Кого только не сведут эти проклятые лестницы

Рон Уизли узнал о помолвке Драко Малфоя и Дафны Гринграсс из «Ежедневного пророка», когда чистил зубы. Он выплюнул пасту в раковину и уставился на фото: Малфой улыбался так, будто выиграл в лотерею, а блондинка рядом с ним была холодно-прекрасна. — Ну, хоть кому-то везёт, — буркнул Рон, вытирая подбородок. Через три часа ему постучали в дверь. На пороге стояла Астория Гринграсс. Младшая сестра. Та, которую в школе называли «ледяной принцессой» за идеальную осанку и полное отсутствие эмоций на лице. Сейчас её эмоций тоже не было, но Рон заметил, как она сжала пальцами край папки, которую держала в руках. — Уизли, — сказала она ровно. — Мне нужно, чтобы ты на мне женился. Рон моргнул. Проверил, что на нём есть штаны. Штаны были. Он опёрся о косяк. — Прости? — Ты глухой? Я сказала: женись на мне. Фиктивно. Два года. — Она шагнула внутрь, даже не спросив разрешения, и положила папку на его кухонный стол, заваленный коробками из-под хлопьев. — Моя мать считает, что если я не выйду замуж до летнего бала Министерства, она умрёт от стыда. Я процитирую. «От стыда, Астория. Я буду лежать в гробу и краснеть». — И поэтому я? — Рон закрыл дверь и скрестил руки на груди. — Гринграсс, мы с тобой даже не здороваемся. Ты меня на «ты» с коридором в Хогвартсе не звала. — Ты мне подходишь по трём причинам. — Она открыла папку. Там были бумаги. Много бумаг. — Первое: ты чистокровный, но из «неправильной» семьи. Мать тебя ненавидит. Это идеальный брак назло. Второе: у тебя есть бизнес, который нуждается в деньгах. Я дам тебе аванс. Третье: ты настолько далёк от моей жизни, что не будешь лезть в неё после развода. Рон хотел послать её к чёрту. Но он посмотрел на стопку счетов за аренду склада, на потрёпанную книгу по древним рунам, которую откладывал уже три месяца, и почувствовал, как внутри что-то щёлкает. — Сколько? — спросил он. Астория назвала сумму. У него пересохло во рту. — И я буду жить с тобой? — Мы будем жить вместе. Для вида. Два года. Публичные мероприятия: ты улыбаешься, держишь меня за руку, иногда целуешь в щёку. Дома: не пересекаемся. — Она достала перо. — Подписывай. — А если я захочу кого-то привести? Астория посмотрела на него так, будто он спросил, можно ли писать на стенах. — Контракт запрещает измены. С обеих сторон. Репутация, Уизли. Если ты притащишь какую-нибудь... девушку в нашу квартиру, моя мать узнает быстрее, чем ты успеешь снять штаны. — А ты? — А я вообще не сплю с мужчинами, которых считаю ниже своего уровня. — Она пододвинула к нему перо. — Так что мы в безопасности. Рон взял перо. Подписал. Астория подписала следом, и её почерк был таким же острым, как она сама. Они даже не пожали друг другу руки. Первая неделя была адом. Рон привык ходить по дому в трусах и майке, есть прямо из кастрюли и оставлять носки где попало. Астория, как выяснилось, считала, что носки имеют место. — Ты ведёшь себя как тролль, — сказала она на третий день, когда нашла его ботинок в холодильнике. — Я искал соус. — В ботинке? — Не твоё дело. Они спали в одной кровати, потому что квартира была маленькой, а диван — коротким для его роста. Контракт гласил: «Супруги спят в одной постели для поддержания видимости брака». Никто не уточнил, что они будут лежать по краям, как два полена, и не прикасаться друг к другу. Правило нарушилось на пятую ночь. Рон проснулся от того, что ему было жарко. Очень жарко. Астория во сне сместилась к центру, и теперь её спина прижималась к его груди, а её волосы щекотали ему подбородок. Она пахла чем-то сладким и горьким одновременно — как корица с дымом. Он замер. Её дыхание было ровным. Он медленно выдохнул и почувствовал, как её плечо дрожит от его дыхания. — Уизли, — вдруг сказала она шёпотом. — Ты дышишь мне в шею. — Ты придвинулась. — Неправда. — Правда. Ты — маленький оккупант кровати. Она повернулась. В темноте он видел только блеск её глаз. Они были очень близко. Так близко, что он мог разглядеть линию её скулы, изгиб губ, родинку под ключицей, которая выглядывала из выреза пижамы. — Отодвинься, — сказала она. — Сама отодвинься. — Ты весишь как гиппопотам. — А ты холодная как... — Закончишь — и я заклинаю тебя в жабу. Рон усмехнулся, но не отодвинулся. И она не