Лихорадка Обреченных

«Богам не пристало касаться грязи, но даже небо склоняется ниже, когда находит на земле свой единственный и самый хрупкий алтарь»

***

Солнце над Токийским магическим колледжем догорало, заливая развороченное тренировочное поле густым, почти кровавым светом. Небо выглядело так, будто кто-то только что вспорол брюхо проклятию особого уровня прямо над Токио, и теперь вся эта раскаленная мерзость стекала на изогнутые крыши старых храмов, застывая на черепице темными, запекшимися пятнами. Юджи сидела на выкрошенных бетонных ступеньках, широко, по-пацански расставив ноги в тяжелых ботинках, подошвы которых были стерты о бетон так, словно она пыталась затормозить ими разогнавшийся товарный поезд. Острые локти упирались в колени, а сбитые в мясо костяшки пальцев безвольно свисали вниз, изредка подергиваясь от остаточных разрядов проклятой энергии. Ее стандартная форма — неизменная, застиранная красная толстовка с капюшоном, в которой она тонула, как в мешке, и черные шорты поверх плотных компрессионных легинсов, — сейчас больше напоминала половую тряпку, щедро покрытую слоем въевшейся цементной крошки, сажи и чужой проклятой энергии. Сплюнув вязкую, отдающую железом слюну на асфальт, девчонка небрежно вытерла рот тыльной стороной ладони, размазывая по лицу слой серой копоти. — Ну и дерьмо, — хрипло выдохнула она в пустоту. Персиковые пряди, насквозь мокрые от пота и липкие от осевшей пыли, намертво приклеились к разгоряченному лбу. Юджи попыталась сдуть одну, лезущую прямо в глаз, но сил хватило только на жалкий сип. На острой, еще по-детски очерченной скуле уже вовсю расцветал сочный синяк, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Она чувствовала эту пульсацию каждой клеткой. В ушах стоял низкочастотный звон, а перед глазами плыли радужные круги, но она лишь криво, болезненно усмехнулась. Болевой порог? У нее он давно пробил дно, прошил мантию Земли и вышел где-то с обратной стороны планеты, помахав ручкой. Нервная система уже даже не сигнализировала об ущербе — она тупо смирилась с тем, что ее владелица наглухо отбитая, и перешла в режим аварийного энергосбережения. Тело представляло собой один сплошной, пульсирующий кусок отбитого мяса. Мышцы горели так, будто вместо крови по венам пустили аккумуляторную кислоту, а в левом боку при каждом вздохе что-то мерзко и влажно похрустывало. Наверное, ребро. Или два. Похер. До свадьбы заживет. Если она, конечно, до нее вообще доживет, что при ее нынешнем графике получения увечий стремилось к статистической погрешности. Внутри, где-то за ребрами, под самым сердцем, ворочалось нечто тяжелое, скользкое и ехидное. Сукуна в ее голове лениво зевнул, транслируя через их общую связь волну брезгливого, почти физически ощутимого неодобрения: «Жалкое зрелище, девка». — Тебя вообще не спрашивали, Саурон недоделанный, — хрипло шепнула она, даже не разжимая окровавленных зубов, уставившись мутным взглядом на носки своих пыльных ботинок. — Сиди в своем подвале и не отсвечивай. «Дерзишь? Смело» Двуликий зашелся низким, бархатистым смехом, от которого по позвоночнику привычно пополз ледяной сквозняк. «Особенно смело для той, чьи внутренности прямо сейчас держатся только на моем честном слове и моей проклятой энергии. Один мой рывок… всего одна мысль… и ты выплюнешь свои легкие прямо на этот грязный бетон» — Может, заткнешься уже, а?! — Огрызнулась девчонка, мысленно проклиная тот день, когда решила, что сожрать сушеный мумифицированный артефакт — это отличная идея для спасения друзей. Теперь у нее в голове на постоянке прописался квартирант, который мало того, что не платил за коммуналку, так еще и круглосуточно работал как бесплатное, токсичное радио, комментирующее каждый ее проеб. «Может, пора признать, что ты ошиблась дверью, соплячка?» — Сукуна продолжил давить на больное: — «Тебе бы сейчас в розовом платье карамельки сосать, а не ломать кости об этот бетон» — В платье мне будет неудобно бить тебе морду, — парировала она, заставляя себя выпрямить спину. Позвоночник тут же отозвался серией сухих щелчков. Пусть этот расписной паразит говорит, что хочет. Она может харкать кровью до посинения, может по утрам собирать свои сломанные ребра по частям, как ублюдский конструктор «Лего» для малолетних садистов, склеивая их на одном голом упрямстве и матах, но прогибаться перед этим тысячелетним татуированным уебком, бесплатно снимающим элитную жилплощадь в ее черепной коробке, она не собиралась ни сегодня, ни в следующей жизни, ни в аду, где им обоим давно и надежно забронирован общий котел. Юджи посмотрела на свои руки. Под ногти забилась бетонная пыль вперемешку с чем-то бурым, и девчонка лениво подумала, что этот «маникюр» отлично дополняет ее образ «самой проблемной первокурсницы века», — или «самого дорогого мусорного ведра в истории человечества»? — тут уж смотря с какого ракурса трусливые старейшины будут пялиться на нее на очередном допросе. Она точно знала, что максимум минут через десять на этой дымящейся, развороченной в труху свалке, которая еще утром была тренировочной площадкой, появится Годжо. Появится, как всегда, с выверенным до миллисекунды театральным опозданием. Исключительно для того, чтобы все выжившие, — если таковые вообще найдутся в этом фарше! — успели отдышаться, прочувствовать свою ничтожность и в полной мере