Кого только не сведут эти проклятые лестницы

В Хогвартсе никогда ещё не было такого бала. Профессор Флитвик, которому наконец-то дали волю, превзошёл самого себя. Чары, наложенные на Большой зал, заставляли тысячи крошечных звёзд мерцать не только на потолке, но и в воздухе, прямо между танцующими. А при входе каждого гостя встречала особая магия — «Чары Неузнавания». Флитвик объяснял это так: «Истинный маскарад начинается тогда, когда вы не знаете даже того, с кем говорите. Сегодня вечером важны только слова и движения. Никаких факультетов, никакой вражды, никаких предрассудков». Чары работали безупречно. Как только ты переступал порог, твоя фигура становилась размытой, как отражение в ряби воды. Волосы превращались в лёгкую дымку — серебристую, золотистую, тёмную, но совершенно без текстуры, без привычных кудрей или гладких прядей. Голос звучал приглушённо, будто через слой ваты, но интонации и смех оставались — и это было единственной зацепкой. Одежда тоже теряла все приметы: мантии сливались в единое пятно цвета, а украшения превращались в просто блеск без формы. Гости входили, ахали и тут же переставали узнавать друг друга. Кто-то специально пытался вычислить собеседника по привычному жесту или покачиванию головы, но магия была сильнее. Все становились равными. Все — просто фигуры в звёздном полумраке. Гермиона Грейнджер вошла в зал ровно в девять, поправила невидимую под чарами прядь волос и сразу пожалела, что пришла. Рон обиделся, когда она сказала, что не пойдёт с ним «как пара». Обиделся настолько, что вообще не пришёл. А Гарри увязался за Невиллом — те зачем-то решили поискать в Выручай-комнате книгу по травологии, хотя могли бы отложить это на завтра. Гермиона осталась одна. Она взяла с фуршетного стола крошечный пирожок с мясом, откусила, не чувствуя вкуса, и поняла, что стоит здесь уже пятнадцать минут, рассматривая танцующих и делая вид, что ей очень интересно. «Ненавижу балы», — подумала она. — «Ненавижу, когда чувствуешь себя лишней». Она как раз собралась поставить пустую тарелку и уйти в спальню, когда рядом кто-то остановился. Гермиона не услышала шагов — музыка заглушала всё. Но она почувствовала чужое присутствие боковым зрением: ещё одна размытая фигура, чуть выше ростом, с дымкой тёмного цвета вместо волос. Девушка. Тоже одна. Тоже, кажется, не в настроении. — Если ты сейчас скажешь, что эти пирожки восхитительны, я уйду, — произнёс голос. Приглушённый, но с ленивой, чуть насмешливой интонацией. — Потому что они отвратительны. Я пробовала. Гермиона невольно улыбнулась. — Я как раз собиралась сказать, что они безвкусные, — ответила она. — Но ты меня опередила. Незнакомка повернулась к ней — полностью, всем корпусом. Жест был резковатым, почти вызывающим, но Гермиона почему-то не почувствовала желания защищаться. — Значит, ты честная, — сказала та. — Хорошо. Потому что если бы ты сейчас начала хвалить организаторов, я бы решила, что ты из Когтеврана и у тебя нет вкуса. — А что плохого в Когтевране? — машинально спросила Гермиона и тут же прикусила язык. Нельзя же задавать такие вопросы — они всё равно ничего не значат под чарами. Незнакомка хмыкнула. Звук получился низким, почти мурлыкающим. — Ничего, — ответила она. — Просто они слишком много говорят. Как и гриффиндорцы, кстати. И те, и другие любят поучать. Гермиона почувствовала, как у неё дёрнулся уголок рта. — А ты, значит, из тех, кто предпочитает молчать? — спросила она. — Я предпочитаю говорить только тогда, когда есть что сказать, — парировала незнакомка. — И слушать только тогда, когда собеседник не повторяется. Повисла пауза. Музыка играла где-то далеко, и в этой паузе Гермиона вдруг поняла, что ей не хочется уходить. Ей не хочется в спальню. Ей хочется остаться здесь и продолжить этот странный разговор с человеком, которого