежий солёный ветер, приободряющий и внушающий уверенности, а на небосклон выходили звёзды — смеркалось. Для любого моряка опаснее открытого моря было только ночное открытое море, ведь тогда сирены были неистовы и губили жизни почти незримо. Макс Ферстаппен давно признал, что его одержимость стала зависимостью, он сделался безумным — потому ему было плевать на опасность и на возможность погибнуть. Если перед этим он увидит Шарля, сумеет вкусить прелести его умелых губ — это смерть не будет горькой. — Шарль… — крикнул Макс, и ракушка вновь начала греть его сердце. Вызволив её испод одежды, он сжал ракушку между пальцев и ощутил, что та действительно стала теплее. Надежда вспыхнула в груди, капитан вновь, но уже тише и увереннее прокричал: — Шарль, я знаю, ты где-то поблизости… Не так далеко послышался всплеск — Макс обернулся, но увидел лишь лёгкое волнение воды. Теперь он точно знал, Шарль был невероятно близко. Вызволив вёсла из уключин, Ферстаппен сложил их вдоль борта и стал осматриваться: вглядывался в любой шорох поверх воды, вслушивался в любой шум, откликался на любую вибрацию, что ощутит его сердце. К счастью, долго ему ждать не пришлось — не он один был одержим встречей. Слева от лодки послышался очередной тихий всплеск, привлёкший внимание Макса, и сердце капитана растаяло, отбивая размеренный, приятный бой. Из воды по плечи показался Шарль, озаряя моряка мягкой улыбкой. Он сразу приблизился к лодке и сложил руки на самом краю, почти любовно осматривая капитана. — Приятно слышать, как ты зовёшь меня по имени, капитан, — проворковал Шарль, шире растягивая довольные уста. Макс затаил дыхание, упиваясь вновь увиденным обликом Шарля во всей его морской красе: мокрые завитки волос — пышные, несмотря на влажность, увитые красивыми бусинами жемчугов и морских цветов — яркие пылающие глаза, манящие глядеть в них всю жизнь, влажная блестящая кожа, покрытая капельками солёных вод. Макс готов был глядеть вечно, пока его сердце совершенно отказывалось верить, что некогда он собирался причинить этому превосходству смерть. — Я ждал… встречи, — неловко вымолвил Макс, стушевавшись сразу, как выдал такую откровенность. Но Шарль озарился мягким удовольствием на лице и прижался щекой к рукам, продолжая разглядывать одухотворённый лик капитана. — Я тоже, — прошептал он и его голос эхом отозвался в пылающем сердце Ферстаппена, — Так куда приятнее, чем находясь в неволе. Макс с сожалением выдохнул, но ничего не ответил, только протянул руку, желая коснуться юноши. А Шарль не шелохнулся, заострив внимание на робко приближающихся пальцах и с трепетом ожидая, когда они достигнут цели. Сперва Макс скользнул вдоль лба, задевая мокрые прядки и стараясь убрать их, а после согнул, и костяшками обвёл скулу. Как же нежно промычал юноша, прикрыв глаза — Макс обомлел. Кожа сирены была прохладной, но не ледяной, усыпанной жемчужинами капель и чуть скользкой. Макс упивался приятным покалыванием мучительного предвкушения по всему телу и страстно хотел наклониться для поцелуя — даже если не в губы, то хотя бы в щёку или лоб. Однако он не решался, понимая, что лодка накренится из-за смещения веса. Потому продолжил странствовать пальцами по доступным участкам тела и уже огладил ладонью предплечья Шарля, плавно перебираясь на плечо. Вдруг юноша распахнул глаза и со смертельным азартом уставился на завороженного капитана, явно затеяв некую шалость. Уста на миг дрогнули в ухмылке, и он оторвал щёку от рук, а после, невесомо поцеловав тыльную сторону ладони Макса, отскочил от шлюпки и погрузился в воду. Та капризно качнулась и отплыла в сторону, а Ферстаппен, схватившись за борта, испуганно глядел на удаляющийся под воду хвост. На мгновение стало пустынно и тихо, как в чистилище. Над водой пополз полупрозрачный туман, а Макс, не думая о нём ни капли, лишь ощущал глубокое разочарование. Вдруг лодка дрогнула — нечто крупное задело дно. Макс знал, что это был Шарль, и на секунду в голове мелькнула мысль — тот намеривается затопить его шлюпку и уволочь капитана на дно. Однако почти сразу же он вновь показался из-за борта, уже ближе к корме, неловко обхватив его пальцами, и украдкой глядел на Макса. Ферстаппен не успел подумать, не успел даже сообразить, ведь Шарль выпрыгнул из воды, ловко переваливаясь через борт лодки. Та обширно качнулась под весом массивного тела, Ферстаппен едва не потерял равновесие и не свалился в воду, глядя на происходящее с ошеломлённым восторгом. Сидя на срединной перекладине, от массивных покачиваний он всё же свалился назад, на днище лодки и оказался в довольно неловкой позиции — лёжа и продолжая цепляться за борта. А Шарль, не успел его хвост обсохнуть, тут же преобразился в человеческий облик — утончённый, прелестный и всё столь же смущающее обнажённый. Он сидел на самой корме, свесив ноги, подобно тому, как висел до того его хвост, и хищно глядел на потерявшегося в обилии чувств Макса. Под напором изумления и вспыхнувшего вновь желания он даже не подумал подниматься — только смотрел в зелёные бездны и с удовольствием терялся в них. Когда Лодка перестала качаться и стала относительно умиротворённо стоять на воде, оттесняемая лишь слабым течением, Шарль поднялся и с решительной грацией, на сколько та была возможна в неустойчивых обстоятельствах, направился к Максу. У капитана перехватило дыхание. Шарль передвигался ужасно умело — он ловко переступил перекладину-скамью, оказываясь перед Максом, что мгновенно завозился, пытаясь выкарабкаться из своего положения. Однако жёстко опущенная на его колено ладонь пригвоздила его к месту. На брюках под пальцами сирены тут же расплылось мокрое пятно, и вторая рука того последовала примеру первой. Макс замер, украдкой глядя на уверенные движения Шарля, не в силах не любоваться тем, как горячо всё тело юноши оплели струйки стекающей воды. А ладони тем временем скользнули выше, заставляя Макса натянуться, подобно струне, и ощутить, как влага сопровождает каждое прикосновение к его бёдрам. Жёстко и властно, Шарль надавил на внутреннюю часть бёдер, ближе к коленям, разводя ноги Макса в стороны и смотря на него с греховным удовольствием. Капитану хотелось малодушно задрожать от жара в паху и предвкушения, охватившего сердце, однако он не двигался, подчиняясь Шарлю, ожидая его хода. А тот не медлил — опустился на колени перед перекладиной, на которой ранее сидел Макс и продолжил любовно и нежно оглаживать его бёдра, поднимаясь выше по внутренней стороне и ловя тихие вздохи. Затем он наклонился и легко прикоснулся губами, что ощущалось ожогом даже через ткань брюк. Украдкой он бросил взгляд на Макса и улыбнулся — насколько же сосредоточен и потерян он был одновременно. Брови поднялись в жесте беспомощности, глаза горели, ожидая продолжения, а губы разомкнулись, вздохами удовольствия моля большего. Он был полностью во власти Шарля — и юноша гордился этим. И руки его тем временем поднялись совсем высоко, вынуждая Макса всё же дрогнуть, стоило почувствовать влагу не на бёдрах, а в паху — влагу с нежных ладоней коварного юноши. Ферстаппен выдохнул чуть громче обычного. — Всё же давно у тебя никого не было, капитан, — протянул Шарль бархатом томного голоса и вновь поцеловал внутреннюю сторону бедра. Пальцы стиснули деревянные борта лодки, пока Макс, не доверяя собственным глазам, с упоением наблюдал за Шарлем между его ног. Тот видел, с какой мукой капитан оглядывает его и точно знал — мука была приятной. Невероятно приятной. Наклонившись чуть сильнее, он запечатал след от губ совсем близко к пылающему паху Макса, вынудив того невольно запрокинуть голову назад. — Давно… — повторил он зачем-то и поднял голову, когда Шарль вдруг