п0рн0журналы

      Сентябрь уже обрушил прохладу на город, совершенно забыв о бабьем лете, что обещалось было ещё немного порадовать народ тёплыми лучиками. Некрасовская библиотека уже закрылась, заставив Санхёна заканчивать писать курсовую, что была задолжена ещё с предыдущего семестра любимой кафедре культурологии. Так опрометчиво он слетел со стипендии, думая, что всё решится само собой и он договорится со старшими курсами, купит курсовую или что-то ещё скумекает, но с треском провалился. С каждым днём всё становилось тяжелее и тяжелее думать об единственном долге, лишившем его таких приятных деньгах — полторы с небольшим. За двенадцать рублей он добрался до дома, но подъезд и квартира встретили его крайне печальной новостью — родители уехали к друзьям на другой конец города. А ключи Санхён удачно позабыл. Пришлось набрать в лёгкие побольше воздуха, печально взглянуть на разряженный телефон и выйти вновь на ветреную улицу. Идти ему было особо некуда, поэтому Санхён, расстроенный, сел на лавочку, похлопал себя по пустующим карманам пилота и устремил взгляд к общим балконам. От них сквозило неприятной морозностью и мраком, будто из-за угла дома вот-вот покажется Палочник и тонкими конечностями пройдётся по стене дома, может быть, выбивая стекло окон, пугая летучих мышей на чердаке, царапая белый кирпич и заставляя замереть каждого прохожего, каждого квартиранта, неудачно оказавшегося у перил или подоконника, желая полить цветы или покурить в форточку, посмотреть во двор или занавесить шторы, а потом он слезет прямо к Санхёну, чтобы осуждающе или голодно взглянуть в глубину бестолковых зрачков, или проползёт дальше, взберётся на крышу или скроется за следующим углом дома. Но никто так и не показался на глаза, не напугал, не нагнал ужаса или паники на юное студенческое сердце, не высосал душу, не разорвал на малолюдной улице и не потревожил беспокойных чердачных летучих мышей. Только руки уже дрожали, но не от страха, а от холода — так долго он сидел на лавочке, любуясь вечереющим двором. Санхён решил пройтись по самым злачным местам: лавочки, песочницы и вешалы, ибо там всегда можно было наскрести мелочи или даже обогатиться так, что хватит на целый киндер сюрприз. Но небеса решили, что сегодня золотая жила не столь и золота, а скорее похожа на медь, поэтому денег хватило только на куриный «Роллтон», который нельзя было даже заварить. Постреляв немного денег у добросердечных прохожих, легко ведущихся на блестящие слезами глаза, надутую губу и премилые щёчки, Санхён позволил себе купить и бутылку «Жигулёвского»… Банка и пакет тёрлись и громко шуршали в кармане, когда он возвращался к дому. Солнце уже село за горизонт, погружая город в сумерки, грозившиеся вот-вот рассеяться и превратиться в темноту, что растворилась бы от включения фонарей, которые никогда не поспевали за временем.       — Физкульт привет, — звонкое рукопожатие, раздавшееся по всему району, и живые хлопки по спине.       — И куда ты пропал?       — Работу искал. Мать ругается уже.       — И как?       — Сильно.       — Я о работе.       — Да никак.       Густилась тьма — фонари так и не зажглись, в воздухе мелькнула вспышка огонька, отразившаяся от стёкол очков, и по воздуху потёк смутный дымок, готовый превратиться в настоящее холодное или горькое бедствие, чтобы призвать Туманников или увядание алого цветка. Обожжённый потухшим светом из окон двор стих, а ветер погнал прочь с улицы опавшие и раскрашенные осенью листочки, требуя оставить двоих в одиночестве. Тихое фырканье и звон поводка.       — Как знал, что найду тебя здесь. Ты чего не дома?       — Не попасть. Летучие мыши с чердака ключи украли, — Санхён тихо рассмеялся, оттаивая от вечной мерзлости. — Уже скучаю.       — А чего не пришёл…       — У тебя птицы. А они без света как слепые котята.       — Чего?..       В руку ткнулся мокрый собачий нос, учуяв знакомый запах, пёс радостно заскулил, едва ли на запрыгивая на лавочку, на колени Санхёна, чтобы ткнуться пастью в лицо и облизать со всех сторон. Синьлон натянул поводок, сказав строгое «Фу», чтобы усмирить нерадивого, совсем потерявшего совесть и нюх.       — Да ладно ты, пусти. Я по нему тоже соскучился.       — Тоже?       — Ну он вон как по мне скучал.       Санхён нагло отобрал верного пса, чтобы озорно потрепать его по загривку, растрясти всю невычесанную шерсть. Собачья слюна капала на землю, асфальт, заляпывала штаны — и если бы она была ядовита, то прожгла бы дыры во всём. Санхён позволил Баксу облизать лицо, сунуть морду подмышку и в игре прикусить предплечье. Тёплая и мягкая собака, с жёсткой молодой шерстью. Уткнуться в холку и уснуть — до скончания времён. Ни тревог, ни птиц, ни летучих мышей, ни крыш, ни чердаков — лишь бескрайний луг, домашний волк и мать-сыра-земля. Но холодящий ветерок забрался под одежду, отрезвил и заставил очнуться от приятных мечтаний.       — А ты не скучал, что ли?       — Скучал. Не похоже?       — Ты не заходил.       — Не заходил.       Они замолчали. Санхён подобрал отмершую руку деревца с земли и кинул её Баксу. Он звонко тяфкнул, зазвенел цепью ошейника — Синьлон снял его — и пёс, счастливый, помчался за хрупкой для его пасти палкой, которая тут же переломилась, когда Санхён попытался отнять её.       — Пошли до посадок.       — Там же поле выжженное.       — Палка уж точно найдётся, — Санхён повёл плечами.       Ошейник звенел в руках, а хотелось, чтобы он оказался на шее — человеческой, тонкой и хрупкой, как та самая ветка — но нет; а поле действительно выжженное, пахло горелой травой, чудом оставшаяся в живых солома хрустела под ногами и лапами. Палка покрепче нашлась скоро — Бакс притащил. И теперь можно было тягать её, пытаться вырвать, слушать игривое рычание, противиться задорным дёрганьям, а когда наконец вырвешь — замахнуться и кинуть подальше. И то было ошибкой. Найти палку пёс не смог — не учуял, вернулся с веткой, отхлестал ей парней по ногам, заставил Санхёна рассмеяться, Синьлона нахмуриться и попросить выбросить то, что не предназначено для игры совсем-совсем. Такое будет только мешать. Бакс послушался и пошёл бегать, резвиться и копать землю, искать корешки и полёвок, которых учуять уже не мог.       — Холодно.       — Мгм.       — Ветер хороший.       — Лучше бы штиль.       Санхён пошуршал в кармане, достал пиво, открыл и отпил, предложил Синьлону, он не отказался. Стало чуть теплее.       — Остыло.       — Как моча теперь?       — Ага.       — Ага…       Бакс валялся в траве, собирая майских активных клещей.       — Не хочешь на вахту к нам в уник устроиться? Будешь давать мне ключи от кабинетов.       — А вам не дают?       — Не всегда. Отсылал нас один еблан к декану, мол, она сказала не давать. Напугал ежа голой жопой, — Санхён угостился сигаретой. Они задымили. — Мы с деканом друзья-товарищи вообще-то! Прекрасная женщина! Тц…       — А меня возьмут, думаешь?       — Я могу спросить у неё. Может, договорюсь.       — Спроси.       Пиво быстро кончилось — на два рта одного мало.       — Пойдём в падике посидим. Холодно.       — Пошли, — пса громко свистнули.       Шли спокойно, Бакса взяли на короткий поводок. Слов не находилось, Санхён тихо напевал что-то из репертуара Backstreet Boys, Синьлон предположил, что это была песня «Show Me The Meaning Of Being Lonely». Он почему-то крайне плохо понимал английский Санхёна, хотя в школе учительница ставила им твердую пятёрку. Да и в армии Синьлона припекли в переводчики, хотя он надеялся, что распределят крутить баранку, преспокойно возить себе груз 200… Ну или в связисты… Скучные и бесполезные года. Проёбанные даже — так бы Синьлон выразился. И теперь неизвестно, чем занимать себя. Скука слишком глубоко проникала в тело, закупоривала кровоток и заменяла тромбы; она ощущалась тянущей болью в груди, как тоска по дому, по чему-то ушедшему или пропавшему, может, вовсе забытому; вот-вот что-то внутри оборвётся, сердце остановится, всё перестанет, и он обнаружит себя где-нибудь в… Нигде. Может, Синьлон совсем обнаглел как Евгений Онегин или стремится к нигилизму как Евгений Базаров. Онегин был слишком аморфен, а Базаров деятелен. Базаров всё-таки будет ему ближе в каком-то роде (но не в вопросах скуки). Интересно: имя одно, а такие разные люди. Хотя, если быть честными, иногда думалось, что ему ближе Евгений из «Медного всадника». Синьлон просто давным давно поехал крышей, хотя, как пели Агата Кристи — «хорошая крыша летает сама», поэтому, может, и не было никакой крыши давно… А вообще, не хватало доктора Албана из радио и присланного «Донского табака» для аппетиту к тушёной капусте. Или гитары, чтобы как на выпускном… когда они за углом столовки-ресторана, в которой им устроили праздник… уходить курить, перед этим кинув химичке «Мы подышать воздухом», который она точно увидит клубьями дыма из-за угла… а потом спросить у Минджу флягу со спиртом настоянным на изабелле… от пары глотков подавиться и улететь, послушать её хохот, комментарий о том, что они ещё совсем лошки позорные и сопляки зелёные, похихикать вместе с ней, после послать её на хуй по старой дружбе… и снова выйти на улицу, завернуть за угол, чтобы уже не курить, а целоваться-целоваться-целоваться. Це-ло-вать-ся. С кем он или они тогда вообще целовались? Минджу проиграла спор, и