Кого только не сведут эти проклятые лестницы

Нора пахла пирогами и садовой мятой. Этот запах въелся в деревянные стены так же глубоко, как магия самого семейства Уизли, и Гермиона всегда находила в нём что-то уютное, почти детское. Но в последние три дня к привычным ароматам примешивалось нечто новое — что-то цветочное, дорогое и совершенно невыносимое. Жасмин. Или, может быть, флёрдоранж. Гермиона не была экспертом в парфюмерии, но теперь она могла бы узнать этот запах из тысячи. Он просачивался под дверь её комнаты, оседал на подушках в гостиной, витал на лестнице, словно призрак, отказывающийся покинуть этот дом. Флер Делакур. Гермиона спустилась к завтраку с твёрдым намерением быть любезной. Молли приютила француженку на лето — "бедняжке нужно время, чтобы всё обдумать, решить, оставаться ли в Англии, найти жильё". Гермиона понимала. Она правда понимала. Флер была свободна, Билл был свободен, и никто не был виноват в том, что их помолвка рассыпалась за несколько месяцев до свадьбы. Такое случалось. Гермиона просто не ожидала, что Флер будет везде. Она вошла в кухню и замерла в дверях. Флер сидела за столом спиной к окну, и утреннее солнце подсвечивало её волосы так, что они казались расплавленным серебром. На ней был шёлковый халат цвета лаванды — слишком тонкий, слишком короткий, слишком прозрачный для общего пространства. Халат сполз с одного плеча, открывая ключицу и изгиб шеи, и Флер, казалось, даже не замечала этого. Она пила кофе из крошечной чашки — свою собственную, привезённую из Франции, потому что кружки Уизли были "варварскими", — и листала Le Cri de la Gargouille с видом королевы, снизошедшей до завтрака с подданными. — Доброе утро, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Флер подняла взгляд. Её глаза — такие светлые, прозрачно-голубые, что они казались почти нечеловеческими — скользнули по Гермионе с ленивой оценкой. — Ah, ma chère Hermione. Ты выглядишь... отдохнувшей. Это прозвучало как комплимент. Это почти наверняка был комплимент. Но интонация Флер, её лёгкий акцент, растягивающий гласные, превращали простые слова в нечто большее. Гермиона вдруг остро ощутила, что она в старой футболке, выцветших джинсах и с собранными на скорую руку волосами. — Спасибо, — ответила она, проходя к плите. — А ты, кажется, встала рано. — Я не сплю, когда становится слишком жарко. — Флер повела плечом, и халат сполз ещё на пару сантиметров. — Английское лето такое... липкое. Гермиона налила себе чай и села за стол, максимально далеко от француженки. Это было глупо — кухня в Норе не была рассчитана на стратегическое отступление, — но ей нужно было пространство. Воздух вокруг Флер казался слишком плотным, слишком насыщенным. Молли суетилась у плиты, что-то рассказывая про Артура и его новую коллекцию штепсельных вилок, и Гермиона кивала в такт, не слушая ни слова. Она смотрела в свою чашку и пыталась не замечать, как Флер облизывает варенье с ложки. Это было невозможно. Язык Флер был розовым и быстрым, и он двигался так, словно ложка была чем-то большим, чем просто ложкой. Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам, и схватила свою кружку, делая большой глоток. Чай обжёг язык, и это помогло — боль отвлекала от картинок, которые её собственный мозг начал рисовать без её разрешения. — Гермиона, дорогая, ты покраснела, — заметила Молли, поворачиваясь от плиты. — Не перегрелась? — Всё в порядке, миссис Уизли. Просто чай горячий. — В Англии даже чай пьют так, будто хотят обжечься, — томно протянула Флер. — Во Франции мы предпочитаем наслаждаться. Гермиона подняла взгляд. Флер смотрела прямо на