Кого только не сведут эти проклятые лестницы

Это скорее зарисовка,чем полноценная глава ———— Дисклеймер: все персонажи старше 18 лет. Описанные события являются вымыслом и плодом воображения автора. --- Малфой-мэнор. Спальня Люциуса. Тяжёлый бархат, серебро, зелёный шёлк. И она — на его постели. Гермиона не дрожит. Это первое, что он отмечает, снимая с себя сюртук и не торопясь развязывая манжеты. Дрожь была бы слишком простой, слишком человеческой. А она — нет. Она ждёт. Сидит на краю кровати, сцепив пальцы на коленях, смотрит прямо. И в этом взгляде — не покорность. Вызов. Как в тот первый раз в кабинете Министерства, когда она не отвела глаз. Люциус медлит намеренно. Пусть смотрит. Пусть думает, что ещё может передумать, сбежать, сказать «нет». Это только разожжёт её. «Я обещал себе месяц, — вспоминает он почти с усмешкой. — Потребовалось 2 недели.» Он подходит к кровати, опускается на колено — не перед ней, нет, просто чтобы оказаться на одном уровне. Берёт её за подбородок, поворачивает лицо к свету камина. Разглядывает так же пристально, как тогда, в кабинете. — Ты ещё можешь уйти, — говорит он тихо. Провокация. Игра. — Я не уйду, — отвечает она. Голос ровный, но Люциус чувствует: под кожей бьётся пульс. Слишком быстро. Она боится. Но не его. Себя. Он целует её первым. Не нежно — требовательно, властно, заставляя запрокинуть голову. Рука скользит в её волосы, сжимает у корней, тянет достаточно сильно, чтобы вырвать короткий, сдавленный звук. Первый правильный звук. «Маленькая стерва. Всё ещё сопротивляется внутри. Но уже не телом.» Он раздевает её медленно. С наслаждением. Каждая застёжка, каждая пуговица — как слой защиты, который она отдаёт ему. Платье падает на пол. Бельё — тонкое, кружевное, чёрное — он срывает пальцами, даже не пытаясь быть аккуратным. «Не стоило. Такое красивое бельё стоило смотреть дольше. Но сил нет.» Она обнажена. Лежит под ним, смотрит снизу вверх, и в её глазах — уже не вызов. Жажда. Изумление собой. Она не знала, что может так хотеть. Люциус проводит ладонью от её шеи вниз. Медленно. По груди — она выгибается, невольно, и он усмехается. По животу — мышцы напрягаются. По бедру — и раздвигает её колени, даже не спрашивая. — Ты не представляешь, — шепчет он, нависая над ней, — как долго я хотел услышать твой голос вот так. Не в спорах. Она хочет ответить, но он входит в неё. Резко, без предупреждения, одним толчком — до конца. И слова застревают у неё в горле. «Тесно. Горячо. Идеально.» Гермиона вскрикивает — отрывисто, не успев подавить. Цепляется за его плечи, ногти впиваются в кожу. Боль? Возможно. Но он видит её глаза: расширенные зрачки, влажный блеск — это не боль. Это открытие. Люциус не спешит. Он двигается глубоко, размеренно, давая ей время привыкнуть, растянуться вокруг него. Сам же в этот момент не сводит с неё глаз. Каждое изменение выражения её лица — его награда. «Она моя. Сейчас. Навсегда. Не потому, что я принудил. Потому что она сама пришла.» Он ускоряется, когда начинает слышать её дыхание — сбивчивое, влажное, со стонами, которые она пытается спрятать в подушку. Он не позволяет. Берёт за подбородок, поворачивает к себе. — Смотри на меня, — приказывает тихо. — Не смей отводить взгляд. Она смотрит. И это почти ломает его. Потому что в этом взгляде — не покорность. Не игра. Ярость пополам с благодарностью. Желание, которое она не умеет назвать. Он дал ей то, о чём мальчишки даже не догадались спросить. «Чёртова грязнокровка. Ты даже не понимаешь, что только что сделала со мной.» Он целует её в шею — там, где билась жилка в их первую встречу. Кусает, не сильно, оставляя след. Владельческий жест, который она потом увидит в зеркале и вспомнит. Его ритм сбивается. Он чувствует, что ещё минута — и он сорвётся, потеряет контроль, тот самый ледяной контроль, который выстраивал годами. И это её вина. Люциус переворачивает её на живот, входит сзади, глубже, грубее. Она вскрикивает — теперь громче, не сдерживаясь. И это то, чего он хотел. Её голос, сорванный, голодный, без притворства. — Ещё, — выдыхает она. Слово, которое он запомнит навсегда. «Пожалуйста» было бы слабостью. «Ещё» — это власть. Но власть теперь не только его. Он кончает с рыком, уткнувшись лицой в её затылок, вжимая её в шёлк простыней так сильно, что у неё перехватывает дыхание. И чувствует, как её тело содрогается следом — волна за волной, беззвучно, судорожно. Они лежат в тишине. Слышно только треск камина и их сбитое дыхание. Люциус не убирает руку с её талии. Пальцы сами находят изгиб бедра — тот самый, который он запомнил ещё в Министерстве, когда она сидела в синем платье. — Ты даже не представляешь, — говорит он тихо ей в плечо, — что только что началось. Гермиона молчит. Но он чувствует: она улыбается.