отодвинулась. Они так и лежали, глядя друг на друга в темноте, чувствуя тепло чужих тел через тонкую ткань. — Твои волосы пахнут странно, — сказал он. — Это дорогой шампунь. — Пахнет как печенье. — Заткнись, Уизли. Она отвернулась первой. Но перед этим он заметил, как её дыхание сбилось. Совсем чуть-чуть. На долю секунды. Он улыбнулся в потолок и закрыл глаза. Бал Министерства случился через месяц. Астория сказала ему ровно три фразы за день до события: «Побрейся», «Не смей надевать эту мантию» и «Если ты опозоришь меня, я тебя убью». Он побрился. Надел смокинг, который она купила ему сама — и который сидел так хорошо, что Рон почувствовал себя чужим в собственном теле. Она ждала его в гостиной. На ней было платье цвета глубокого синего, с открытой спиной и разрезом, который начинался от бедра и уходил куда-то в опасную зону. Волосы собраны в узел, шея открыта, ключицы — как два изящных изгиба. Рон забыл, как дышать. — Ты... — начал он. — Что? — Ничего. Идём. Он подал ей руку. Она вложила свои холодные пальцы в его горячую ладонь, и от этого прикосновения у него по позвоночнику прошла волна. В зале Министерства было полно людей. Малфой с Дафной — идеальная пара в белом и серебряном. Мать Астории — высокая женщина с лицом, которое могло расплавить сталь. — Улыбайся, — прошептала Астория, когда они подошли к родственникам. Рон улыбнулся. Широко. По-дурацки. Он обнял Асторию за талию, и его ладонь легла на открытую кожу спины. Она была тёплой. Удивительно тёплой для «ледяной принцессы». Она вздрогнула. Едва заметно. Но он почувствовал. — Мама, папа, — сказала Астория с идеальной улыбкой. — Это Рональд. Мой муж. Мать Гринграсс посмотрела на Рона так, будто он был пятном на белой скатерти. Отец — с любопытством зоолога. — Уизли, — кивнул отец. — Играете в квиддич? — Иногда, сэр. — Астория терпеть не может квиддич. — Я знаю, — сказал Рон, и его рука чуть сильнее сжала её талию. — Я её научу. Астория почти незаметно впилась ногтями ему в запястье. Танец был ещё хуже. Они вышли в центр зала, и Рон положил руку ей на поясницу. Вторая рука — в её ладонь. Она была холодной. Он чувствовал, как её пальцы дрожат. — Ты нервничаешь? — спросил он, ведя её в медленном вальсе. — Я не нервничаю. Я просто боюсь, что ты наступишь мне на ноги. — Я не наступлю. Он наступил. Она зашипела ему в ухо. — Уизли. — Извини. Они кружились. Музыка была медленной, тягучей. Рон смотрел на её лицо — сосредоточенное, почти злое — и вдруг понял, что ему хочется её поцеловать. Не для контракта. Не для матери. А просто чтобы увидеть, как изменится это идеальное лицо. — Ты смотришь, — сказала она, не поднимая глаз. — А ты не смотришь. — Я смотрю тебе на ботинки. Чтобы ты снова не наступил. Он усмехнулся. Наклонился ближе. Его губы оказались в паре сантиметров от её уха. — Твоё платье слишком открытое, — сказал он тихо. — Это тебя отвлекает? — Да. Она подняла глаза. В них было что-то тёмное и острое. — Хорошо. Она сама придвинулась ближе. Их тела соприкоснулись — её грудь к его груди, её бёдра к его бёдрам. Это было уже не танцем. Это было чем-то другим. — Астория, — выдохнул он. — Рон, — ответила она шёпотом, и впервые его имя прозвучало из её уст не как оскорбление, а как... что-то личное. Музыка закончилась. Они отстранились. Её щёки были розовыми. Его пульс — бешеным. — Нам нужно выпить, — сказала она. — Да, — кивнул он. — Обязательно. Они не пили. Вместо этого они просидели оставшийся час бала в углу, держась за руки под столом, и не проронили ни слова. Дома всё пошло прахом. Они зашли в квартиру в два часа ночи, и тишина была такой густой, что можно было резать ножом. Астория сняла туфли, встала босиком на ковёр и посмотрела на Рона. — Ты сегодня был... неплох, — сказала она. — Вау. Гринграсс меня похвалила. Я отмечу это в календаре. — Не наглей. Он подошёл ближе. Она не отступила. Он видел, как поднимается и опускается её грудь — часто, неровно. — Ты сказала, что не спишь с мужчинами ниже своего уровня, — напомнил он. — Я помню. — А я сейчас ниже? Она молчала. Секунду. Две. Потом медленно подняла руку и коснулась его подбородка. Её пальцы были холодными. Его кожа горела. — Ты — Уизли, — сказала она. — Ты ешь руками, ты храпишь.