неё, и в её глазах плясали смешинки. Она знала. Она видела, как Гермиона на неё смотрела, и ей это нравилось. — Может быть, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — если бы французы тратили меньше времени на наслаждение, они бы не проиграли столько войн. Молли ахнула. Флер рассмеялась — низко, гортанно, с явным удовольствием. — Oh là là. У нашей маленькой зубрилки есть острый язычок. Мне это нравится. Она сказала это так, словно они были одни. Так, словно её слова не имели двойного смысла. Но Гермиона слышала этот двойной смысл так же отчётливо, как биение собственного сердца. Она допила чай и поднялась. — Я пойду работать в сад. Миссис Уизли, я помогу с томатами, хорошо? — Конечно, дорогая. Только возьми шляпу, а то... Гермиона уже выходила, не дослушав. Ей нужно было на воздух. Нужно было пространство, где нет запаха жасмина и флёрдоранжа. Но когда она проходила мимо Флер, та протянула руку и коснулась её запястья. Пальцы Флер были прохладными — наверное, от кофейной чашки. Но кожа под ними загорелась, словно Гермиона прижалась к раскалённой плите. — Ты забыла шляпу, — сказала Флер, и её голос был мягче, чем за столом. — Твоя кожа такая светлая. Ты сгоришь. — Я в порядке, — выдавила Гермиона. — Non. — Флер покачала головой и, не отпуская её запястья, свободной рукой потянулась к полке, где висела соломенная шляпа. Она надела её на голову Гермионе сама, поправляя поля с такой интимностью, будто они были близкими подругами. Или больше, чем подругами. — Вот так. — Флер улыбнулась, и её пальцы на секунду задержались на ленте шляпы, почти касаясь щеки Гермионы. — Parfaite. Гермиона выскочила из кухни, как ошпаренная. Сад в Норе всегда был местом, где Гермиона находила покой. Здесь, среди грядок с помидорами и кустов крыжовника, всё было понятно и предсказуемо. Солнце. Земля. Работа. Здесь не было места ни для жасминовых духов, ни для шёлковых халатов, ни для взглядов, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Она вонзила лопату в землю с таким ожесточением, что рядом сидевший домовик вздрогнул и куда-то исчез. — Прости, — пробормотала Гермиона вслед, но было уже поздно. Она копала. Копала и пыталась понять, что с ней происходит. Флер Делакур была красивой. Гермиона знала это ещё на четвёртом курсе, когда та появилась в Хогвартсе с видом человека, которому весь мир должен пасть к ногам. Тогда Гермиона находила это раздражающим. Красота Флер казалась ей оружием — несправедливым преимуществом, которым та пользовалась без зазрения совести. Но сейчас... сейчас это было иначе. Сейчас Гермиона была взрослой. Она прошла войну, она потеряла родителей, она видела смерть и воскресала из пепла. И теперь, глядя на Флер, она видела не просто красивое лицо. Она видела женщину, которая тоже прошла через огонь. Которая осталась в чужой стране после разорванной помолвки, потому что была слишком горда, чтобы вернуться домой с пустыми руками. Которая каждое утро красила губы и надевала шёлк, словно бросала вызов миру, сказавшему ей "ты не справилась". Гермиона копала до тех пор, пока у неё не заболела спина. Потом она переключилась на прополку, потом на полив. Она работала так усердно, что пот стекал по спине, а волосы выбились из пучка и прилипли к вискам. К тому времени, когда солнце поднялось в зенит, она выглядела так, словно вышла из боя. — Ты убьёшь себя, ma bichette. Гермиона вздрогнула. Флер стояла в трёх метрах от неё, прислонившись к деревянной ограде. На ней теперь было лёгкое летнее платье цвета слоновой кости, и оно развевалось на ветру, открывая длинные загорелые ноги. — Я просто работаю, — ответила