лишил его всех тёплых влажных прикосновений. Однако он и не думал отстраняться — наоборот, он ступил коленом на перекладину, вырастая над Максом со всем своим неотразимым страстным величием и затем навис над ним, уперевшись рукой о другую скамью, что была возле головы Макса. Их лица стали желанно близки, отчего Шарль жадно облизнулся. Он не стремился разрушить расстояние между ними, он вкрадчиво глядел в большие глаза и обдумывал что-то, пока Макс, не теряя возможности, скользнул обеими ладонями на стройную талию и с наслаждением огладил. Шарль был тёплым, мокрым, но невероятно мягким наощупь. Его кожа была создана, чтобы её касались, чтобы ею наслаждались. Идеальная, гладкая, без изъянов, с россыпью приятных родинок и нежного смуглого оттенка. Макс лишился последних крупиц чести, если таковые оставались, когда вкусил это прикосновение. — Наш народ считает тебя бедствием, — таинственно начал Шарль и провёл носом по виску капитана, — Тем, кто вправду станет погибелью нашего народа, ведь ты неподвластен чарам. Тебя не завлечь в пучину. Однако где же твоя хвалённая стойкость? Ты безумно очарован мной, а я ещё даже не пел для тебя. Макс попытался зацепить губы Шарля, пока тот был так близко, но умудрился лишь мазнуть по ним — юноша слегка отстранился, дразня и желая продолжить разговора. Тогда Макс улыбнулся и решил сыграть в эту игру. — Но ты околдовал меня. Я слышал твою песню на судне, когда впервые увидел в проклятых водах. Руки поползли выше, к лопаткам Шарля, вынуждая того прогнуться и с наслаждением ахнуть. — Я лишь распевался, — возразил юноша с лукавой ухмылкой, — Чтобы заворожить, нужно вложить в песнь чары. И спеть одной конкретной душе, оттого нас всегда так много. Одна песнь — одна жизнь. Макс с пониманием промычал и вновь подался вперёд, желая вкусить манящих губ, но вновь Шарль не позволил ему, с упоенной улыбкой отстранившись. Непонимание и разочарование отразилось в пленённом взгляде капитана, и тогда Шарль сжалился, подарив недолгий, но чувственный поцелуй. Лишь касание губ — но и оно неимоверно жестоко отозвалось в паху Макса, вынуждая вернуть руки на талию юноши и сжать кожу до красна. — Ты споёшь мне, Шарль? — озабоченно поинтересовался Макс, наслаждаясь привкусом, застывшим на губах. — Мне не нужно больше очаровывать тебя, — ответил Шарль и второй рукой, что не была у головы Ферстаппена, начал щепетильно спускаться по его груди, обёрнутой в плащ, вниз, к животу. Макс громко выдохнул, опалив уста сирены, и понял, что тот хочет сделать. Внутри всё заклокотало и заполыхало, отзываясь одобрительным взглядом и дрожью в ногах. Капитан был донельзя перевозбуждён и нуждался в Шарле, в прикосновениях и поцелуях, которыми тот дразнил его, словно ребёнка. В таком виде, потерянный и жаждущий, он старался поддержать никому не нужную беседу. — Мне всё равно приятен твой голос. Мне нравится слушать его, — с трудом выдавил Макс шёпотом, начиная неосознанно давить на поясницу юноши, дабы притеснить к себе. — В таком случае — обязательно. Шарль провёл языком по губам Макса, вынуждая его покорно разомкнуть их, а после захватил зубами нижнюю, жестоко лаская её и глядя с вызовом в чуткие синие глаза. Капитан надавил ладонями на спину Шарля сильнее, но тот не поддавался, продолжая терзать его губу и сладко постанывать от наслаждения. А Максу хотелось большего — ему было необходимо больше. И длинные, почти невесомые пальцы сирены, добравшиеся до кромки его брюк, совершенно сводили с ума охваченного туманом Ферстаппена, заставляя позабыть обо всём на свете — о позе, что он ранее считал неудобной, о городе, который был хоть и далеко, но подумай кто взглянуть чуть повнимательнее, может, и разглядел бы непристойное занятие капитана «Летучего голландца». И о собственных первородных принципах. Хотя о них, вероятно, он забыл уже давно. Однако и отголоски периодами отзывались в помутнённом рассудке, вызывая жажду познать тайну моря, тайну сирен и одного конкретного юноши с алым золочёным хвостом. На пограничье безумия и греха едва теснился очень важный вопрос, мучавший Макса последние дни. Когда ловкие пальцы начали оглаживать возбуждение Макса через брюки и в слепую нащупывать пуговку, чтобы расстегнуть их, эта загадка особенно трепетно завладела остатками любопытства. — Зачем ты это делаешь? — томно спросил Макс, разорвав нечестный поцелуй. Он не уточнял что именно из всего обилия занятий Шарля он имел в виду, но, кажется, тот сразу понял о чём он. И юноша замолк на время, изучаемый внимательными блестящими глазами, от предвкушения ставшими чуть шире. Но вопреки предположению Макса, тот не смутился. Его тело податливо выгнулось, согреваемое большими горячими ладонями, а пальцы наощупь подцепили пуговку на брюках, вызволяя из петли. Голос понизился, запел таинственной, но безмерно чистой и пронзительной мелодией, показавшейся Максу отражением честности и проявлением искренности: — У сирен тоже есть свои желания… И чувства, — на последнем слове его голос перешёл на менее твёрдый шёпот, словно выдавая сокровенную тайну. Воодушевление, прилив и шторм — Макса накрыло удивительным ярким чувством, будто на небе взошло солнце и на душе стало тепло, ясно. Слова пронзили его до самой души, заставляя кровь кипеть и желание давить с новой силой. Теперь Макс не был робок — он резко подался вперёд, захватывая губы Шарля и позволяя рукам блуждать по его спине. Капитану показалось, на гладкой подсохшей коже он ощутил мурашки. Хотя более всего сейчас его волновал язык, ворвавшийся между губ с безотлагательной настойчивостью, что в прошлый раз доводил его до безумия. Шарль включился в поцелуй с охотой, не давая Максу спуску в силе и ожесточённости танца их уст. Капитан таял, полностью отдавая всю свою суть этому поцелую. Всё потеряло значение — король, судно, сирены. Для него существовал лишь Шарль. Идеальное воплощение греха, стати и красоты, воплощение утончённой маскулинности и неземной красоты. Его мечта, его страсть. Они целовались долго и жадно, покуда Шарль не отстранился, нежно осматривая раскрасневшийся лик. Рука так и застыла у расстёгнутой пуговицы, продолжая дразнить, но не давать достаточного удовлетворения. Пожалуй, Шарль слишком явно выдавал своё удовольствие от любования изнеженным Максом. Его тихие стоны прельстили слух, когда Шарль решил надавить на чувствительный пах, а истомлённые прикрытые глаза — заставляли чувствовать себя всемогущим. Юноша и сам был полон порочного желания, но, к сожалению Макса, оказался падок на прелюдии и бескрайнее растягивание удовольствия — чтобы получить всё блаженство до последней капли. — Всё же я был прав, посчитав любую сирену бесполезной в борьбе с тобой. Тебе нужно нечто иное. Совсем иное. И затем я вызвался погубить грозу нашего народа сам, — в самые губы прошептал Шарль, едва приникнув к ним. Макс замычал, упиваясь вновь установившимся слиянием их губ и лишь слегка вскинул брови в недоумении. Ему было тяжело думать, тяжело оценивать и даже говорить, когда юркие пальцы то и дело норовили нырнуть в брюки и обласкать его возбуждение. — Ты оказался таким же, как и я. Отличным от прочих мужей. Обольстить и подчинить тебя оказалось донельзя легко, — плавно продолжил Шарль, мурлыча от довольства и триумфа, пока из груди капитана вырвался унизительный вздох наслаждения. Решив помучить Ферстаппена ещё немного, он распахнул его плащ и оттянул ворот рубахи, убирая руку от самого чувствительного места на его теле. В последний раз вкусив мягкости пухлых истерзанных губ, Шарль резво спустился ниже, целуя под адамовым яблоком — Макс закинул голову назад, перескакивая одной рукой со спины прямо во влажные пряди юноши — затем горячие