она не видит. — Я не повторяюсь, — сказала она наконец. — Вот и отлично, — ответила незнакомка. — Тогда, может быть, потанцуем? Или ты из тех, кто говорит, что не умеет, и стоит у стенки? — Я умею, — соврала Гермиона. На самом деле она танцевала всего два раза в жизни: на Святочном балу на четвёртом курсе с Виктором Крамом и один раз на вечеринке в Норе с Джинни, когда все были немного пьяны. Но сейчас почему-то хотелось сказать «да». Незнакомка протянула руку. Ладонь была размытой, как и всё остальное, но Гермиона почувствовала тепло, когда взялась за неё. Они вышли на танцпол как раз в тот момент, когда оркестр сменил вальс на что-то более живое. Не дискотека, но и не чопорный танец — что-то среднее, с ритмом, который позволял не думать о па и просто двигаться. И они двигались. Гермиона не знала, кто эта девушка. Она не знала, какого она факультета, какая у неё причёска, какого цвета глаза. Но она чувствовала, как её ладонь лежит на чужом плече (плечо было твёрдым, с хорошей мышцей), а чужая рука — на её талии (пальцы длинные, уверенные). Они кружились не в такт, сбивались, смеялись, и смех — единственное, что магия не смогла скрыть — звучал у обеих одинаково звонко и удивлённо. — Ты врёшь, — сказала незнакомка, когда они чуть не столкнулись с другой парой. — Ты совсем не умеешь танцевать. — Я умею, — запыхавшись, возразила Гермиона. — Просто забыла. — Ты забыла, как двигать ногами? — Я забыла, что здесь так много народу. Незнакомка засмеялась — тем самым низким, мурлыкающим смехом — и потянула её в сторону. — Пошли отсюда, — сказала она. — Здесь душно. И слишком много когтевранцев. — Ты не можешь этого знать, — заметила Гермиона, но послушно пошла за ней. Они вышли в коридор. Чары Неузнавания действовали ещё минут тридцать после того, как покидаешь зал — Флитвик предупреждал об этом. Так что в коридоре они всё ещё были размытыми фигурами, всё ещё без лиц, без цвета волос, без отличительных знаков. Коридор был пуст. Только луна светила в высокое окно, и её свет смешивался с мерцанием факелов. Где-то далеко играла музыка, но здесь, в тишине, она казалась нереальной. Незнакомка остановилась у подоконника, оперлась спиной о стену и скрестила руки на груди. Даже в размытом силуэте было видно, что она смотрит прямо на Гермиону. — Ну вот, — сказала она. — Теперь мы одни. И всё ещё не знаем, кто есть кто. — Это же был смысл бала, — ответила Гермиона. Она села на подоконник, чувствуя холод камня даже через мантию. — Никаких факультетов. Никаких ярлыков. — Скучно, — сказала незнакомка. — Я хочу знать, кто ты. — А я — кто ты, — призналась Гермиона. Тишина повисла между ними. Но это была не неловкая тишина. Это было напряжение — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и пахнет озоном. Незнакомка оттолкнулась от стены и сделала шаг к ней. Потом ещё один. Теперь она стояла так близко, что Гермиона чувствовала тепло её тела. — Ты не боишься? — спросила незнакомка тихо. — Чего? — Что я, например, слизеринка? Или что я Пэнси Паркинсон, которая называла тебя грязнокровкой? Гермиона вздрогнула. Не от слов — от того, что имя было произнесено вслух. Но потом она поняла: незнакомка не говорит, что она Пэнси. Она просто перебирает варианты. — А что, если я Драко Малфой под чарами? — продолжила та насмешливо. — Или, не дай Мерлин, Захария Смит? — Тогда бы ты не танцевал так… — Гермиона запнулась, подбирая слово. — Так внимательно. Незнакомка замерла. — Как? — Ты вела, — сказала Гермиона. — Но не тащила. Есть разница. На секунду ей показалось, что она сказала что-то слишком личное. Но незнакомка вдруг выдохнула — долго, почти с облегчением — и наклонилась ближе. Их разделяло всего несколько сантиметров. Дыхание смешивалось. Гермиона чувствовала чужой запах — тоже размытый чарами, но какой-то тёплый, с