оценить библейский масштаб его явления народу. Этот момент перехода всегда ощущался так, словно у вселенной наглухо залагал видеопроцессор, выдав максимально ублюдскую, рваную смену кадра в дешевом монтаже: вот только что ты барахтался в грязном, пропитанном кишками, потом и гарью хардкорном дарк-фэнтези, а в следующую секунду тебя хуярят лицом прямиком в глянцевую, вылизанную до тошноты рекламу элитного мужского парфюма или шампуня от перхоти. Сатору припрется сюда, не касаясь подошвами грязи, сияя своей ебучей идеальной платиновой укладкой, которую, кажется, не способен растрепать ни тайфун, ни прямое попадание ядерной боеголовки. Ослепит всех своей фирменной, белозубой, абсолютно неадекватной ситуации улыбкой и принесет с собой шлейф неприлично дорогого парфюма — что-то древесно-пряное, с тяжелыми нотками сандала, бергамота и абсолютной, божественной самоуверенности, — здесь, в этом густом облаке тяжелой вони от сожженных проклятий, где воздух можно буквально нарезать кусками и подавать чертям в аду на завтрак, его запах всегда бил по рецепторам как издевательство. Как прямая, циничная насмешка над их жалкими потугами выжить. Бесконечность — удобная штука. Она позволяет оставаться кристально стерильным, с иголочки одетым и пахнущим как небожитель, даже если ты стоишь по самое горло в самом глубоком, зловонном и беспросветном дерьме этого прогнившего магического мира. Пока Юджи, скрючившись в три погибели, как побитая уличная псина, пытается со свистом выплюнуть из горящих легких осевшую асфальтную крошку, слизывая собственную кровь с разбитых губ и стараясь тупо не сдохнуть от болевого шока прямо на этих руинах, Сатору существует в своем персональном, элитном вакууме. И больше всего на свете она ненавидела эту его читерскую способность именно за то, что до одури, до скулящего спазма под сломанными ребрами отчаянно хотела оказаться по ту сторону этого невидимого барьера. Залезть под этот купол. Туда, где абсолютно безопасно. Рядом. Желательно, вплотную к нему. Чтобы просто спрятаться от всего этого бесконечного кровавого пиздеца. И эта девчоночья, жалкая слабость бесила ее даже сильнее, чем ехидно хохочущий Сукуна в голове. Там, в его карманном, стерильном космосе, не бывает сквозняков. Там физически нет места грязным брызгам проклятой крови на дизайнерских рубашках за несколько гребаных миллионов йен, нет тошнотворного запаха жженого гниющего мяса, мозолей от стиснутого оружия и липкого пота, застилающего глаза. Он может размазать проклятие особого уровня по стенке в зловонную кашу одним ленивым, изящным щелчком своих длинных пианистических пальцев, а потом спокойно пойти жрать свои любимые, приторно-сладкие эклеры в модной кофейне на Сибуе, даже не потрудившись помыть руки, — а зачем? — к нему же не прилипает. Ни уличная грязь, ни чужая агония, ни сама эта, прогнившая насквозь жизнь. Все это просто стекает с его «Бесконечности», как дешевое масло с дорогой тефлоновой сковородки. Сейчас он спустится с небес, похлопает ее по опущенному, дрожащему от напряжения плечу своей холеной, безупречной ладонью — той самой, на секундочку, ладонью, что способна стирать мегаполисы с лица земли одним ленивым взмахом указательного пальца, — и скажет своим невыносимо бодрым, лучезарным голосом ведущего утреннего шоу: — Отличная работа! Погнали жрать мо-оти! Мы сегодня просто супер-молодцы, заслужили десерт! «Мы», блять! От этого покровительственного «мы» у нее стабильно начинал дергаться глаз, а пальцы сами собой сжимались в кулаки. Будто это он только что тормозил своей головой летящий в лицо кусок армированной бетонной стены, а не она. Будто это он глотал цементную пыль и харкал сукровицей, выплевывая внутренности на асфальт, пока великий и ужасный Сатору Годжо, паря в полуметре над землей, вероятно, прикидывал в уме, какой сироп добавить в свой латте. Ахуенная командная работа. Десять из десяти. Дайте две. Его оптимизм всегда ощущался как пощечина. Причем от человека, который в жизни не отстирывал чужие кишки от любимой толстовки. Уже натурально тошнило от этого бесконечного Дня Сурка: очередная кровавая мясорубка, порванные в хлам легинсы, садистское лечение у Сёко, от которого хочется лезть на стену, и гранд-финал в виде идиотских, приторно-сладких десертов. Настоящий сюрреалистичный пиздец, где грань между «героическим спасением человечества» и «грязной утилизацией магического мусора» стерлась еще в тот день, когда она, зажмурившись, проглотила первый палец, — она до сих пор помнила этот текстурный кошмар: вкус могильной земли, тысячелетней сушеной мертвечины, трупного воска и чистой, концентрированной радиации, разорвавшей пищевод. Тогда, в школьном коридоре, под завывание проклятий и крики друзей, ей казалось, что она поступает «правильно». Ага, конечно… Благородство, самопожертвование, выбор меньшего зла, заветы дедушки перед смертью — «помогай людям», «постарайся умереть в окружении друзей»... Весь этот картонный, высокоморальный набор, который так ахуенно красиво, драматично и со слезой смотрится на страницах сёнен-манги, и который так невыносимо, до кровавой блевоты хреново ощущается в реальности. Сейчас, сидя на раскрошенном бетоне, который впивался в бедра даже сквозь плотную ткань легинсов, и чувствуя, как под ребрами ворочается Сукуна, она понимала, что просто подписалась на роль бесплатного