прикосновения посыпались на открытый участок груди. — Ты великолепен… — пробормотал в плену наваждения Макс, стискивая вьющиеся пряди меж пальцев. Шарль провёл языком вверх по груди Макса и впился в нежную кожу у основания шеи, лелея её жестоко и грубо. Он был вовлечён с упоением, готовый дарить ласку хоть всю ночь, а затем позволить Максу даровать её ему в ответ. Это стало бы незабываемым, превосходным, неповторимым для них обоих. И оба желали отдаться этому течению, чтобы вместе утонуть друг в друге. Тем не менее, что-то таинственное отвлекло Шарля, вынудило вздрогнуть и чертыхнуться, взметнув взгляд, казалось бы, в туманную пустоту за боротом лодки. Ферстаппен был слишком глубоко погружён в негу, чтобы так скоро прийти в себя и понять, в чём дело. Однако стремительно ускользающее испод его дланей тепло и исчезающий запах моря, соли и возбуждения, исходящий от Шарля, заставили его взволноваться. Зелёные аквамарины блеснули в последний раз, даруя некое загадочное обещание. Макс отчаянно подался вперёд, стараясь догнать тепло, прикосновения Шарля. Но попытка была провальной — юноша поднялся на ноги и, улыбнувшись своему капитану, уверенно нырнул в воду, вновь растворяясь в тишине морской пучины. Макс был совершенно потерян и чувствовал себя брошенным, беззащитным. Он готовился вот-вот испытать величайшее в своей жизни наслаждение, а в итоге лежал в лодке, растрёпанный и распалённый. Судорожно осмотревшись, сквозь лёгкую дымку тумана он разглядел желтоватое пятно света, из которого позже выросла лодка с висящей на носу керосиновой лампой. Внутри, лениво двигая веслом, сидел пожилой мужчина и, судя по всему, направлялся к Максу. А ему было всё равно — пальцы беспокойно вцепились в ракушку, но та была холодна и безжизненна. Шарль уплыл и, очевидно, он больше не вернётся. По крайней мере, не сегодня. Так, медленно и измученно к Максу подплыла рыбацкая лодка. Какой-то горожанин засиделся за удочкой в открытом море у южного мыса и теперь торопился в город, нарушив то, что для Макса стало почти священным. Капитан сел на скамью, с которой свалился, и поправил за ворот свою рубаху, делаясь холодным и угрюмым. — Капитан Макс? Я уж думал кто-то с управлением не справился и его унесло от города, — забавляясь, начал рыбак, мужчина средних лет. Но Максу было вовсе не весело. Снаружи он был спокоен, но внутри него пламя желания превратилось в первородный неистовый гнев. Рыбаку повезло, что он не решился более беседовать с Ферстаппеном, а спокойно пожелал ему удачи и двинулся своей дорогой, оставляя неудовлетворённого, злобного и в крайней степени одержимого капитана в тишине и одиночестве. С лёгкой надеждой, что Шарль ещё вернётся. Но этого так и не произошло.

***

История была печально несведущей в таком обсуждаемом вопросе, как поцелуй сирены. Не было ни свидетельств, ни рукописей, ни даже шутливых стишков, описывающих то, что ожидает мужчину, коснувшегося смертоносных губ. Однако легенды слагались порой жуткие и немыслимо страшные — и их было море. Почти все они сводились к печальному исходу для несчастного моряка. Хотя, были и те, что убеждали в обратном: мол, если сирена подарила свой поцелуй и не убила, значит она даровала бессмертие и вечную молодость. Большая часть сказаний превозносили поцелуй, как символ неизбежности смерти, утверждая — на губах сирены яд. Вкушённый мужчиной, он непременно погубит его душу и изведёт тело, пока сам он не захлебнётся в собственной крови. Другие рассказывали, что так дьяволица лишает воли избирать и любить других женщин, кроме неё одной, отчего моряк, следуя зову сердца, пойдёт на дно вслед за ней. Самыми излюбленными в народе стали безмерно жуткие мнения, будто от поцелуя сирены мужчина обернётся подобным ей — вместо ног вырастет огромный хвост, а сердце наполнит жестокость и жажда крови. Или же просто обретёт способность дышать в любых морях, ибо легенда гласит: сирена собственной волей дарует ему частичку своих сил, и потому будет век ждать моряка, питая чувства иные от тех, что касаются всех прочих людей. Вероятно, людям был свойственен романтизм даже касаемо самым кровавых вещей. Однако многие верили — желая отыскать хоть крупицу света во мраке жестокости: раз чудовище не убило, значит оно выбрало для чего-то непостижимого. Максу, как единственному живому представителю подобных любопытных обстоятельств, стоило бы больше волноваться о последствиях, что могут настигнуть его душу. Он не верил в те легенды, о которых судачили в городе, и которых страшились матросы. Он считал это несбыточной чушью, выдуманной сплетниками и плутами, чтобы развлекать народ. Хотя отрицать изменения, копошащиеся в глубине его души, он не мог. Ещё после первого поцелуя на борту «Летучего голландца» он ощутил себя ближе к нему, ближе к морю. Лишь потому, что его тяга и жажда познать тайны глубин, возросла и стала непомерно тяжёлой, безумной. В большей степени это касалось желания вновь встретить зеленоглазого дьявола и испробовать его вкуса. Теперь же, раззадоренный и искушённый страстью, охватившей обоих в лодке у побережья, он ощущал в сердце гул моря. Словно волны бились внутри, словно глубина звала и манила его сладким шёпотом, а где-то там, по ту сторону водной глади, его ждал Шарль. У каждого моряка есть трепетное единство с морем, не подвластное пониманию простого люда. И Макс много лет жил с этим ощущением и любил его. Но после последний встречи всё изменилось — любимое чувство окрепло, заполонило его целиком, заставляя слышать море, желать его. И более всего вожделеть его обитателя, бессовестно играющего сердцем и изводящим капитана похотью. «Летучий голландец» отправился в путь вечером следующего дня. Капитан заблаговременно подготовил всё, что было нужно для похода — хотя и знал, что это им это более не пригодится. Он, собственно, и не имел понятия, куда и зачем они плывут, какие цели теперь он выставит пред командой и чего будет ожидать в качестве результатов. В любом случае, не задалось в этом плаванье всё уже с самого начала. Матросы были не готовы и не хотели выходить в очередной поход так скоро — Ферстаппену пришлось пригрозить королём и его приказами — и к тому же погода воспротивилась, словно сами духи моря запрещали покидать гавань. Ещё утром полил непроглядный ливень, а над Оран-Муиром нависла зловещая гремящая туча. Она же накрыла и море. Макс был непреклонен. Даже когда корабль дрожал под гнётом штормовых гроз, то и дело встречающих их на пути, он непоколебимо отдавал приказы идти дальше, к проклятой гавани, к жизненно необходимому юноше, так и не приплывшему более на встречу. Ракушка то и дело пряталась в ладони капитана, который с замиранием сердца ожидал любых сигналов, обнадёживших близостью к Шарлю. Команда затаила тихое смятение и недовольство потерявшем голову Максом, но всё равно беспрекословно исполняла все его поручения. А ощущение, что в этот раз они действительно плывут в лапы смерти, не отступало ни на шаг. Но всё это было вторичным шумом, отвлекающим Ферстаппена от его безумства, от зависимости, ставшей двигателем всех его действий. Макс же хотел утонуть в ней с головой, желательно, чтобы подле него в этот миг Шарль с усладой даровал звучание своего голоса. Тем не менее, корабль давно уж сбился с курса. Штормы и огромные волны, убаюкивающие «голландца» в колыбели смерти, уносили его с курса, заводя в совершенно неизведанные, потерянные места. И никто так и не распознал, что волны не просто бились о корабль и швыряли его из стороны в сторону — они направляли его туда, где он должен был оказаться. Там, где туман робкими змеями заполз на палубу, окутывая матросов и смешиваясь с общей обстановкой туч и гроз. Где