Гермиона, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Ты работаешь так, будто пытаешься наказать эту бедную землю за что-то. — Флер сделала шаг вперёд. — Или наказать себя. За что ты себя наказываешь, Гермиона? — Я себя не наказываю. — Menteuse. Врёшь. Флер подошла ближе, и Гермиона инстинктивно отступила — и тут же упёрлась спиной в деревянную опору для помидоров. Ловушка. Флер остановилась в полушаге. Она смотрела на Гермиону сверху вниз — она была выше, и сейчас, когда Гермиона сидела на корточках, это различие казалось огромным. — Ты сбежала от меня за завтраком, — сказала Флер спокойно. — Я не сбегала. У меня были дела. — У тебя всегда дела. Ты работаешь, работаешь, работаешь. Как будто боишься остановиться. — Я не... — А сегодня утром, — Флер наклонила голову, и солнечный свет заиграл в её волосах, — ты смотрела на меня так, словно хотела съесть меня вместе с ложкой. Гермиона задохнулась. — Я не... я просто... — Не надо врать. — Флер улыбнулась, и в её улыбке было что-то опасное. — Ты краснеешь каждый раз, когда я рядом. Ты смотришь на мои губы, когда я говорю. Ты вдыхаешь так глубоко, когда я прохожу мимо, будто хочешь запомнить мой запах. — Это неправда. — Vraiment? — Флер подалась вперёд, и теперь между ними было не больше ладони. — Тогда почему твоё сердце бьётся так быстро, Гермиона? Я слышу его отсюда. Гермиона прижалась спиной к деревянной опоре. От Флер пахло жасмином и чем-то сладким — ванилью, может быть, или мёдом. Этот запах смешивался с землёй и потом на коже Гермионы, создавая что-то пьянящее. — Флер, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло, — ты играешь со мной. — Играю? — Флер моргнула, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то искреннее, почти уязвимое. — Ты думаешь, я играю? Она протянула руку и коснулась щеки Гермионы. Её пальцы были мягкими и тёплыми, и они пахли кремом, которым она пользовалась каждое утро. Гермиона замерла, не дыша. — Я не играю, — тихо сказала Флер. — Я просто не знаю, как сказать иначе. Ты единственная в этом доме, кто не смотрит на меня с жалостью или раздражением. Ты смотришь на меня так, будто я... réelle. Настоящая. — Флер... — Но ты также смотришь на меня так, будто я пугаю тебя. — Флер убрала руку, и Гермиона почувствовала, как холод заполнил место, где только что было тепло. — Я не хочу тебя пугать. — Ты не пугаешь меня, — выдохнула Гермиона. — Ты... ты сводишь меня с ума. Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Они повисли в воздухе между ними, тяжёлые и окончательные. Флер замерла. — Свожу с ума? — медленно переспросила она. Гермиона закрыла глаза. Земля под коленями была тёплой, солнце пекло макушку, и всё это казалось одновременно реальным и нереальным. — Твой запах, — сказала она, не открывая глаз. — Я чувствую его везде. Я просыпаюсь ночью, и мне кажется, что ты рядом, потому что он въелся в подушку. Я не могу сосредоточиться на книге, потому что слышу, как ты ходишь по коридору. Я смотрю на твои руки, когда ты пьёшь кофе, и думаю о том, как бы они ощущались на моей коже. Я думаю об этом постоянно, и я не знаю, что с этим делать. Тишина. Гермиона открыла глаза. Флер стояла очень прямо, и её лицо было непроницаемым. Но в уголках губ дрожала едва заметная улыбка, а в глазах горело что-то тёмное и жадное. — Гермиона, — сказала она, и её голос был ниже, чем обычно, — ты всегда так красноречива, когда признаёшься в том, что хочешь женщину? Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам, но теперь ей было уже всё равно. — Я не знаю, — сказала она честно. — Я никогда раньше этого не делала. Флер наклонилась. Её волосы упали вперёд, образуя занавес, отделяющий их от всего мира. От сада, от Норы, от солнца. — Хочешь узнать, как это делается? — спросила она, и её дыхание коснулось губ Гермионы. — Да, — прошептала Гермиона. Флер поцеловала её. Это был не тот поцелуй, который Гермиона могла себе представить. Не нежный, не пробный, не осторожный. Флер целовала так, будто ждала этого момента неделями — и, возможно, так и было. Её губы были мягкими, но настойчивыми, язык скользнул внутрь с уверенностью, от которой у Гермионы закружилась голова. Она вцепилась в платье Флер, притягивая её ближе, и услышала, как та тихо засмеялась в поцелуй. Этот смех вибрировал на её губах, спускаясь ниже, в горло, в грудь, куда-то в живот. Флер отстранилась первой. Она тяжело дышала, и её идеальные волосы растрепались. На губах блестела помада, которую она не успела стереть — или которую стёрла Гермиона. Она выглядела... живой. Не идеальной статуей из сна, а настоящей женщиной с горящими глазами и припухшими губами. — Mon Dieu, — выдохнула Флер. — Ты даже не представляешь, как долго я хотела это сделать. — Представляю, — сказала Гермиона, и её голос звучал так, словно она только что пробежала марафон. — Потому что я хотела того же. Флер снова улыбнулась — и в этой улыбке не было ничего надменного или игривого. Она была счастливой. Просто счастливой. — У нас проблема, — сказала она. — Какая? — Я не могу вернуться в дом с тобой после этого. Я не смогу сидеть за одним столом с Молли и делать вид, что ничего не случилось. Я буду смотреть на тебя каждую секунду. Гермиона посмотрела на дом. Отсюда были видны кухонные окна, и Молли как раз протирала стекло изнутри, что-то напевая. — Значит, не будем возвращаться, — сказала Гермиона. — Pardon? — Вон там, — Гермиона кивнула в сторону небольшой рощицы в конце сада, — есть старая теплица. Артур обещал её починить, но так и не собрался. Внутри есть диван. Никто туда не ходит. Флер посмотрела на неё с прищуром. — Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма своего поколения, предлагает мне уединиться в заброшенной теплице? — Предлагает, — сказала Гермиона, поднимаясь на ноги. — У тебя есть возражения? Флер взяла её за руку. Её пальцы переплелись с пальцами Гермионы так естественно, словно они всегда так делали. — Absolument aucun. Ни единого. Они пошли к теплице, и солнце жгло затылок, и трава щекотала лодыжки, и сердце Гермионы колотилось так громко, что, наверное, было слышно даже в доме. Но ей было всё равно. Внутри старой теплицы было душно и пахло сухой землёй. Диван, покрытый старым пледом, просел под их весом, и Гермиона рассмеялась — громко, почти истерично, потому что всё это было безумным и неправильным и совершенно абсолютно правильным. Флер смотрела на неё с таким выражением, от которого у Гермионы перехватывало дыхание. — Ты прекрасна, когда смеёшься, — сказала Флер. — Ты должна делать это чаще. — Может быть, теперь буду. Флер наклонилась и поцеловала её снова. Медленнее, чем в первый раз. Исследующе. Её руки скользнули под футболку Гермионы, касаясь горячей кожи, и Гермиона выгнулась навстречу, забывая дышать. Теплица скрипела на ветру. Где-то в доме Молли звала кого-то к обеду. А они были здесь, в своём маленьком мире из пыли и плюща, и Гермиона наконец-то перестала думать. Потому что сейчас не было ничего важнее, чем губы Флер на её шее, её смех, зарытый в волосы, и то, как её имя звучало по-французски — 'Ermione — с хрипотцой и нежностью одновременно. — Нам придётся вернуться, — прошептала Флер позже, когда они лежали на тесном диване, и плед сполз на пол, а волосы смешались в единый