контейнера для токсичных отходов. Биотуалет для древних демонов. Без права на увольнение и возможности уйти по собственному. Зато с расширенным соцпакетом: безлимитная газировка из автомата, комната в общаге с видом на кладбище и сомнительные советы от «самого сильного мага современности», который, кажется, вообще забыл, каково это, когда тебе больно. Для Годжо мир был игровой площадкой. Для нее мир был бетономешалкой, в которой она работала щебнем. Потому что в реальности «помогать людям» означало добровольно сдать свое тело в аренду древнему садисту с манией величия. А «умереть в окружении друзей» — это просто дождаться момента, когда старые пердуны из верхушки колледжа наконец-то выпишут официальный ордер на твою казнь, накинут петлю на шею, а твои «друзья» будут стоять вокруг с постными лицами и протокольно наблюдать, как ты дрыгаешь ногами. Заебись перспектива. Дедушка бы точно оценил. Юджи попыталась сплюнуть, но во рту было сухо, как в пустыне. Только пыль и горечь. — Эй, ты там, внутри, — шепнула она, обращаясь к демону, который сейчас наверняка довольно потирал руки где-то в ее подсознании. — Скажи, он ведь тоже тебя бесит, да? Этот его идеальный причесон? Сукуна не ответил словами. «Великий» вообще редко снисходил до конструктивной критики или светских бесед с «мясом», предпочитая либо задвигать душные, пафосные монологи о собственном абсолютном величии, либо держать многозначительное, высокомерное молчание, от которого за версту несло тысячелетней могильной гнилью и разложением. Но девушка почти физически ощутила, как внутри, прямо под диафрагмой, больно царапнул короткий, ядовитый всплеск чужого смеха. Низкий, рокочущий гул, похожий на звук перемалываемых костей, прокатился по ее ребрам. Бинго. Кажется, в этом вопросе у «сосуда» и «Короля проклятий» наконец-то наметился консенсус. Просто трогательное, пробивающее на скупую слезу единение двух искалеченных душ. Хоть сейчас берись за ручки и записывайся на парную семейную терапию к мозгоправу:  — Здравствуйте, доктор, мы с моим внутренним тысячелетним садистом хотим поговорить о том, как нас триггерит один белобрысый мудак в повязке, страдающий комплексом бога. Но ведь это чистая правда… Они оба всей своей искореженной сутью хотели бы увидеть, как этот платиновый, недосягаемый идеал хотя бы раз позорно споткнется. Как он потеряет свою невыносимую, снисходительную невозмутимость и с размаху, лицом вперед вляпается в ту самую грязь, из которой сама Юджи не вылезала сутками. Хотелось увидеть хотя бы одну, жалкую складку на его выглаженном на заказ пиджаке за миллион иен. Хотя бы одну каплю грязного пота на этом бледном, идеальном лбу. Хотя бы одну растрепанную прядь, выбившуюся из этой гребаной, гравитационно-независимой божественной укладки. Хотелось, чтобы с него слетела эта бронебойная маска клоуна-небожителя, которому все хиханьки да хаханьки. Чтобы он задыхался, харкал кровью, злился по-настоящему, а не в шутку. Чтобы его идеальные руки хоть раз задрожали от усталости, а не от предвкушения очередного десерта. Хотелось, чтобы он просто стал… настоящим. Живым. Осязаемым. Уязвимым. А не этой ходячей, неуязвимой голограммой. Потому что дотянуться до живого человека, даже если он с ног до головы перемазан в дерьме и крови — можно. А дотянуться до стерильного божества, зависшего в своей личной, безопасной Бесконечности — невозможно, даже если ты ради этого разорвешь собственные легкие в клочья и переломаешь все пальцы. — Вот видишь. Хоть в чем-то мы сошлись. Будешь должен, если я когда-нибудь наклею ему жвачку на затылок, — прохрипела Юджи, чувствуя, как во рту снова скапливается вязкий привкус меди. — Посмотрим тогда, как его Бесконечность справится с «Орбитом» со вкусом лесных ягод. «Ты ведь тоже это чувствуешь, да?» — Сукуна внутри лениво потянулся, словно огромный кот, решивший выпустить когти прямо в ее мозг, царапая сознание длинными, раскаленными иглами: — «Это желание… содрать с него эту тонкую кожу. Размазать его идеальное лицо по этому самому бетону, чтобы он наконец понял: настоящий мир — это кишки, страх и лязг ломающихся костей! Я хочу видеть, как его «Шесть глаз» ослепнут от собственной крови…» — Ты просто ревнуешь, — ядовито отозвалась она, пытаясь занять мысли чем-то, кроме пульсирующей боли в ребрах. — Потому что он — единственный, кто может выписать тебе пиздюлей, не вставая с кресла. «Ревность — удел смертных червей вроде тебя, девка», — голос Сукуны стал тихим, почти шелестящим, и от этого тона вдоль позвоночника пробежал ледяной сквозняк: — «Я просто жду момента, когда его Бесконечность даст осечку. Когда он отвлечется на свою очередную клубничную херню, и я смогу вырвать его сердце через горло. И поверь, соплячка, ты будешь смотреть на это из первого ряда в партере. Ты будешь чувствовать каждый мой удар, каждый разрыв его плоти как свой собственный. И тебе это… понравится» — Ой, все завали, — Юджи поморщилась, когда резкий порыв ветра бросил ей в лицо горсть бетонной крошки. — Твое мнение в списке моих приоритетов находится где-то между прогнозом погоды в Сахаре и цветом носков Годжо. Тебе бы книжки писать, «Король нытиков». Прям представляю название: «Сто один способ обидеться на человечество, если ты четырехрукий задрот». Она почувствовала, как Сукуна внутри буквально захлебнулся от ярости. Перед глазами