не слышались крики птиц, звон течения и шорох ветров. Где царил тлен и затхлый запах водорослей и погибели. Ракушка стала тёплой и словно ожила, вызывая в душе капитана ощущение родства, достижения цели — Шарль был близко. В глазах Макса вспыхнул огонь, выдающий поглотившее его нетерпение. Команда была готова, когда отовсюду стали слышаться различные эхо песен, негромкий, но чувственных, пронзающих слух и сердце. Но не капитана Ферстаппена. Он, напряжённый до чёртиков, стоял на квартердеке, крепко удерживая штурвал, и с озверелым трепетом ждал, когда появиться его сирена. Душа взывала к нему через маленькую ракушку, в которой, в отличие от всех прочих, жемчужина была особенной — чёрной. Невиданной, бесценной. Макс никому её не показывал, тая от всего мира, как личное неприкосновенное сокровище, а та жгла грудь жаром приближения к её обладателю. И, словно Шарль услышал волю души капитана, он явил себя паточной мелодией, закрадывающейся в уши Ферстаппена всеобъемлющим удовольствием. Макс не сумел углядеть его в густом напряжённом тумане, однако чувствовал каждой частичкой тела, ощущал внутри и снаружи — на коже, на губах, как воспоминания о самых сладких поцелуях в его жизни; запахом соли и водорослей в носу и вуалью бархатного голоса в тиши мыслей. Он был для Макса всюду — но в то же время его не было нигде. И капитана не было больше с его командой — он погрузился в самую глубь марева. За тем он и плыл сюда: отдаться во власть Шарля и отчаянно молиться, чтобы тот позволил блаженству коснуться их вновь. Оттого он не сопротивлялся ни на миг — покорно впустил в сердце звук приятного голоса и таял: песнь Шарля убаюкивала, но и будоражила его, пока за завесой наваждения всё рушилось. Экипаж, ожесточённо ведущий сражение против разъярённых сирен, начал терпеть ужасное поражение. Корабль качался из стороны в сторону, издавая жалобные стенания и вой скрипящих досок. Волны переменились чем-то более грубым и твёрдым, что наносило жестокие удары по бортам «голландца» со всех сторон. Кто-то крикнул с ледяным ужасом «пробоина», но и это не привлекло внимания капитана. Он слышал, он всё понимал, однако выбрал погрузится в ласкающую мелодию, нежели думать о истине, что его собственный корабль может пойти на дно. И сердце его было мирным и изнеженным, как никогда прежде. Песнь стихла и выпустила Макса из объятий грёз тогда, когда вокруг наступил безнадёжный крах: сирены утаскивали матросов, не зрячих из-за тумана и потерянных в отсутствии главнокомандующего, корабль осел, наполняемый холодной морской водой через несколько пробоин, а вопль дьяволиц был оглушительным, свирепым и крайне далёким от тех зачаровывающих мелодий, коими они славились. На миг Макс пришёл в себя и ужаснулся тому, что случилось с его кораблём и командой. Матросы кричали, угнетённые кошмаром, обрушившимся на их жизни в обители тумана и смерти. Капитан беспомощно осматривал палубу перед собой и горько, отчаянно понимал — в том была всецело его вина. Его заманили, околдовали и сделали рабом собственных чувств, дабы на пике одержимости он собственноручно привёл своё судно к вратам смерти. Макс блестяще выполнил отведённую роль, лишив надежды каждого, кто верил в его несокрушимость, и погубив всё, что он когда-то любил. — Капитан, что нам делать? Надо спускаться к шлюпкам и пытаться уплывать отсюда! — Капитан, не стойте, отдавайте приказ! Нам нужно уходить! — Сделайте уже что-нибудь, капитан Макс! Оставшиеся матросы, каждый из которых был лично отобран Ферстаппен с гордым обещанием хранить их жизни подобно вечному пламени надежды; каждый из которых был ценнее и надёжнее целой армии, пытались докричаться до него в последней отчаянной попытке спастись. А он знал, что все они — мертвецы. И он, обманутый собственной зависимостью в чудовище, вероятно, окажется с ними на равных. Резкий толчок содрогнул изувеченный корабль, некогда прославленный самым быстроходным и самым победоносным в королевском флоте — тот налетел на риф. Макс едва не лишился равновесия, повалился на штурвал и едва устоял на ногах. Однако крики и шум свидетельствовали — кто-то с воплями полетел за борт, в лапы морских дьяволиц. Сердце капитана сжалось и кровь полилась из него горячей жгучей струёй. Даже ракушка, ставшая совсем раскалённой и пульсирующей, не унимала горести понесённой потери. Осознание своей собственной глупости и слабости пронзило, добивая окончательно, больное сердце. Ему было невыносимо наблюдать гибель достойнейших людей, не заслуживающих того, что с ними сотворил их капитан. Ком в горле душил, стоило узреть, как осел корабль, испещренный пробоинами. Отныне Макс не мог позволить себе спастись. Надежда, уничтожившая сама себя — таковым предстанет Ферстаппен в истории своего времени. Он не считал себя достойным спасения. Мысль пришла к нему сама собой, очевидная и единственно верная. В память о том благородном капитане, коим он был всю свою жизнь до встречи с краснохвостым сиреной — он примет на себя судьбу своего судна. — Берите шлюпки, соберите всё оружие и уплывайте! Всеми силами старайтесь спастись! — громогласно провозгласил Макс единицам тех, кто остался жив в этом хаосе. — Мы без вас никуда, капитан! — возражали матросы. Но Макс не собирался менять своего решения, принятого с болью и стыдом. Он улыбнулся команде и отдал им честь, когда бесстрашно взобрался на планширь в кормовой части палубы. Перила стали неустойчивыми, шатающимися, но Макс умело стоял, держась за тросы. Казалось, команда недоумевала его поступку. — Это приказ, матросы. Сражаться бок о бок с вами было для меня честью! — не умаляя улыбки на дрожащих губах вымолвил капитан и пальцы на тросах разжались. Его тело безвольно пустилось вниз, и ему было совершено всё равно — разбиться о рифы или утонуть в пучине царствия сирен. Падение казалось вечным, но бесконечно лёгким, без страха и сомнения. Улыбка стала смиреннее и шире, а глаза закрылись под грузом предвкушения конца. Затем на спину пришёлся мощный удар, мгновенно лишивший Макса сознания. Море тут же вознамерилось забрать своё и стремительно потянуло обмякшее тело вглубь, во тьму и холод. Сирены, бушующие вокруг всего корабля, на мгновение замерли, почувствовав беспокойство в водах. Но стоило увидеть, кого поглотило море, они неистово бросились к долгожданному капитану, дабы растерзать и утащить его в самые далёкие глубины, где от его кровавого бесчинства над сиренами останется лишь красивая легенда. Однако одна конкретная сирена оказалась в разы быстрее и отчаяннее прочих, добравшись до Ферстаппена вперёд всех. Нежные, хорошо знакомые руки коснулись лица Макса, огладив охладевшие в здешних водах щёки, а зелёные глаза с едва скрываемым беспокойством пробежали по телу. Другие сирены замедлились, а после и вовсе в страхе расплылись в разные стороны, когда Шарль грозно зашипел на них и претенциозно обхватил тонущее тело, громко и свирепо заявляя каждой из них — этот человек принадлежит ему. Никто не смел противиться, потому Шарль, крепко держа Макса в объятиях, ловко поплыл к поверхности, покуда они не добрались до воздуха. — Что же ты творишь, капитан, — с долей волнения пробормотал Шарль и вновь легонько огладил щёку человека. Макс не пришёл в сознание, не сделал вдоха, но жизнь теплилась в нём — Шарль знал, он чувствовал мирное биение тёплого сердца. Макс лежал на воде, придерживаемый юношей, и, озадачивая того, не шевелился. Тоскливые прохладные уста сирены уткнулись в уголок губ Ферстаппена, затем накрыв их целиком: недвижимо, с желанием согреть и возвратить к яви. После чего он вновь ушёл вместе с капитаном под воду, решительно удаляясь от корабля. Пока остатки матросов не заметили их.