ей пришлось отнекиваться от того, чтобы целоваться с физиком (что он вообще делал на их выпускном?); в итоге сошлись на том, что она должна поцелуй Моке и Санхёну. Мока потом что-то ещё шутила про поцелуи втроём, вчетвером… всемером… вдесятером… У неё явно была какая-то жижа вместо мозга. Но за углом в итоге точно целовались Санхён и Минджу, Минджу и Мока, Мока хотела поцеловать Синьлона, но Санхён поспел вперёд неё. Конечно, потом они всё-таки поцеловались. И с Минджу тоже. Но приятнее всего были губы Санхёна. Прижимать его к стене оказалось чем-то… будоражащим. В итоге выпускного оказалось, что Мока развелась на то, чтобы кому-то отсосать; никто не знал, были ли это левые челы или их одноклы, а потом ходили слухи, что её забрали в психушку с каким-то странным диагнозом — этого тоже точно никто не знал. Но Минджу говорила, что они с Мокой уехали поступать в Питер; большего Синьлон и не знал — его сразу забрали в армейку, не дав даже и попытаться поступить куда-то. В прочем, Синьлон и не сильно рвался в институты; он мечтал жить в Кайфограде, плевать в потолок, иметь увесистый карман и обнимать Санхёна, покупать ему…       — Смотри!!! — Санхён чуть не подлетел к потолку, как на важной контрольной по матеше. — Тут порножурналы!       Вот их бы он и покупал ему.       Бакс улегся на пыльный пол, Санхён присел около мусоропровода, разглядывая стопку всяческих журналов и газет. И правда, там были порножурналы. Санхён запрыгнул к Синьлону на подоконник, забрал у него филворды, на дав доискать слово «казармы». Он прижался к боку, хихикая, залистал журнал, охая, тыкая пальцами в груди голых женщин, важно комментируя необрезанные члены, особенно быстро перелистывая страницы с чёрными. Санхён рассказывал, что кто-то из его одногруппников или старших курсов, или кого-то там ещё, приглашал к себе домой смотреть новые поставки порно на кассетах и дисках. Погонялово у чела было Вентилятор — Санхён смеялся: «Накидал говна на Вентилятор». К чему это было? Складывалось ощущение, что Санхёну ещё совсем недавно исполнилось лет шестнадцать, и он, глупый школьник, чувствуя себя крутым, курит за школой, надеясь, что никакая учителка на спалит. Но как-то раз их спалили. Физручка очень невовремя решила пройтись по лыжне вместе с пятиклашками, пришлось делать ноги и бежать сломя голову; на выбеге с территории Санхён шлёпнулся в сугроб, и пришлось помогать — он вытащил его за шкирку и потащил в городок. Они, все в снегу, хохотали и веселились ещё полвечера. Потом ещё их мамы ругались очень долго за то, что пришли домой все сырые — хорошо хоть не пахли сигаретами. Зато ночью, когда все спали, они выходили на площадку (когда ещё жили в одном доме, в одном подъезде), поднимались на пару пролётов повыше, где снимали квартиры бедные студентики, курили «Кент» и зажёвывали запах сухим «Дошиком»…       — Са…       — Будешь со мной? — Санхён отложил уже не такой интересный журнал и зашуршал «Роллтоном», ломая его и высыпая все приправы вместе с маслом. Он встряхнул упаковку, чтобы всё стало вкусным.       Сухая лапша приятно хрустела, куриная приправа вызывала мурашки по спине, заставляла течь слюну и закатывать глаза от удовольствия — у Санхёна. Ещё немного, и под кожей возникнут жуки, черви, поднимутся к сердцу, выедят его ложкой, заползут в голову, поселятся внутри, разворошат извилины, почирикают, покаркают, покрякают, посвистят уйдут через уши или ноздри. Санхён с удовольствием облизал пальцы и шумно, со стоном, выдохнул. Бакс заскулил, погремел ошейником, посмотрел на вкусную еду, грустно тявкнул и снова лёг.       Синьлон вздрогнул.       — Недавно, кстати, созванивался с Минджу! Ничего Мока не в психушке! А я говорил! У них всё хорошо. Минджу теперь таксистка у нас, прикинь. Мока биты пишет. Где учатся, я не знаю, — пиво всё ещё грело его желудок. — Вот! Странный слух про психушку, конечно. Они собираются летом или в зиму, на каникулы, если получится, короче, приедут сюда; думаю, надо будет встретиться с ними, ты пойдёшь? Зайдём в кафешку какую в центре, мне какую-то советовали, правда, я не помню какую, но мы найдёмся спокойно.       Синьлона пробрала крупная дрожь.       — Санхён.       — А? — карие глаза блеснули, как в старые годы. — Синьлон.       Синьлон огляделся, сжал волосы на чужом затылке и примкнул к чужим губам, слизывая пряность и ярко выраженную солёность припав со рта. Сердце бешено стукнулось о грудную клетку.       Внутри Синьлона стало тихо. Внутри Санхёна всё всполошилось.       — …Я приду, золотая. А-а-айлавью.       — Пойдём к тебе, — ресницы сморгнули слёзы ностальгии.       И между тем и другим теперь разницы нету.