на миг вспыхнули багровые символы его территории. Но он ничего не ответил. Просто ушел вглубь ее подсознания, в свой вонючий замок из костей, оставив после себя лишь горькое послевкусие и ощущение давящей, липкой тьмы, которая никуда не исчезала. — Скотина, — буркнула она, вытирая нос. Панчлайн всей ее жизни заключался в том, что она была слишком живучей для своего же блага. Слишком упрямой, чтобы сдохнуть, и слишком отбитой, чтобы хотя бы попытаться лечь и сдаться. Любая другая на ее месте уже давно, тихо и эстетично остывала бы на металлическом столе в морге под хрустящей белой простыней, старательно изображая натюрморт на радость уставшему патологоанатому. А Юджи… Юджи просто сплевывала очередной выбитый зуб, — который, все равно отрастет к утру благодаря сомнительной щедрости ее внутреннего татуированного спонсора, — стирала едкую копоть со щеки тыльной стороной грязной ладони и, прихрамывая, ковыляла в ближайшую кондитерскую. Потому что если она сейчас же не закинет в себя пару тысяч приторно-сладких углеводных калорий, Сукуна от банальной скуки начнет пережевывать ее внутренние органы, просто чтобы подействовать на нервы. У Двуликого вообще было отвратительное чувство юмора, скверный характер и метаболизм черной дыры, обслуживать который теперь входило в ее ежедневные обязанности. Внешность обманчива. Это была аксиома, которую каждый противник Юджи заучивал на собственной шкуре, если, конечно, оставался в сознании после первого раунда. Со стороны она ведь и правда выглядела как ходячее недоразумение, случайно забредшее на поле боя: мешковатая длинная толстовка, из-под которой торчали голые коленки, дурацкие персиковые волосы, вечная привычка чесать затылок и растерянный взгляд человека, который просто вышел за хлебом, а оказался в эпицентре локального армагеддона. Вся эта элита магического мира, привыкшая к родовым проклятиям, изящным многоходовочкам и потомственному пафосу, поначалу смотрела на нее исключительно как на забавную, безобидную зверушку. И если кто-то ждал от нее классической девичьей хрупкости, элегантных магических пассов на безопасной дистанции или, не дай бог, испуганных вздохов — этот кто-то обычно совершал свою самую яркую и самую последнюю ошибку в недолгой карьере. Пока высокомерные ублюдки набирали в грудь воздуха, чтобы зачитать ей театральную лекцию о превосходстве, или складывали пальцы в вычурные печати, готовясь выкрикнуть длинное, витиеватое название своей супер-техники, Юджи просто сокращала дистанцию. Никаких изысканных танцев с проклятой энергией. Никакой магии вне Хогвартса. Только старый-добрый, прошитый черной вспышкой тяжелый хук справа, от которого сам воздух с треском рвался по швам. И вот уже очередной любитель недооценивать «девчонок в толстовках» улетал в ближайшую кирпичную стену, ломая ребра и превращая свое надменное лицо в кровавый постмодернистский натюрморт. Никакого изящества. Просто — глухой, влажный «бац», — и ты больше не великий маг. Ты архитектурное излишество. Элемент ландшафтного дизайна. Скулящая груда биомусора, органично вписанная в кирпичную кладку. И, честно говоря, в качестве элемента несущей стены большинство из этих высокомерных идиотов приносило токийской инфраструктуре куда больше пользы, чем в качестве магов. Хоть какой-то практический выхлоп от их тысячелетних родословных: отличный, экологически чистый цементный раствор на базе проклятой энергии, хрупких костей и ущемленного самомнения. В этом жилистом, покрытом россыпью мелких бледных шрамов и свежих ссадин теле скрывалась такая первобытная и абсолютно нечеловеческая мощь, что от нее натурально фонило угрозой уровня локального стихийного бедствия. Ее стиль боя не имел ничего общего с благородными искусствами. Это была драка в подворотне, которую какой-то больной ублюдок масштабировал до размеров магической войны. Минимум пафосного трепа, максимум сломанных костей. Никаких тебе изящных уклонений и тактических отступлений — зачем тратить время на увороты, если можно просто пробить летящий в тебя кусок армированного бетона насквозь собственной головой и кулаком, чтобы побыстрее добраться до чужой глотки? Юджи Итадори была воплощенным диссонансом. Ходячей, матерящейся системной ошибкой в нафталиновом мире, где замшелые старейшины привыкли мериться родословными, процентом чистоты врожденных техник и количеством нулей на банковских счетах своих кланов. Она врывалась в их элитный, вылизанный до блеска закрытый клуб в своих стоптанных грязных ботинках и с размаху клала огромный, тяжелый болт на все их многовековые традиции просто фактом своего существования. Этот контраст выносил мозг. Она могла полчаса торчать у витрины пекарни, искренне, почти до слез умиляясь круглому хлебу, пуская слюни на хрустящую корочку и пахнущий уютом, нормальной жизнью теплый мякиш. Могла с пеной у рта обсуждать новую серию какого-то бесконечного, тупого ситкома, всерьез грозясь найти и набить морду сценаристам, если те два картонных идиота на экране не сойдутся в финале. В эти редкие, украденные у смерти минуты она казалась самой обычной девчонкой — громкой, нелепой первокурсницей, чья самая глобальная проблема в жизни — это пропустить распродажу кроссовок или получить нагоняй за невыученный конспект. Но стоило ей вступить в бой, как вся эта солнечная, «милая» шелуха слетала, словно дешевая