***

Макс пришёл в себя, оказавшись в совершенно неведомом месте и пробыв в забвении неведомо сколько времени. Не столь далеко гнездовались чайки, судя по неистовым воплям, что и разбудили Макса, а под пальцами явно ощущался теплый сухой песок. Над головой простиралось ясное синее небо, перетекающее местами в оранжевую охру, и убаюкивающе шуршали накатывающиеся волны. Ферстаппен понимал, что оказался на берегу, однако никак не мог вспомнить, как на него попал. Вспышками его накрыли картинки хаоса, воцарившегося на «голландце» в последние мгновения его жизни, нападения сирен, сладкая песнь Шарля и столкновение с рифом. А затем он вспомнил и свой прыжок, после которого, на самом деле, не рассчитывал более размыкать глаз. Поднявшись и расслабленно присев, он лениво осмотрелся, чувствуя в душе тотальную пустоту. Вокруг было много песка — чистого, белого, иногда разрезаемого камнями, как, например, тем, что оказался совсем неподалёку от Макса и хранил на себе его плащ. Капитан даже не удивился, лишь продолжил скользить взглядом по окрестностям: позади него, за продолжительной полосой песка, начинались каменистые шпили и скалы, с проталинами высоких узких пещер. Впереди — водная гладь и мелкие очертания нескольких небольших островков неподалёку. В целом капитан находился на огромном, необъятном взглядом пляже, где местами лежали массивные валуны с гнездами чаек, а местами вырастали одинокие пальмы. Скорее всего это тоже был остров, а корабль, судя по всему, затонул недалеко от архипелага. Переведя взгляд перед собой — к морю — Макс со вздохом оглядел бесконечные просторы прозрачных зелёных вод. Море цвело, благоухало. Макс чувствовал его спокойствие — непостижимо, но ясно. А затем он вдруг заметил, как поодаль от берега из воды виднелась голова и плечи безвинно глядящего на него юноши. Он лежал на животе на мели, так, чтобы море объяло его спину, а двухконечный плавник на венце его хвоста выглядывал позади и, словно в приветствие, помахал из стороны в сторону, тут же плавно погрузившись в воду. Шарль наблюдал, не смея прерывать Макса, пока тот сам не обратил на него взор. Тогда, с мягкой улыбкой, он быстро подплыл ближе к берегу и совсем уж на отмели поднялся на ноги, решительно направившись в сторону Ферстаппена. Их взгляды танцевали друг на друге, пока Шарль с присущей ему нечеловеческой грацией приближался, по обыкновению завораживая Макса. Он даже порывался подняться, однако то было лишь в его мыслях, ибо в реальности он обледенел и оставался таковым до тех пор, пока Шарль не оказался прямо перед ним. Неторопливо юноша опустился на колени, оказываясь лицом к лицу с Максом — потерянным в чувстве тоски по утерянному и наполняющимся восхищением перед красотой Шарля. По лицу сирены мелкими ручьями стекали капли, срывались с кончиков вьющихся волос, огибали ключицы, струясь по обнажённому телу и, в конце концов, окропляя влагой и солью песчаные волны. Макс прослеживал некоторые, на самом деле заинтересованный в теле юноши и его благолепии. Теперь, в оранжевом свете закатного солнца он мог облюбовать его без преград и стеснений. — Ты спас меня, — слова прозвучали, как утверждение, а взгляд, едва переселив влечение нагого стана, поднялся к зелёным глазам. Ответа не последовало, Шарль лишь склонил голову и глаза его на миг блеснули загадочностью. Весь его вид был чуть более диковатым, чем обычно, словно нечеловеческая сущность внутри него бушевала, пробираясь через внешнюю маску спокойствия. Но Максу даже нравилось чувствовать голод этого хищного взора и находить в нём отражение своей желанности. Хотя полностью отдать себя во власть сирены он пока так и не сумел. — А они все погибли. Погибли по моей вине, — тоска наполнила его голос горечью, и заставила увести взгляд от невероятного юноши. Макс ощущал себя недостойным, бесчестным. Из него, подающего огромные надежды, в итоге вышел ужасный капитан, ставший погибелью собственному судну и собственной преданной команде — такая истина не могла не угнетать болью. Но Шарль не собирался мириться с понуростью капитана, относясь к ней болезненно и гневно. С изяществом, подобно змею, он скользнул ближе к Максу и твёрдо сел на его бёрда, стиснув их собственными. С призывающей улыбкой он столкнулся с Максом лицом к лицу, ошеломляя и распаляя внутреннее пламя, пока ладони мягко скользнули по сильным плечам и оставили полосу влаги. Рубашка прилипла к коже, становясь в тех местах прозрачной. А Шарль, играя с Максом, приблизился к его губам, но не давал поцеловать себя, всячески ускользая, стоило Ферстаппену потянуться за желанным поцелуем, однажды проклявшим его жизнь. Ему безумно льстило, какой тлетворной жадностью наполнился чистый взгляд капитана, и как его большие грубые ладони собственнически легли на спину Шарля, притесняя и вынуждая их тела грубо соприкоснуться. — Погибли не все. Главной целью был только ты, но тебе туда пока рано, — с жаром прошептал Шарль, обвивая шею хваткими руками и на пробу цепляя нижнюю губу. Вся печаль и всё горе сожаления, кормящие ненависть Ферстаппена к себе, растворились в море его желания, когда их губы, наконец, столкнулись. В голове забилось единственная мысль, самая греховная, но укоренившаяся там давно и слишком плотно, чтобы когда-либо избавиться. Он обнял юношу крепче, погружаясь в жаркий поцелуй, и позволил ему снова и снова сводить себя с ума. Сердце растаяло и поощрило теплом в груди. Шарль изводил его алчностью своих губ, требовательностью языка и лёгкими, но жутко чувственными покачиваниями бёдер, выдавая с потрохами своё безумное нетерпение. — Ты уничтожил меня, — всего на миг разорвав поцелуй, пробормотал Макс и вновь врезался в сладкие уста. Шарль промычал на грани стона и с нескрываемым удовольствием растянул губы. — Завладел мной, — в том же духе продолжил капитан, ныряя руками выше, к лопаткам и сжимая кожу пальцами. Шарль молчал и не собирался ничего говорить, понимания страстное желание Макса высказать то, что казалось ему в душе досадой — но наделе звучало сладким упоением. Его исповедь казалась Шарлю дурманящей, она тешила его самолюбие и подогревала его желание, в связи с чем его следующий стон стал более свободным и откровенным. — И всё же, — теперь Макс отстранился от дьявольски умелых уст и прижался любом к Шарлю, — Я бесконечно сгораю в твоём присутствии. Я хочу тебя, Шарль. Каждый чёртов раз, как вижу. Безумно хочу. Тяжёлый, раскалённый выдох вырвался из груди сирены, стоило услышать неприкрытое признание. Пропитанное похотью, безумством и отчаянной нуждой. Шарль растаял, услаждённый томными словами, и совершенно озверел после — его тело отстранилось от Ферстаппена, ловко выгнувшись в спине, а пальцы поползли с плеч по намокшей груди до самого живота. Чтобы нагло, с чувством вседозволенности вцепиться в давно уж наскучившую ему ткань и стянуть с Макса через голову. Капитан опешил от резвости, внезапно пришедшей на смену их горячим, но всё же размеренным ласкам. Однако жар всё же опалил низ живота, разгоняя сердце и дыхание. Расставшись с рубахой, Макс стал более лохматым и очаровательно беспомощным, ибо глаза его помутнели и налились искреннем восхищением и неукротимым желанием. Кожа мгновенно вспыхнула под мягкими прикосновениями пальцев к груди, и Макс несдержанно выдохнул, возвращая руки уже на бёдра Шарля. Они были напряжёнными, нежными, как и всё его тело, и немыслимо гладкими, что лишь сильнее сводило Макса с ума. Вцепившись пальцами в нежную кожу, он резко и грубо подался вперёд, покушаясь на губы юноши, что несмываемо таили притягательную улыбку. Наслаждаясь нетерпением своего капитана, Шарль снисходительно позволил ему управлять поцелуем, напирать с одержимостью, с какой он каждый раз сжигал его похотливым взглядом или с какой говорил о своём вожделении. А затем твёрдо надавил на грудь, выскальзывая из поцелуя и озаряя тьмой заволоченных мглой очей. Неведомо откуда в пальцах юноши оказалась длинная лента водоросли, толстой и на вид прочной, с множеством длинных тёмно-зелёных