лёгкой горечью, будто корица и сухие листья. — Я хочу тебя поцеловать, — сказала незнакомка. — Но я не знаю, кто ты. И это бесит. — А ты представь, что это не имеет значения, — ответила Гермиона, и её голос вдруг стал низким и хриплым — таким она его никогда не слышала. — Что мы просто две девушки на балу. И одна из них хочет поцеловать другую. — А вторая? — спросила незнакомка почти шёпотом. — Вторая хочет того же. И давно. Просто не знала, что хочет. Незнакомка усмехнулась — последний раз, прежде чем наклониться окончательно. Их губы встретились. Поцелуй был мягким сначала, почти невесомым — пробным. А потом стал глубже. Гермиона запустила пальцы в чужую дымку волос (странное ощущение — пустота, но под пальцами она чувствовала тепло), а незнакомка положила руки ей на талию и притянула ближе, так, что они соприкоснулись бёдрами. И в этот самый момент — когда поцелуй стал совсем не пробным, а требовательным и жарким — чары Неузнавания спали. Это произошло не сразу. Сначала Гермиона почувствовала, что под пальцами больше нет дымки — есть гладкие тёмные волосы, идеально уложенные, с лёгким запахом дорогого масла. Потом она увидела край острого подбородка, чёткие скулы, тонкую бровь, изогнутую в привычной насмешливой дуге. А потом она открыла глаза. Пэнси Паркинсон. Пэнси Паркинсон целовала её. Пэнси Паркинсон, которая всю школу называла её грязнокровкой. Пэнси Паркинсон, которая только что сказала «я хочу тебя поцеловать» и не шутила. Пэнси тоже открыла глаза. В них не было ужаса. Не было отвращения. Там было удивление — и что-то ещё. Что-то, что Гермиона не умела называть. — Грейнджер, — выдохнула Пэнси. Её голос наконец звучал без приглушения — низкий, чуть хриплый, с этой её вечной ленцой. Но сейчас в нём не было насмешки. — Паркинсон, — ответила Гермиона так же тихо. Они всё ещё стояли в обнимку. Руки Пэнси по-прежнему лежали на талии Гермионы. Пальцы Гермионы всё ещё были в волосах Пэнси. — Ты не отодвинулась, — заметила Пэнси. — Ты тоже. — Я первая не отодвинулась, потому что не ожидала, что это будешь ты. — А я — потому что не ожидала, что это будешь ты, — сказала Гермиона. — Но теперь, когда я знаю… Она замолчала. Пэнси ждала. — …я не хочу отодвигаться, — закончила Гермиона. Пэнси моргнула. Один раз. Второй. — Ты только что это сказала? — спросила она. — Я только что это сказала. — Грейнджер, у тебя точно всё в порядке с головой? Потому что я та самая Пэнси Паркинсон. Которая… — Я знаю, кто ты, — перебила Гермиона. — Я не глупая. Я просто… — она вздохнула, чувствуя, как колотится сердце. — Мне понравился танец. И разговор. И поцелуй. И мне плевать, что чары спали. Пэнси смотрела на неё несколько секунд. А потом рассмеялась — не насмешливо, а совершенно по-другому, почти растерянно. — Ты ненормальная, — сказала она. — Ты всегда была ненормальной. Это бесило меня шесть лет. — И что теперь? — спросила Гермиона. Пэнси притянула её ближе — так, что их лбы почти соприкоснулись. — Теперь я, кажется, тоже ненормальная, — прошептала она. — Потому что я не хочу, чтобы ты уходила. Они поцеловались снова. В коридоре, под лунным светом, без всяких чар. И когда Гермиона на секунду отстранилась, чтобы перевести дыхание, Пэнси усмехнулась — уже привычно, по-своему. — Представляешь, что скажет Малфой? — Представляешь, что скажет Рон? — парировала Гермиона. Они переглянулись. И рассмеялись обе — так громко, что эхо полетело по всему коридору. — Знаешь, — сказала Пэнси, беря её за руку и переплетая пальцы. — А бал, пожалуй, удался. Гермиона сжала её ладонь в ответ. — Удался, — согласилась она. — Особенно финал. Они так и стояли — две девушки в пустом коридоре, с растрёпанными (у одной) и идеально уложенными (у другой) волосами, без масок, без чар, без факультетов. Просто Пэнси и Гермиона. И это было только начало.