позолота с ржавого лома, обнажая стальной каркас. Взгляд из теплого карего кристаллизовался в нечто тяжелое, мертвое и по-звериному сфокусированное. А на губах застывала та самая кривая, пугающая усмешка, от которой даже у Сукуны внутри его ментального подвала на секунду затыкалось его ебучее эго. Двуликий ненавидел признавать это даже самому себе, но его откровенно забавляла эта метаморфоза. Наблюдая за ней из темноты, со своего трона из черепов, Король Проклятий все чаще ловил себя на мысли, что его так называемый «сосуд» никогда не была просто удобным контейнером из мягкой плоти. Она была диким, голодным зверем, который просто шутки ради научился искренне улыбаться, смотреть сериалы и носить безразмерный красный капюшон. «Чувствуешь эту пульсацию, да, девка?» — Его голос пророкотал под коркой мозга, как отдаленный гром: — «Ты ведь не человек в такие моменты». — Завали, Сукуна. Я просто не люблю, когда мне мешают смотреть телевизор. А эти ублюдки разрушили мой вечер. «Телевизор… Какая приземленность. Мы могли бы пировать на руинах этого города, а ты выбираешь дебильный закадровый смех» — Каждому свое, Король-нытик. Ты вот любишь сидеть на троне из чужих позвоночников, а мне норм на диване с чипсами. — Эй, Итадори! Ты там еще не сдохла? — Раздался где-то позади знакомый, чуть раздраженный голос Кугисаки. Юджи вздрогнула, моргнула, стряхивая с ресниц серую бетонную пыль, и медленно обернулась. Нобара стояла в паре метров, подперев бок рукой и с искренним прискорбием рассматривая дыру на своем рукаве. Выглядела Кугисаки не сильно лучше самой Юджи: фирменная форма покрыта ровным слоем цементной пудры, на некогда идеальной щеке кровоточит длинная царапина, а ко лбу намертво прилип какой-то несчастный, обугленный лист гинкго. Фушигуро застыл чуть позади, привычно скрестив руки на груди. Со своим вечно кислым лицом, помятым видом и торчащими во все стороны волосами, в которых застряли куски штукатурки, он выглядел как ходячая, премиальная реклама экзистенциального подросткового кризиса, — не хватало только таблички на шее: «я не просил меня рожать». — Не дождетесь, — выдохнула Юджи, пытаясь растянуть губы в улыбке. Получилось, честно говоря, так себе — разбитая губа тут же напомнила о себе острой вспышкой боли. — Просто… решила присесть, пообщаться с землей. Говорит, что я тяжелая на подъем. И что у меня отвратительный характер. — У тебя не характер отвратительный, а внешний вид, — фыркнула Нобара, подходя ближе и брезгливо тыкая носком сапога в развороченный бетон рядом с Юджи. — А мой рукав? Ты видела?! Она сунула прорванную ткань чуть ли не в лицо Мегуми, который лишь обреченно прикрыл глаза. — Это был спецзаказ! — Голос Нобары сорвался на возмущенный фальцет. — Сука, я эту долбаную форму выбивала из завхоза два часа! Два. Мать. Его. Часа! Я ему чуть личку не вскрыла, чтобы юбка была на два сантиметра короче, а рукава сидели идеально. И ради чего? Чтобы ты, макака розовая, вписала меня в этот ландшафтный дизайн?! — Зашей, — Юджи кашлянула, прикрыв рот рукой. — У тебя же… ну… молоток есть. И гвозди эти твои дурацкие. Прояви фантазию, Кугисаки. Индустриальный шик, панк-рок, все дела. — Я тебе сейчас этим молотком ирокез на затылке выбью, — пообещала Кугисаки, но в ее голосе вместо реальной злости слышалось только бесконечное утомление. — Гвоздями она мне шить предлагает… Совсем мозги отшибло? Я тебе не Франкенштейн, чтобы в таком виде по Токио разгуливать. Нас и так обходят, думают, что мы банда малолетних шизофреников, а с твоими советами меня вообще в зоопарк сдадут. — Тебя туда без очереди возьмут, — вставила Юджи, утирая копоть с подбородка. — Слышь, Итадори, — Кугисаки наклонилась, нависая над ней и угрожающе сузив глаза. — Если ты сейчас же не заткнешь свой генератор гениальных идей, я лично попрошу Фушигуро, чтобы он тебя прямо тут и прикопал. Благо, ты уже половину работы сделала — вон какую яму своей задницей вырыла. Эй, Мегуми! — Она, не глядя, махнула рукой назад. — У тебя там в твоем теневом зоопарке какие-нибудь гигантские кроты не завалялись? Или кто-нибудь, кто хорошо работает лопатой? Нам нужно срочно утилизировать одни розовые биологические отходы. Мегуми, который все это время стоял чуть поодаль, мастерски изображая античный памятник человеческому терпению и экзистенциальной скорби, тяжело, с надрывом вздохнул, сжимая переносицу двумя пальцами, словно пытаясь физически выдавить из головы подступающую мигрень. — Мы здесь уже десять минут стоим, — отозвался тот, даже не утруждая себя, чтобы открыть глаза и посмотреть на этот цирк. — Если Годжо нас увидит, он решит, что мы устроили пикник на костях, и заставит бежать еще десять километров. — Пусть только попробует, — Нобара снова переключилась на свой многострадальный рукав, с остервенением дергая за торчащие нитки лохмотьев. — Я ему этот счет за химчистку в глотку затолкну. Фушигуро снова обреченно вздохнул, окончательно смирившись с тем, что бессмысленно искать здравый смысл, когда ты вынужден перманентно находиться в женской компании. Оставив Кугисаки наедине с ее праведным гневом, проклятиями в адрес завхоза и лохмотьями дизайнерской ткани, он молча шагнул к Итадори. Хрустя цементным крошевом под тяжелыми ботинками, Мегуми остановился прямо перед ней, заслоняя своей фигурой ядовито-красное заходящее солнце. Его внимательный, по-собачьи