листьев по всей протяжённости стебля. Ею-то Шарль и обвязал запястья Макса, податливо подставленных, стоило сирене лишь попросить. Он не завязывал узлов — только оплёл с некой ленивой небрежностью, хотя, дёрнув на пробу руками, Макс не сумел вырваться из пут. — Теперь позволь мне полюбоваться на тебя связанного, — проворковал Шарль, неуклюже мазнув губами по плечу капитана. Макс затаил дыхание, глядя на Шарля до безумия любовно и лаская весь его ухмыляющийся лик самым нежным истомлённым взглядом. Не было больше стыда, не было совести — только желание всецело получить Шарля. И оно бессовестно легко читалось в потемневшей синеве, словно Макс кричал об этом на весь пляж — он бы начал, если бы сдавленные вдохи не тяготили его грудь. Вскоре Шарль надавил на плечи Ферстаппена, и тот послушно лёг на спину, располагая связанные руки над головой. Песок лелеял кожу, согревая и придавая некого невинного уюта в преддверии чего-то бесконечно порочного. Теперь Шарль возвышался над Максом, сидя на его бёдрах, скользя шаловливыми ладонями по всему оголённому телу и прожигая ожидающего Ферстаппена голодным взглядом. Ему нравилось глядеть, как изнывает Макс, когда хочет большего, но вынужден терпеть все сладкие пытки, столь излюбленные юношей. Однако после того, как его, жаждущего отдаться Максу прямо в той самой лодке у берегов Оран-Муира, грубо прервали — даже у Шарля желания низвергли всякое терпение с позиции приоритетов. Поэтому он плавно проскользил руками от подрагивающего живота до самых рук Макса, попутно с тем мягко ложась на него сверху, и вознаградил жарким прикосновением губ. Особенно любовно он огладил мышцы рук, рельефные и напряжённые. А после резво поднялся, поёрзав на пробу прямо на истлевшем жаждой паху Ферстаппена, выуживая из его горла громкий, бессовестный стон удовольствия. — Теперь нам никто не помешает, — глубоко прошептал Шарль, послав мурашки по разгорячённому телу, и сполз пониже, остервенело хватаясь за пуговицу на брюках. Он срывал брюки с бурей во взгляде и резкостью в движениях, покуда Макс не остался полностью обнажённым. Шарль не сумел отвести глаз сразу — он упивался картиной манящего тела, занявшее его мысли не меньше, чем его собственное у Макса. И всё же, он совладал с желанием лицезреть то, что манило его, в угоду жажде получить его, быстро вскарабкался обратно на бёдра, ужасно близко к возбуждённому члену Макса и чуть более беззащитно глянул на него испод ресниц. Его чувства оголились, стоило приблизиться к предвкушаемому — Макс ощутил это под кожей, где, помимо бешено разогнанной крови, бушевало и море. Но обдумать чувственный вид Шарля он не успел, ведь тот — поддавшись собственной нетерпеливости и обескуражив любовника — едва поднявшись, ловко опустился на истекающий член, теряя вместе с воздухом и всякое самообладание. Юноша принял его на удивление легко и быстро, опустившись до самого основания и переводя дух после оглушительного стона. А Макс распахнул глаза в изумлении и ощутил новую волну безумства оттого, как правильно и мучительно приятно было оказаться внутри. Проход пульсировал, был скользким и пропитанным влагой — специально, чтобы принять Макса. Осознание било по Максу, когда он представлял, как жестоко Шарль на самом деле нуждался в нём всё это время. Однако все мысли растворились с первыми движениями сирены: он неторопливо поёрзал, тихо простонал от приятных шевелений внутри и, чуть приподнявшись, резко опустился. По телу прошёлся раскат грома, вырвав из горла обоих сдавленный стон. Макс готов был умереть на месте от восхищения и наслаждения, которое накрыло его целиком, а Шарль закусил губу и повторил движение, ощущая, что с каждым новым разом блаженство обжигало его всё сильнее. Тогда он перестал ждать и сдерживаться. Шарль высвободил свои желания в оголённом, чистом виде — набрал темп и неумолимо стонал, покуда наслаждение лилось рекой и уносило течением их обоих. Дальше от разума, дальше от праведности. Макс же глядел на юношу без устали. И теплил в сердце особенное удовольствие от вида, как тот извивается и всячески показывает упоение от слияния с Максом. Он был прекрасен, возвышаясь над Максом с запрокинутой головой и сладкими ахами на устах. Макс абсолютно одержимо наблюдал за оголённой шеей, за тем, как дрожит его адамово яблоко от каждого раскатистого стона. Прослеживал последние капли воды, обречённо скатывающиеся по вздымающемуся торсу и огибающие каждую напряжённую мышцу. От него было невозможно оторвать взор, и невозможно было не ощутить себя королём мира в его руках. Те, к слову, невесомо касались бёдер Макса за спиной, когда Шарль выгибал спину назад, находя, похоже, самый удобный и приятный угол — он задрожал, начиная двигаться оживлённее и усерднее. Подобно волне, он вился, бесстыже оголяя завладевшую им негу через громкие вздохи. Максу было невыносимо ощущаться беспомощным и бесполезным, страдающим от собственной изнеженности. Всё, что он мог — отчаянно двигать бёдрами навстречу и зарываться связанными руками в песок над головой. Конечно, он пытался разорвать оковы водорослей, но всё было бесполезно, они были чрезмерно туги и прочны. Всё же он предпринял одну попытку подняться и — даже со связанными руками — хотя бы губами усладить Шарля: осыпать поцелуями по всему телу, облизать всю солёную кожу. Однако стоило мышцам живота напрячься, а голове оторваться от мягкой песчаной глади, Шарль резко метнул в его сторону яркий, пылающий взор. Нехотя, он замедлился и вызвал внутри капитана бурю разочарования. Затем наклонился вперёд, и резко толкнул в грудь, оставляя ожоги своих прикосновений. Макс заскулил и завозился, распираемый невероятными жаром, изнутри изводящим тело — Шарль нежно оглаживал его грудь и жестоко сжимал внутри член, покачивая бёдрами из стороны. Это доставляло ферстаппену невероятное удовольствие, но было катастрофически недостаточным после того, что творил с его чувствительностью Шарль всего мгновение назад. Под давлением марева в голове, он даже не заметил, что горячие уста повисли над его собственными, разомкнутыми и всхлипывающими. — Нет, капитан — пронзительно прошептал Шарль, обжигая истосковавшиеся уста пустыми надеждами, — не думай подниматься. — Развяжи, — жалостливо потребовал Макс, веки подрагивали от тяжёлых, но невероятно приятных чувств, пока он неотрывно любовался темнотой зелёных очей, — Я хочу услаждать тебя, хочу целовать каждый уголок твоего красивого тела и нежить кожу объятиями. Хочу тебя всего. Шарль улыбнулся хитрой, однако весьма довольной улыбкой, сразу после мазнув по нижней губе капитана языком. Выдох, наполненный судорогой, опалил лицо Шарля и он довольно продолжил изводить любовника, соблазнять на поцелуй, но не даровать его. В паху всё свело с того момента, как движения Шарля перестали быть размашистыми и грубыми в угоду медленного томления. Максу было мало, чудовищно мало, но даже эта доля лишала его рассудка. Юноша продолжал сжиматься и легонько тереться бёдрами, поскуливая, доставляя болезненно удовольствие обоим. — Я уже весь твой, — с вызовом заключил Шарль и отстранился, вновь ровно возвышаясь над обомлевшим Максом. Он не показывал так очевидно, как делал это Макс, однако юноша безмерно сгорал в их общем желании, охваченный зудящей необходимостью ощущать Капитана внутри. Он вновь скользко опустился и тут же дал волю своему звонкому голос залить всю небольшую бухту, где они предавались друг другу под закатным солнцем. Макс и сам слегка выгнулся от резкой волны экстаза, объявшей позвоночник и покалывающей кожу. Сирена зашевелился оживлённо, уверенно, пока не отводя глаз от Макса, в чьих глубинных синих он отныне видел плещущийся океан. Стоны Шарля, высокие и шелковистые, разносились песнью, отражаясь от скал и оседая в самом сердце Ферстаппена. А сам он сдавленно пыхтел с каждым новым погружением в тёплое скользкое нутро. Шарль казался Максу величественным и безукоризненным — он брал то, чего хотел, и упивался своей властью. Его тело извивалось пластично и легко, бёдра виляли