шёлк. — Знаю. — И мы должны будем вести себя так, будто ничего не случилось. — Знаю. — Но сегодня вечером, когда все уснут... — Флер приподнялась на локте и посмотрела на Гермиону. В полумраке её глаза казались серебряными. — Ты придёшь ко мне? Гермиона улыбнулась. — Я думала, ты никогда не спросишь. --- Они вернулись в дом порознь — Флер на пять минут раньше, Гермиона — с корзиной помидоров, которую она набрала для вида. Молли ничего не заподозрила. Джинни, которая сидела за столом с лукавой улыбкой, возможно, заподозрила всё. Но Гермионе было всё равно. За ужином она сидела напротив Флер, и та, как обычно, ковырялась в тарелке, жалуясь на "эту ужасную английскую кухню". Гермиона смотрела на её губы, всё ещё чуть припухшие, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и опасное. Их взгляды встретились. Флер медленно облизала верхнюю губу, и Гермиона чуть не уронила вилку. — Сегодня вечером, — беззвучно произнесла Флер одними губами. Гермиона кивнула, и её сердце забилось где-то в горле. Нора затихала медленно. Молли ушла спать первой, за ней — Артур. Джинни задержалась в гостиной с книгой, но в конце концов и она пожелала спокойной ночи. Гермиона ждала. Сидела на своей кровати, сжимая в руках книгу, которую не читала уже час, и прислушивалась к звукам старого дома. Скрип половиц. Шум воды в трубах. Тишина. Она выскользнула в коридор босиком. Пол был холодным, и это помогало — небольшое неудобство, которое напоминало ей, что она не спит. Дверь в комнату Флер была приоткрыта. Гермиона замерла на пороге. В комнате горела только одна свеча, и её свет танцевал на стенах, отбрасывая длинные тени. Флер сидела на кровати, откинувшись на подушки. На ней была та самая шёлковая пижама — тёмно-синяя сегодня, с глубоким вырезом, открывающим грудь. Она не читала. Она ждала. — Я думала, ты не придёшь, — тихо сказала Флер. — Я сказала, что приду. — Да. Ты сказала. Флер протянула руку. Жест был простым, естественным — приглашение, от которого невозможно отказаться. Гермиона вошла. Закрыла за собой дверь. Шагов до кровати было всего пять, но каждый из них отдавался в груди тяжёлым ударом. Она остановилась перед Флер, глядя на неё сверху вниз, и почувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва. — Ты нервничаешь, — заметила Флер. — Да. — Не надо. — Флер взяла её за руку и потянула на кровать. — Я никуда не тороплюсь. Гермиона опустилась рядом, и матрас прогнулся под их общим весом. Флер пахла жасмином, и ванилью, и чем-то ещё — тем, что было только её, и Гермиона вдруг поняла, что будет помнить этот запах всегда. — Можно я... — начала она и замолчала, не зная, как закончить фразу. — Что? — Флер склонила голову, и в её глазах загорелись искорки. — Можно я просто... побуду здесь? Рядом с тобой? Флер улыбнулась. Не своей королевской улыбкой, не надменной, а другой — мягкой, почти робкой. Она отпустила руку Гермионы и вместо этого обхватила её лицо ладонями, большими пальцами проводя по скулам. — Ma chère Hermione, — прошептала она. — Ты можешь быть где угодно. Сколько угодно. И Гермиона, наконец, выдохнула. Она уткнулась носом в изгиб шеи Флер, вдыхая жасмин и тепло, и почувствовала, как руки Флер обвивают её спину, притягивая ближе. — Это безумие, — прошептала Гермиона в её кожу. — Самое лучшее безумие в моей жизни, — ответила Флер. Свеча догорела до половины. Где-то внизу скрипнула лестница — возможно, Артур пошёл на кухню за водой. Но в маленькой комнате под самой крышей Норы время остановилось. И когда губы Флер нашли её губы в темноте, Гермиона поняла: она готова учиться всему заново. Особенно тому, как любить.