темный и не по годам уставший взгляд скользнул по ее перепачканному сажей лицу, придирчиво оценивая масштаб катастрофы, и остановился на скуле: — У тебя левый глаз заплывает. — Спасибо, Фушигуро, ты всегда умеешь сделать комплимент. — Тебе обязательно было ловить ту арматуру лицом? — Руки были заняты, Фушигуро. Я ими держала ту вторую тварь за гланды. А голова… ну, дед всегда говорил, что она у меня чугунная. Как видишь, не врал. Бетон проиграл со счетом один-ноль. — Она не думает, Мегуми, — Нобара яростно дернула за нитку на своем рукаве, окончательно превращая дыру в зияющую пасть. — Она считает, что если у нее внутри сидит этот татуированный регенератор, то собственное тело можно использовать как расходный материал. Знаешь, как это называется, Итадори? Это называется «ленивая тактика дебила». — Это работает? — Юджи вскинула подбородок, вытирая кровь. — Работает. Мы живы? Живы. А синяки… Сёко подлатает. — Мы-то живы, — Нобара подошла вплотную, тыча пальцем ей в грудь. — Но смотреть, как ты превращаешься в фарш каждые сорок минут — сомнительное удовольствие. Ты не таран, розоволосая ты макака. Ты — часть команды. И если ты сдохнешь от болевого шока раньше, чем мы закончим, я лично выкопаю тебя и убью еще раз. — Поняла, — прохрипела Юджи, выдавливая из себя кривую усмешку и с готовностью хватаясь за протянутую руку от Фушируго. — В следующий раз буду падать изящнее. Обещаю. Ладонь у Мегуми была сухая, покрытая жесткими мозолями от древкового оружия и неожиданно крепкая. Он не стал церемониться — просто вздернул ее вверх одним мощным, выверенным рывком, — убитые суставы Юджи радостно отозвались серией глухих щелчков, попытавшись встать на место, а затем… затем гравитация решила, что с нее на сегодня хватит, и ушла в бессрочный отпуск. Девушка едва не уткнулась носом прямо ему в плечо, когда искореженный мир, решив исполнить финальное, кислотное танго. — Опа… — сипло выдохнула она, отчаянно качнувшись вперед. Пальцы мертвой хваткой вцепились в темный форменный рукав Фушигуро, просто чтобы не рухнуть обратно в свою же персональную яму. — Кажется, я нашла чит-код на бесплатное головокружение. Вертолеты круче, чем от саке. — Ты перенапряглась, идиотка, — спокойно констатировал Мегуми. Он даже не подумав брезгливо отстраниться от ее покрытой кровью и грязью толстовки. Наоборот, его свободная рука жестко легла на ее плечо, а пальцы намертво впились в локоть, выполняя роль надежной несущей конструкции, пока она не обрела хоть какую-то жалкую иллюзию устойчивости. — Твои выбросы проклятой энергии в конце… нельзя пропускать через себя столько дряни за один раз и надеяться, что не лопнут сосуды. — Зато бабахнуло красиво, скажи? — Юджи мутно посмотрела на воронку в центре поля. Асфальт там вывернуло наизнанку, обнажив ржавую арматуру. — Как в кино. — Как в фильме про дебилов, которые не знают слова «стоп», — отрезала Нобара, поправляя сползший ремень с гвоздями. — Годжо сейчас припрется, будет опять ржать и хлопать нас по спинам своими граблями. У меня от его «поощрений» синяков больше, чем от тренировок. Юджи представила сияющее лицо учителя и невольно поморщилась. Желудок сделал больной кульбит, — то ли от легкого сотрясения мозга, то ли от этой въевшейся под корку, необходимости снова увидеть его и попасть под этот снисходительный прицел его внимания. — Он обещал моти, — пробормотала она. — С клубникой. — В жопу моти. Я согласна только на стейк размером с твою голову, — заявила Кугисака. — И на ванну с пеной. Если я прямо сейчас не смою с себя эту гребанную пыль, клянусь, я начну кидаться на мирных прохожих и вбивать им гвозди в черепа просто за то, что они дышат моим воздухом. «И это твои узы, девка? Тявкающая девчонка и депрессивный щенок?» — Сукуна издевательски цокнул языком: — «Какое жалкое, убогое стадо» Ничего нового. Обычный белый шум на радиочастоте преисподней. Юджи даже не стала отвечать. Она просто моргнула, заставляя мир вокруг снова обрести четкость. Золотистый свет заката медленно сменялся сиреневыми сумерками, пряча развороченные до арматуры развалины, которые их «жалкое стадо» оставило после полутора часов тренировки. Кроссовки с хрустом вмяли в асфальт бетонную крошку. Колени предательски дрогнули, грозя сложиться в обратную сторону, но она уперлась зубами в щеку изнутри, до вкуса железа, и заставила себя выпрямиться. С каждым новым, тяжелым шагом, с каждым скрипом собственных натруженных хрящей ее походка становилась все жестче и увереннее. Перед глазами на секунду всплыл образ деда, его вечно ворчащее лицо и последние слова, которые теперь висели у нее на шее тяжелее, чем любые цепи. Она знала, что она — это сосуд, — знала, что внутри нее сидит нечто, по сравнению с чем любая мразь из этого мира просто комнатная собачка. И именно это едкое, параноидальное знание заставляло ее каждый гребаный день стирать себя в кровавую пыль на полигонах. Если уж ироничной судьбе было угодно сделать из нее клетку для тысячелетнего монстра, то эта клетка не имеет права быть хрупкой. Она должна быть отлита из титана, армирована болью и залита метрами глухого, непробиваемого бетона. Даже если для этого придется буквально вывернуть свои мышцы наизнанку. Даже если придется оставить все жалкие, розовые остатки своей девичьей нежности, мечты о нормальных свиданиях и ванильных проблемах