по-звериному, а сам он при том выглядел неотразимо благородным и сладострастным одномоментно. Эдакое чудовище похоти и разврата. Капитан понимал, насколько чудовищным был юноша, и не мог прекратить восхищаться им. Запястья жгло от тугости плетения водоросли и Макс серьёзно озаботился её ненадобностью. Руки так и покалывало в отсутствии жарких прикосновения к телу, изводящему и мучавшему его глаза немым, но бесконечно чувственным призывом. Каждый раз, как Шарль, бросая взглядом вызов, поднимался, его бёдра трепетали в неком нетерпении, неудовлетворённости. А когда резво и громогласно опускался, покачивался змеёй, выгибая спину и ёрзая на месте — его тело так и просило, чтобы его обласкали и одарили большим. Оно заслуживало большего и молило об этом Макса, слюна которого, от мысли оставить поцелуи по всей протяжённости подтянутого торса, загустела и скопилась во рту. Шарля не хотелось прерывать или оспаривать его волю. Каждое движение бесспорно доводило Макса до тьмы перед глазами и бурлящей крови, не говоря о истоме чистого блаженства, скрутившей его живот. Но было и что-то неземное, нечеловеческое в его чувствах — словно стоило члену погрузиться в Шарля, море проникало в жилы Ферстаппена, растекалось в нём, заполняло пустоту вечных мечтаний о нём. Это ощущалось приятным настолько же, насколько сладостными были ласки Шарля. Единение, близость — в самом ярком её проявлении. И всё же, Макс не мог более мириться с бездеятельностью, ибо его тело горело не только от наслаждения, но и от неутолённой жажды, что Шарль никогда не давал удовлетворить. Остервенело, с потяжелевшим, диким дыханием, Макс завозился руками над головой, надеясь ослабить или разорвать путы. Шарль наблюдал за его попытками с широкой улыбкой, сочащейся наслаждением и воодушевлением, однако очень быстро её смыла новая волна раскатистого голоса, решительно вырвавшегося из глубин его груди. Но Макс не сдавался. Он возжелал покорить сирену с великим пылом и, наконец, получить желанные прикосновения, вседозволенность и крупицу властности. Задыхаясь от стонов, он поднёс запястья к лицу и вгрызся в стебель водоросли, с легкостью разрывая его зубами. На миг юноша обомлел, заметив звериный огонь в ожесточившемся взгляде своего капитана, его движения не сбавили темпа, но стоны определённо стали более медовыми и липкими. Оковы были сброшены — руки ощутили сладкую привольность. Сперва, жадные, изголодавшиеся предвкушением, пальцы приникли к трепещущим бёдрам и сжали смуглую кожу. Шарль ахнул, уронив взгляд туда. Следом, одарив сирену ухмылкой, Макс скользнул пальцами по бедру и забрался под колено — тут же потянул вбок и повалил Шарля на спину, да так, чтобы его собственное тело оказалось прямо над ним. Капитан был сложен явно крупнее и мощнее утончённого стана, потому накрыл собой всё его естество, грубо придавив к тёплому, сухому, в отличие от липкой кожи юноши, песку. Сам Ферстаппен всё так же оставался стиснутым бёдрами Шарля, однако теперь это ощущалось совершенно иначе. Головокружительно иначе. Как же давно он мечтал действиетельно оказаться в тисках его разведённых ног, в одном движении от того, чтобы заполнить его нутро. Вид лежащего в растерянности и нескрываемом любопытстве Шарля прогонял все мысли, кроме жажды овладеть и укротить. В его взгляде зелёных бушующих аквамаринов появилось нечто отличное от той голой похоти, плясавшей мгновением ранее — он стал более открытым и незащищённым перед Максом. И явно не смущался того, что открылся для Макса несколько с иной стороны. Уста Макса же, нетерпеливо пылающие без внимания, сразу нашли своё место на шее сирены, под челюстью, где кожа мягкая и солёная. И невероятно нежная. Ферстаппен не ждал и не мучал, как того любит Шарль — он сразу вошёл и с наслаждением поймал одобрительный стон над ухом. Даже звуки, что сладко издавал Шарль, теперь приобрели новые краски. Они стали более искренними, более жаждущими и молящими. Он беспрекословно покорялся Максу, изгибался под возрастающим напором грубых, беспощадных толчков и цеплялся пальцами за могучую спину — и всё это доставляло ему безумное упоение. Отстранившись от нежной шеи, Макс заглянул в помутневшие глаза и узрел, как в них бушует чувственность, мольба продолжать и не останавливаться, покуда не остановятся их сердца. — У тебя было столько возможностей утащить меня на дно, — гортанно начал Макс, требовательно положив руку на подрагивающее бедро юноши, — но ты не стал. Ведь ты хотел этого. Ты хотел меня. Пальцы стиснули кожу и задрали ногу Шарля чуть выше, позже мягко и любовно оглаживая. А Шарль запрокинул голову, издавая протяжный вздох, подтверждающий, что Макс нашёл самое чувствительное место внутри юноши. На спине осталась роспись царапин, но Макс не умалял своего напора, тираня нутро жестокими толчками. — Да… — прохрипел Шарль не своим голосом и сам удивился тому, как прозвучал. В непостижимом желании всеобъемлющего единства, Макс поцеловал Шарля в губы, медленно истлевая — настолько хорошо ощущалось всюду даровать Шарлю наслаждение. И отовсюду его получать. Если бы Макс ещё сохранил возможность думать о чём-то, кроме сирены под ним, он бы обязательно решил, что его душа покинула тело и потонула в морской пучине, даже если тело было на суше. Шарль забрал его душу — в этом была его цель, в этом он добился успеха. Тем временем Шарль, вздрагивающий от глубоких непоколебимых толчков, едва умудрялся цепляться за уста капитана, хотя услаждал их с должным усердием и излюбленным своеобразием. Прикусывал, оттягивал, бесконечно облизывал губы и всячески играл с языком Макса, выплёскивая в поцелуй каждый свой стон. С бедра ладонь Ферстаппена ловко перебралась на талию сирены, собирая влагу и упиваясь тем, сколь мокрым был Шарль — Воплощение моря, его часть, его представитель на земле. Поцелуй он не прекращал, как и странствие по телу в поисках упоительных прикосновений, в ходе которого уже огладил и живот, и грудь любовника. Под пальцами вдруг оказался твёрдый, донельзя чувствительный сосок, что мгновенно стал объектом ласк и причиной потяжелевших выдохов. Макс заприметил его, чтобы позже изнежить губами, однако пока он мазано переместился на линию челюсти Шарля, приходясь губами вдоль неё, затем под ухом, слегка прикусив кожу, и наконец остановился у основания шеи, ощущая неистовое биение кровеносной жилки. Солнце постепенно заходило за горизонт, окрашивая день в преддверие вечера, и добавляя больше тёмных оранжевых красок, пляшущих на истомлённом лике сирены. Он метался, вероятно, никогда не находясь в более уязвимом и наслаждённом состояние, чем был сейчас. Макс ощущал губами вибрацию его горла, переполненного сдавленными стонами, и целовал так мягко и мучительно, что Шарль и не ожидал в этой буре страсти и желаний получить никакой нежности. Язык сам зашевелился, ведомый таинственным воздействием Макса на его естество, и Шарль, скользнув пальцами в волосы Ферстаппена, отнял его от своей шеи и уверенно смирил взглядом поблёскивающих, искренних и невероятно беззащитных глаз: — Будь я человеком, смог бы ты полюбить меня? Некогда губительный, полный решимости и смертельной сласти голос стал почти жалобным и жаждущим, хотя его власть над сердцем Макса оставалась крепкой и безукоризненной. И капитан обомлел пред его искренностью и чувственностью. Всё нутро сводил приближающийся верх сладострастия и, казалось, дрожь Шарля говорила и о его скорой кульминации. Потому слова, сказанные с трудом и бархатом, особенно гулко заполонили грудную клетку теплом. Их взгляды, полные похоти и обожания встретились, тяжело нежа друг друга, пока одна рука Ферстаппена — у головы Шарля — отчаянно цеплялась за зыбкий песок, утопая в нём, а вторая требовательно сгребла грудную мышцу. — Тебе не нужно было быть человеком, чтобы я смог, — с жаром прошептал Макс, размашисто накрывая разомкнутые уста юноши. Шарль хотел выгнуться от экстаза, но плотно вдавившее его в песок тело Макса почти не позволяло, а только обжигало жаром прикосновений, выбивая весь