Кого только не сведут эти проклятые лестницы

Гермиона толкнула дверь плечом — руки были заняты журналом и пустой кружкой из-под чая — и впустила в кабинет запах мяты и стерилизационных чар. За окном уже собирались сумерки, но она этого не заметила: её взгляд был прикован к последним строчкам диагноза, которые она дописывала на ходу. — Вуд. Раздевайся до пояса и садись на кушетку. У меня нет времени на твои... Она наконец подняла голову и осеклась. Оливер уже стоял, наполовину расстегнув мантию, и улыбался ей с тем самым выражением лица, которое она про себя называла «предстартовый азарт идиота». — Так сразу? — протянул он, берясь за следующую пуговицу. — А я даже ужин предложить не успел. Гермиона шумно выдохнула и бросила журнал на стол. Стопка пергаментов справа угрожающе качнулась. — ...на твои дурацкие шутки, — закончила она, обходя стол. — Я сказала «до пояса», а не «устрой приватный стриптиз». У меня, знаешь ли, ещё отчёт не дописан, и ты последний пациент перед моим законным правом закрыть глаза на ближайшие восемь часов. Оливер стянул мантию и отбросил её на спинку стула. — Последний пациент, — повторил он задумчиво, усаживаясь на кушетку. — Звучит почти как «особенный». — Звучит как «самый надоедливый», — отрезала она, взмахивая диагностической палочкой. — Сиди смирно. И помолчи хотя бы три минуты. Ты на это способен? — Только если ты будешь трогать меня вот этой штукой, — он кивнул на палочку. — У тебя тёплые руки, кстати. Не ожидал от человека, который держит кабинет при температуре «морг». Гермиона проигнорировала это. Она медленно провела палочкой вдоль его позвоночника, наблюдая, как в воздухе загораются синеватые контуры диагностических чар — старые смещения, зажившие микротрещины, следы давних ушибов. Оливер сидел смирно, но краем глаза косился на неё. — Шрамов прибавилось, — заметила она ровным голосом. — Это производственные издержки. Бладжеры нынче злые. — Бладжеры тут ни при чём. Ты просто голову не включаешь, когда летишь наперерез. — Включаю, — возразил он. — Просто моя голова и твоя голова по-разному понимают слово «опасность». Для тебя опасность — это когда не выспалась и три чашки кофе на пустой желудок. Для меня — когда снизу летит разъярённый МакГрегор с битой. Гермиона фыркнула — тихо, почти неслышно, но он услышал. — Ты опять усмехнулась, — сказал Оливер, не оборачиваясь. — Тебе показалось. — Не показалось. У тебя левое ухо слегка дёргается, когда ты пытаешься не смеяться. Я заметил ещё на третьем приёме. Она надавила ему на поясницу — ровно в ту точку, где у многолетних игроков всегда спазм. — Колено, — сказала она ледяным тоном. Оливер охнул, но выдержал. — Ты сначала чуть не рассмеялась, а потом сразу решила меня покалечить, — пробормотал он. — У тебя эмоциональный диапазон, как у разъярённой гиппогрифши. Колено... иногда ноет перед дождём. Но я тренируюсь в полную силу, так что даже не думай прописывать мне покой. — Покой тебе никто и не пропишет, — Гермиона убрала палочку и взяла со стола журнал. — У тебя хроническая неспособность сидеть на месте. Это неизлечимо. Но само колено в порядке. Хрящи целы, связки держат. Можешь и дальше изображать из себя пушечное ядро на метле. Она села за стол и принялась быстро записывать что-то в графу «заключение». Перо скрипело по пергаменту, за окном зажёгся первый газовый фонарь, и его жёлтый свет упал на её руку. Оливер одевался медленно — сначала рубашка, потом мантия. Он не уходил. Гермиона дописала и подняла глаза. — Всё. Ты здоров. Выметайся. Оливер застегнул последнюю пуговицу и прислонился плечом к дверному косяку. Секунду он просто смотрел на неё — как смотрят не на врача, а на кого-то, кого хочется разглядеть получше. — Грейнджер, — сказал он. — А давай как-нибудь сходим куда-нибудь. Не сюда. В место, где нет диагностических палочек, стерилизационных чар и твоих очередей из пациентов. Гермиона замерла. Её рука с пером повисла над журналом. Она медленно подняла взгляд. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Ты только что охал у меня на кушетке, а теперь зовёшь меня куда-то сходить? — А что такого? Ты сказала, что я здоров. Значит, я больше не твой пациент. По крайней мере, до следующего раза, — он хмыкнул. — Конфликта интересов нет. Гермиона смотрела на него долго. Секунда. Вторая. На третьей Оливер уже решил, что сейчас последует что-то вроде «Вуд, покинь помещение немедленно». Но Гермиона отложила перо. — Куда? — спросила она. — Что? — Куда ты предлагаешь сходить? У тебя есть план, или это импровизация в духе «я сначала нырну, а потом посмотрю, есть ли там вода»? Оливер моргнул. Потом ухмыльнулся так широко, что это можно было засчитать за второе солнце в сумеречном кабинете. — Вообще-то... я знаю одно место в Косом переулке. Там не слишком шумно, не слишком людно, и кофе варят приличный. Не то что та бурда, которую ты пьёшь из своей кружки. — Моя кружка тебя не трогала, — заметила она. — Твоя кружка пахнет так, будто в ней трижды заваривали один и тот же пакетик. Ты заслуживаешь лучшего. Так что скажи «да», и я за тобой зайду. Скажем... в субботу? Гермиона откинулась на спинку стула. Скрестила руки. Взгляд у неё был оценивающий — такой, каким она обычно разглядывала особенно запутанные диагнозы. — Ты меня сейчас на свидание зовёшь, Вуд? — уточнила она. — Ну... вроде того. Она покачала головой, но предательская улыбка — та самая, которую он всегда караулил краем глаза, — тронула её губы. — Суббота, — повторила она задумчиво. — У меня суббота занята. До обеда — клинический разбор в отделении артефактных травм, потом — три консультации, и ещё... — Во сколько ты заканчиваешь? — В шесть. Но это... — В шесть, — перебил он. — Я встречу тебя у выхода из больницы. Не опоздаю. И не буду шутить первые десять минут. Обещаю. — Ты не продержишься. — Продержусь. Ради такого случая — продержусь. Гермиона вздохнула. Взяла журнал, закрыла его и положила на край стола — с той стороны, которая уже не грозила обвалом. — Вуд. — Да? — Если ты опоздаешь хоть на минуту, — сказала она, поднимаясь, — я пойду одна. И кофе тоже выпью одна. И остаток вечера проведу одна. И это будет лучший вечер в моей жизни, потому что мне не придётся слушать твои шутки. Оливер улыбнулся медленно, словно только что поймал снитч. — Значит, это «да». Я правильно понимаю? — Это значит, что я хочу пить кофе, который не пахнет больничной мятой, — она кивнула на дверь. — А теперь — вон. У меня отчёт. И если из-за тебя он будет написан с ошибками, ты за это ответишь. Оливер открыл дверь, шагнул в коридор и обернулся. В тусклом свете газовых ламп его лицо выглядело совершенно счастливым. — Суббота. Шесть. Не опоздаю, — повторил он. — И... Грейнджер? — Что? — Ты всё-таки улыбнулась. Левое ухо дёрнулось. Я видел. Она схватила со стола смятый кусок пергамента и запустила в дверь, но Оливер уже скрылся. Из коридора донёсся сначала его смех, потом быстрые шаги, а следом — приглушённое, но совершенно отчётливое «Да!», произнесённое с таким торжеством, будто он только что выиграл Кубок мира. Дверь медленно закрылась сама. Гермиона опустилась обратно на стул. В кабинете снова стало тихо — только слышно было, как за окном шумит ветер и потрескивают охранные чары на дверном косяке. Она потянулась к журналу, открыла его... и замерла. Потому что на чистом листе, там, где полагалось писать отчёт, она машинально вывела: «Суббота, шесть, Косой переулок» — и обвела это в неровную рамку. Гермиона моргнула. Быстро зачеркнула надпись. Потом, подумав секунду, вырвала страницу. Но выбрасывать не стала. Сложила вчетверо и сунула в карман. — Идиот. А за окном зажглись ещё два фонаря, и вечер вдруг перестал казаться серым.