Ты ниже моего уровня,Ты должен быть ниже. — А на деле? Она посмотрела ему в глаза. И он увидел там то, чего никогда не видел раньше: не холод, не насмешку, а настоящий, живой голод. — На деле, — прошептала она, — ты понятия не имеешь, как сильно я хочу, чтобы ты меня поцеловал. Рон не стал ждать. Он схватил её за затылок — жестко, но не больно — и прижал к себе. Их губы встретились, и это было не нежно. Это было требовательно. Она вцепилась ему в плечи, он сжал её талию, и они врезались спиной в стену, потому что никто не хотел отрываться. Её рот был горячим. Вопреки всему. Она кусала его за нижнюю губу, он проводил языком по её зубам, и это было грязно и правильно. — Контракт, — выдохнула она между поцелуями. — К чёрту контракт. — Пункт восемнадцать, Уизли. — Я пункт восемнадцать на... — он поцеловал её в шею, и она выгнулась дугой, — на... не знаю. На что-то пошлю. Она засмеялась. Впервые за всё время. Смех был низким, хриплым, и от этого смеха у Рона окончательно снесло крышу. Он подхватил её на руки. Она обхватила его ногами за талию. Они пошли в спальню, оставляя за собой туфли, пиджак и остатки здравого смысла. — Если ты остановишься сейчас, — сказала она ему в губы, — я оформлю развод утром. — Не остановлюсь, — пообещал он, закрывая дверь ногой. Рон проснулся оттого, что его лицо уткнулось во что-то мягкое и тёплое. И пахнущее ванилью. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидел волосы. Длинные, светлые, рассыпанные по его подушке. Астория. Она спала на его плече. Её рука лежала у него на груди, пальцы были расслаблены, ногти — идеальные, как всегда. Одеяло сползло до её талии, и Рон увидел её голую спину, линию позвоночника, родинку чуть ниже лопатки. Вчера он целовал эту родинку. Вчера было много чего. Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и пытался собрать воспоминания в правильном порядке. Бал. Танец. Дом. Стена. Её ноги у него на талии. Её голос, когда она прошептала: «Уизли, если ты сейчас остановишься...» Он не остановился. И теперь она спала на его плече, и её дыхание было ровным и тёплым, и он понятия не имел, что говорить, когда она проснётся. Астория открыла глаза через минуту. Медленно. Сначала моргнула, потом посмотрела на его грудь, потом подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Ты не спишь, — сказала она. Голос был хриплым со сна. — Нет. — И смотришь. — Да. Она не отвела глаз. И не покраснела. Только прищурилась, будто решала — убить его или сделать вид, что ничего не случилось. — Твоя рука, — наконец сказала она. — Что с ней? — Она у меня между ног. Рон опустил взгляд. И правда. Его ладонь лежала на её бедре, и большой палец упирался во что-то такое, что заставило его резко отдёрнуть руку, будто обжёгся. — Прости. Я не специально. Я во сне... — Я знаю, что во сне, Уизли. Ты не стал бы так делать наяву без спроса. Повисла пауза. Неловкая, тяжёлая, полная всего того, что случилось вчера и о чём никто не решался заговорить первым. Астория села, натянув одеяло на грудь. Её волосы были спутаны, на шее — красное пятно. Вчера его там не было. Сегодня — да. Рон почувствовал, как у него сжалось горло. — Мы нарушили контракт, — сказала она. Без эмоций. Констатация факта. — Да. — Пункт восемнадцать. — Знаю. — И пункт семь. — А в пункте семь что? — «Запрет на интимные отношения для избежания осложнений». Рон хмыкнул. — Звучит как заголовок в «Пророке». — Не смешно, Уизли. — А я и не смеюсь. Она посмотрела на него. Долго. Потом отвернулась и села на край кровати, свесив ноги. Простыня сползла, открыв её спину целиком. Рон смотрел на позвонки, на то, как она напряжена, как её плечи чуть подрагивают. — Астория. — Что? — Ты жалеешь? Она замерла. Не обернулась. — Я не знаю, — сказала она тихо. — Я никогда не жалею о том, что делаю. Но я не знаю, что теперь делать с этим. — Может, ничего не делать? Она повернула голову. Взгляд был острым, изучающим. — Что значит «ничего»? — То и значит. — Рон сел, опираясь спиной о спинку кровати. Он чувствовал себя голым и неловким, но почему-то не хотел натягивать одеяло. — Контракт есть контракт. Мы его подписали. Два года. Публичные мероприятия. Улыбки. Всё как договорились. — А это? — Она кивнула на кровать. На скомканные простыни. На его губу, которую она укусила вчера