голос из изнеможённых связок. Это была долгая, и далеко не последняя песнь Шарля, однако лишь одна стала арией, достойной ушей Ферстаппена. Посвящённая и исполненная лишь ему. Напряжение разрывало и изводило два сплетённых и связанных отныне чем-то гораздо большим, чем просто удовольствие, тела. Всем нутром Макс ощущал, как дрожь невыносимой неги всецело охватывает Шарля. Он был близок к нирване. И доводил до неё капитана. Желая вкусить апофеоз их близости, Макс накрыл уста юноши и с довольством промычал, когда тот оживлённо откликнулся. Всё его нутро горело от грубых резких движений, однако жар этот был Шарлю до одури приятен и взывал усиливать напор до тех пор, пока всё напряжение не покинет его тело в угоду приятному расслаблению и тихому блаженству. Потому он обнял плечи Ферстаппена, стиснул взмокшие волосы меж пальцев и теснил к себе, пока пламень его нетерпения раззадоривала ладонь, внезапно смявшая ягодицу. Макс слишком хорошо видел, что Шарль балансирует на грани. Вот-вот волной его накроет эйфория. Капитан и сам неимоверно близок, сведённый с ума тем, как страстно касался его Шарль, как гнулась его спина, и как ноги в звериной жажде получить наслаждение объяли его тело и грубо надавили. Мелодия блаженства стала более рваной, и Шарль почти перестал отвечать на поцелуй, только бёдра ожесточённо подавались навстречу Максу. В конце концов Макс не выдержал чувственности разгорячённого Шарля и, грубо прикусив его губу, задрожал, прижимаемый ногами совсем плотно к Шарлю. Горячее семя заполнило нутро юноши под блаженные неровные вздохи, а у Макса от удовольствия потемнело перед глазами. Он, вероятно, и не понимал даже, что, стеснённый упёртыми в спину ногами, продолжил мелко и резко толкаться, догоняя остатки уходящего наслаждения. И этим высвободил из груди Шарля протяжный стон вместе со всей накопленной истомой — бёдра того задрожали, проход сжался на неимоверно чувствительном члене капитана и поцелуй застыл, дабы мгновение полного единения и высшего блаженства окутало их целиком. Шарль замер, когда дрожь отпустила его тело — оно всё пульсировало волнами тепла от самого живота, разливая в крови эйфорию, экстаз. На животе ощущалось липкое пятно его собственного семени, а внутри невероятное удовлетворение, хоть там уже и было удручающе пусто без капитана. Макс же не стал отлёживаться — наученный юношей, лизнул его трепещущие лепестки губ и с причмокиванием отстранился, дабы любовно изнежить грудь и острые плечи. Как и мечтал, он спустился к соскам Шарля, ловя на себе заинтересованный блеск измотанных аквамаринов. Но вопреки ранее пылающей жажде изнежить их грубо и до красна, он оставляет нежные поцелуи, лишь легонько обхватывает губами и обводит языком. Шарль заурчал хриплым, утомлённым голосом и лениво перебрал прядки светлых волос, растягивая губы в искренней умиротворённой улыбке. Долго еще после всепоглощающего блаженства Макс воплощал все свои запретные мечты — хоть и в более мягком и бережном проявлении. Он исцеловал весь живот, всю грудь и шею, топя Шарля в нежности и умиротворении. А после лёг рядом и с чувством поцеловал в губы: неторопливо и смазано — совсем не так, как обычно. Они не таили борьбы за власть, не старались изводить друг друга страстью, а являли полное взаимное удовлетворение. Шарль даже сладко улыбнулся и огладил щёку Ферстаппена, слыша в его сердце гул моря. Юноша знал, что таится за пределами этого уютного мгновения и предвкушал грядущее — но Макс не просто не знал, он боялся. Для него будущее стало загадкой и тьмой. Мягкий поцелуй, залечивающий их искусанные и излюбленные губы, казался безопасным и ясным способом сохранить их в этом мгновении. Когда хорошо и телу, и духу, и хочется зарыться в приятном умиротворении вовек. Долго они лежали в объятиях друг друга, наблюдая, как солнце совсем прячется за линией горизонта, окрашивая небо в чёрный. Всё ещё обнажённые и расслабленные. Шарль весьма собственнически прилёг на грудь Макса, закинув ногу ему на бёдра, словно оглашая своё право на капитана. Ферстаппену казалось, что, если рай на земле существует — он определённо выглядел бы именно так. Размытое и неясное будущее почти перестало волновать его, когда страх, что юноша, использовав его, уйдёт и спрячется в пучине — исчез. А юноша наоборот, изящно улыбался, пока вырисовывал на груди любовника витки узоров, став почти по-прежнему хитрым и чарующе уверенным. Он понимал, время пришло, пора делать задуманное, ибо море звало их обоих — и оба ощущали это. Лениво поднявшись с тёплой груди, Шарль сел, поджав ноги, точно свой роскошный хвост, и обернулся к Максу. Одержимость и восхищение вновь заполнили его взгляд, стоило блеснуть зелёным омутам вкупе со влекущей ухмылкой. Сирена подцепил пальцами руку капитана и сплёл пальцы, невольно растягивая уголки губ, когда Макс стиснул ладонь крепче. Тайна, окутанная красотой внешней притягательности Шарля, вновь начала неумолимо влечь Макса, вынуждая подчиниться, когда тот потянул за руку — и они оба поднялись на ноги. Юноша был молчалив, но его действия, его глубокие хитрые очи и утончённые губы манили капитана — и он покорно следовал за ним, преодолевая мягкий щекочущий песок и ступая в тёплую воду. В груди затеплилось безумное сердце, стоило отвести взгляд от сияющих в ночи зелёных глаз и посмотреть на тёмное, но всё же отчего-то бесконечно взывающее море. Внутри взбесился шторм, что-то тянулось туда, к глубинам, к родине Шарля и ответам на многие тайны, годами мучавшие любопытство. За наваждением он не заметил, что вода стала им уже по пояс, и Шарль крепче сплёл пальцы, постоянно оглядываясь и с трепетом облюбовывая Макса. Теперь цветущие воды ощущались иначе. Они не просто омывали, они обволакивали и теплили, словно лаская кожу лёгким лизанием волн. Шум стал громче, но то был не шум прибоя и переката волн — он доносился будто изнутри, со дна, и из самого сердца. Макс обомлел, но продолжил следовать за Шарлем и с опаской поглядывать на его красивое коварное лицо. Когда колебания волн стали омывать их по самую грудь, рука Шарля исчезла - выскользнула из ладони и растворилась где-то под водой. Сам он обернулся, остановившись прямо перед Ферстаппеном и вкрадчиво посмотрев на него непостижимо загадочно. Макс был напряжён и спокоен, очарован и насторожен, потерявшись на миг в противоречиях. Но сердце рвалось к Шарлю, молило следовать за ним, покориться тому, к чему он его вёл. Оно совсем обезумило, когда Шарль оказался ближе, любовно опустив взгляд на губы Ферстаппена и обратно, словно пряча свои воспоминания о недавнем блаженстве. Несмотря ни на что, он приблизился к лицу Макса и ловко скользнул пальцами по плечам, оплетая шею руками. Тела вновь прижались друг к другу, и лишь сейчас Макс ощутил, как нечто скользкое и огромное коснулось его ноги и исчезло. Синева блеснула пониманием и восхищением, а украдкой павший вниз, сквозь водную гладь, взгляд лишь укрепил уверенную догадку капитана — это был алый хвост. — Что меня ждёт? — тихо спросил Ферстаппен, растворяющийся в объятиях и нежном взгляде зеленоглазого сирены. Шарль подался вперёд, замирая в мгновении от губ капитана и улыбаясь небывало весело, с упованием. Хвост приник к ногам Макса, холодя липкой чешуёй. И вновь он дразнил, манил и томил, не давая вкусить поцелуя. Однако с ответом он медлить не стал, ибо сердце его пылало чувствами, потому - с некой животной одержимостью - он прошептал в самые уста: — Вечность. Поцелуй связал их, пылкий и голодный, и Шарль подался назад, погружаясь в заботливые объятия спокойного моря и утаскивая за собой Макса. Вместе они - наслаждающиеся голодным поцелуем - ушли под воду, теряясь в её тьме, густоте и тишине. А имя Макса Ферстаппена отныне стало печальной легендой об утерянном в проклятых водах капитане «Летучего голландца» — корабля призрака в вуали светящейся дымки, что изредка люди могли увидеть вечно скитающимся, вечно пустующим в водах близ гаваней — сразившим «багряную тень» ценой своей жизни. Но то были лишь легенды.