так, что до сих пор чувствовалось. — А это... — Рон почесал затылок. — Не знаю. Может, это просто вчера было. А может, нет. — Ты говоришь загадками. Я этого не люблю. — А я не умею говорить красиво. Я умею только так. Она вздохнула. Потом встала — быстро, решительно, накинув его рубашку, которая висела на стуле. Рубашка была велика ей на три размера, и Рон почему-то не мог оторвать взгляд от того, как она застёгивает пуговицы. — Кофе будешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Что? — Кофе. Я спрашиваю, будешь ты кофе. Я умею его варить. В отличие от тебя, который вчера пытался заварить кружку кипятком прямо в пакете. — Это был эксперимент. — Это было варварство. Она вышла на кухню. Рон остался сидеть в кровати, глядя на дверь, и чувствовал, как внутри у него разворачивается что-то тёплое и совершенно неправильное. На кухне было тихо. Астория возилась с кофеваркой — её идеальные пальцы крутили вентиль, она насыпала зёрна в магическую мельницу, и всё это выглядело так буднично, что у Рона заныло в груди. Он вышел к ней в одних штанах. Не специально. Просто не нашёл футболку. — Ты мог бы одеться, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты в моей рубашке. — Это другое. — Почему? — Потому что я выгляжу в ней хорошо. Рон усмехнулся. Подошёл к столу, сел на тот же стул, где вчера подписывал контракт. Контракт всё ещё лежал на месте. Только теперь сверху стояла кружка с остатками вчерашнего чая. — Астория. — Мм? — Нам нужно поговорить. Она замерла с кофеваркой в руках. Поставила её на плиту. Повернулась. — О чём? — О том, что я не хочу, чтобы это было один раз. Сказал — и сам испугался. Слишком прямо. Слишком честно. Он никогда не умел ходить вокруг да около, но сейчас ему показалось, что лучше уж так, чем эти бесконечные намёки. Астория смотрела на него. Её лицо ничего не выражало — та самая ледяная маска, которую он ненавидел в школе. Но её пальцы сжимали край столешницы так сильно, что побелели. — Ты не можешь этого хотеть, — сказала она. — Почему? — Потому что мы — это плохая идея. Я — Гринграсс. Ты — Уизли. Моя мать готова меня проклясть просто за то, что я с тобой разговариваю. Моя сестра вышла за Малфоя, а я... — А ты трахаешься с рыжим в его вонючей квартире. — В твоей квартире не воняет, — поправила она машинально. И тут же закатила глаза. — И не называй это так. — Как? — Так. Это было... — Что? — Неважно. — Астория. Она подошла ближе. Встала напротив него, скрестив руки на груди. Рубашка была застёгнута криво — пуговица съехала на одну петлю, и Рон видел край её ключицы. — Допустим, — медленно сказала она, — я согласна, что это не было ошибкой. Допустим, я даже... не против, если это повторится. Но что дальше? Мы не можем просто взять и забыть про контракт. Моя мать, твой бизнес, моя репутация... — Твоя репутация, — перебил он, — которой, между прочим, никто никогда не интересовался, кроме твоей матери. И моя мать, кстати, будет в восторге. Она каждое Рождество спрашивает, когда я приведу девушку. — Я не «девушка», Уизли. Я Астория Гринграсс. Я не пеку пироги и не вяжу свитера. — А я и не прошу. Я прошу... — Он замолчал, подбирая слова. — Я не знаю, что я прошу. Просто давай не делать вид, что ничего не было. Давай продолжим контракт. Но без этого дурацкого пункта про «запрет на интимные отношения». — Ты предлагаешь мне секс без обязательств? — Я предлагаю тебе... — Рон встал. Они оказались лицом к лицу. Он был выше на голову, и ей приходилось задирать подбородок, чтобы смотреть на него. — Я предлагаю тебе просто быть. Не врать. Не притворяться. Если хочешь — спи со мной. Если не хочешь — не спи.Но не уходи в эту свою ледяную нору каждый раз, когда становится страшно. — Мне не страшно. — Врёшь. Она сжала губы. И он увидел — на секунду, только на секунду — как её глаза стали влажными. Но она быстро моргнула, и всё прошло. — Ты невозможен, — сказала она. — Знаю. — Ты ешь руками, ты храпишь, ты... — Но ты всё равно в моей рубашке, — перебил он. — И ты не ушла. Она молчала. Потом медленно разжала руки, и её ладони легли ему на грудь. Не оттолкнули. Просто легли. — Один месяц, — сказала она. — Мы пробуем один месяц. Без контракта. Только мы. Если я пойму, что это ошибка, я ухожу. И ты меня не останавливаешь.