где-то там, на самом дне этой развороченной бетонной ямы, смешав их с пылью и битым стеклом. Юджи снова глубоко вдохнула, чувствуя, как в горле оседает пыль. Ей было семнадцать, она была девчонкой, которая теоретически должна была сейчас париться из-за прыщей, лайков в инсте и неразделенной любви к какому-нибудь старшекласснику. А по факту она была, вероятно, самой жуткой, неконтролируемой и смертоносной вещью, которую Токийский магический колледж когда-либо цинично выпускал на свои улицы под видом студентки. И, честно говоря, сейчас, слушая, как впереди ругается Нобара с Мегуми, это ее вполне устраивало. Потому что на парапете реальности, где выбор всегда стоял только между «сдохнуть прямо сейчас» и «сдохнуть в муках чуть попозже», она давно усвоила одно железобетонное правило: бей первой, — бей, пока не сломаются костяшки, не жди ебаного чуда, помощи с небес или приказа от начальства. Эта звериная, неконтролируемая дурь пугала. Она до икоты пугала даже прожженных магов первой величины, повидавших на своем веку столько отборной расчлененки, что хватило бы на десяток слэшеров. А трусливые, заплесневелые старейшины, прячущиеся за своими бумажными ширмами, и вовсе смотрели на нее не как на первокурсницу. Для этих мумий она не была человеком — она была бракованным, треснувшим по швам сейфом, внутри которого тикает грязная бомба замедленного действия с таймером в двадцать тухлых, проклятых пальцев. Они ждали, когда она окончательно сломается. Ждали того самого момента, когда из-под ее бледной кожи, разрывая эти тонкие девичьи ключицы и вспарывая грудину, с мерзким, влажным хрустом вылезет Двуликий и устроит прямо в центре Токио локальный, кровавый филиал ада. Просто для того, чтобы потом высокомерно констатировать: «мы же предупреждали», и с чистой совестью выписать приказ на ее утилизацию. Юджи к этому привыкла. Привыкла быть ходячим диагнозом с нулевой выживаемостью. Привыкла быть мишенью с нарисованным на лбу красным крестиком. Привыкла по-звериному щериться окровавленными зубами в ответ на косые, полные брезгливого ужаса взгляды магов. Привыкла запихивать свой липкий, прошибающий до костей холодный страх перед тысячелетним монстром внутри за дурацкими шутками и непробиваемой, агрессивной дерзостью. Да, она была сосудом для короля проклятий. Да, ее жизнь теперь напоминала затянувшийся прыжок в бездну без парашюта. Но пока в ее руках была сила, способная ломать бетонные опоры, а в рюкзаке лежал недоеденный батончик с арахисом — жизнь определенно стоила того, чтобы получить еще пару-тройку живописных синяков. В конце концов, пока ты чувствуешь боль — ты материален, а пока ты материален — ты можешь дать сдачи. — Погнали жрать, — бросила она своим «узам», перемахивая через обломок ступеньки с неожиданной для ее побитого вида легкостью. А через секунду воздух вокруг вдруг стал неестественно чистым. Вибрация пространства изменилась, словно кто-то выкрутил настройки реальности на максимум, добавив яркости и убрав все помехи. Тяжелая вонь гари и проклятой энергии была бесцеремонно вытеснена тем самым запахом, от которого Юджи уже начинало подташнивать. И далеко не от отвращения. — Ю-ю-юджи-и-и! — Раздалось откуда-то сверху, и голос этот был таким бодрым, что у нее едва не лопнули барабанные перепонки. — Ну ты посмотри на себя! Опять вся в пыли. Как ты умудряешься находить грязь даже там, где ее нет? Девчонка, даже не оборачиваясь, обреченно зажмурила глаза и стиснула зубы так, что скрипнула эмаль. Вот он. Явился — не запылился. Главный герой этой глянцевой комедии, случайно забредший на съемки дешевого, кровавого слэшера. Самый сильный маг современности, человек-ретушь, ходячий фильтр из Инстаграма и профессиональный, высокооплачиваемый уничтожитель ее и без того дохлых, дышащих на ладан нервных клеток. — Учитель, — выдохнула она, не открывая глаз. — Если ты сейчас скажешь хоть одно слово про десерты, пирожные или моти... клянусь, я выпущу Сукуну и мы вдвоем набьем тебе морду. Просто из принципа. И поверь, он согласится. — Ой-ой-ой, как страшно! Просто в дрожь бросает! — Раздался прямо над самым ухом его бархатистый, вибрирующий от неприкрытого веселья голос. Сзади отчетливо, с тяжелым стоном, хлопнул себя ладонью по лицу Фушигуро. Кажется, Мегуми в этот момент искренне, всем своим измученным нутром молился, чтобы земля просто разверзлась и поглотила его вместе с этой проклятой воронкой, лишь бы не наблюдать этот еженедельный цирк. — Если вы сейчас начнете тут флиртовать на фоне разорванных кишок и асфальтовой крошки, я клянусь, я лично вобью гвозди вам обоим прямо в коленные чашечки, — ледяным тоном процедила Нобара, брезгливо вытирая руки о чудом уцелевший край юбки. — Сенсей, я требую ванну. И кусок жареного мяса! Но Годжо, как обычно, положил на их протесты свой огромный, божественный и абсолютно непробиваемый болт. Юджи даже не успела зажмуриться сильнее или сделать шаг назад, как дистанция между ними схлопнулась до критического нуля. — Коалиция с тысячелетним проклятием ради защиты от углеводов? А затем произошло то, от чего у нее внутри все оборвалось и с грохотом рухнуло в район стертых коленей. Он дотронулся до нее. Не через этот свой ебучий, невидимый презерватив «Бесконечности» — нет! — она физически, кожей ощутила, как его барьер на долю секунды послушно растворился в воздухе. Его пальцы — длинные, возмутительно прохладные и стерильно чистые, — легли ей на подбородок. Большой палец мягко, с какой-то извращенной, пугающей осторожностью мазнул по ее разбитой скуле, стирая свежую каплю сукровицы и цементную пыль. Контраст между ее горящей, саднящей от побоев шкурой и его идеальной, бархатной кожей был таким резким, что девушка судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Ее бронебойный, пацанский фасад треснул по швам быстрее, чем китайский пластик. Под черной тканью его фирменной повязки было ни хера не видно глаз, но она буквально кожей, каждой волосинкой на затылке чувствовала этот тяжелый, сканирующий взгляд, который сейчас препарировал ее на атомы. — Учитель…? Она, пытаясь дернуть головой, но его хватка на ее челюсти была железной, — мягкой, но абсолютно непреодолимой, — как тиски, обернутые в шелк. — Ты опять лезла напролом, да? Его голос внезапно потерял всю эту клоунскую, звенящую бодрость. Интонация стала тягучей, низкой и до дрожи собственнической. — Я же говорил тебе, Юджи. Не нужно собирать лицом каждую бетонную стену в этом городе. Для этого есть другие люди. А ты у нас… ценный экспонат. — Ценные экспонаты обычно держат под пуленепробиваемым стеклом с круглосуточной охраной, — хрипло выдавила она. Голос дрогнул, сорвавшись на сип, выдавая то ли сбитое после драки дыхание, то ли тупую, первобытную панику от того, насколько он сейчас близко. Юджи дернула подбородком, снова попытавшись отстраниться, спрятаться обратно в свою комфортную, привычную грубость, но его пальцы держали крепко. Не больно, но абсолютно непреодолимо. — А меня вы регулярно швыряете под танки, — добавила она, исподлобья глядя в черную ткань его повязки. — Так что не обессудьте за царапины на эмали, сенсей. В следующий раз постараюсь не портить вам статистику «идеальных учеников». И вообще! Следите за руками, учитель, — выдавила, пытаясь вернуть себе остатки дерзости. — А то запачкаете свою идеальную форму моей грязью. Говорят, кровь проклятий очень плохо отстирывается от дизайнерских тряпок. Его губы дрогнули в легкой, почти снисходительной полуулыбке. — Не переживай, — понизив голос еще на полтона, отозвался Годжо, даже не думая разрывать дистанцию. — У меня есть отличная химчистка. Большой палец Сатору медленно, почти ласково спустился с ее разбитой скулы на шею, нащупывая там, где под слоем пыли и пота бешено колотился пульс. Весь магический мир смотрел на нее как на ходячий труп или радиоактивную угрозу. Но только не он. Конечно, куда уж там, чтобы Великий Сатору Годжо хоть кого-то боялся! «Тошнит», — гулко и отчетливо рыкнул Сукуна где-то на задворках подсознания: — «Эй, девка! Скажи этому белобрысому павлину убрать свои грабли, пока я не откусил их по самые локти» — А ты сможешь? — Что-что? — Годжо театрально склонил голову набок, его губы растянулись в довольной, кошачьей ухмылке. Он прекрасно понял, что эта фраза предназначалась не ему, и от этого факта его эго раздулось до размеров орбитальной станции. — Это я не вам, — сипло выдохнула девчонка, едва удержавшись от того, чтобы стыдливо зажмуриться. — Я так и понял, — хмыкнул Годжо, убирая руку с ее шеи, но напоследок по-свойски взъерошив ее и без того стоящие дыбом персиковые волосы, окончательно превращая прическу в птичье гнездо. Барьер «Бесконечности» с легким щелчком встал на место, снова отсекая его от этого грязного мира. И от нее. Юджи рефлекторно выдохнула, словно ее только что сняли с виселицы, но внутри почему-то стало еще холоднее и пустее. Годжо же развернулся на пятках своих дорогущих туфель и хлопнул в ладоши, мгновенно возвращая себе маску жизнерадостного придурка: — Ладно, инвалидная команда! Раз уж моти и десерты сегодня отменяются из-за угрозы террористического акта с участием Двуликого деда, Кугисаки выбирает ресторан! — Бодро объявил он, явно уже прикидывая в уме меню самого дорогого стейк-хауса в Роппонги, стойко игнорируя то, как Мегуми закатил глаза. — Я угощаю! Гуляем на все деньги клана Годжо! А потом я лично проконтролирую, чтобы нашу Юджи отмыли от бетона! — Я сама отмоюсь! — Рявкнула девчонка, чувствуя, как горят щеки, и натягивая на лицо привычную, быдловатую агрессию. — Ого! Какие мы сегодня колючие! Погнали. Еда сама себя не съест, а твои ребра сами собой не срастутся. Хотя Сукуна там, наверное, уже все подлатал? Эй, Король проклятий, ты там не спишь в своем подвале? Прием! Юджи почувствовала, как Сукуна внутри нее буквально заскрипел зубами от такого панибратства. Древнего демона, Короля ужаса и катастроф только что окликнули тоном, которым обычно зовут дворового кота. — Пошли уже, — она с трудом сделала шаг, чувствуя, как кружится голова. — И только попробуй купить мне что-то розовое. Я тебя предупредила. — Ни-ка-ко-го розового! Клянусь своей безупречной репутацией! — Годжо картинно поднял руки вверх, но в его голосе звенело такое неприкрытое веселье, что Юджи поняла: моти будут именно розовыми. И коробка будет с бантиком. Пиздец. Просто очередной пиздец в бесконечном списке ее достижений. Она побрела вслед за сияющей фигурой учителя, волоча ноги и чувствуя, как под кожей медленно растворяется яд Сукуны, сменяясь привычной, тупой усталостью. Розоволосая девчонка в рваных шмотках, идущая слева Кугисаки, истекающая чистым ядом, Фушигуро с ног до головы покрытый сажей, и бог в дизайнерских очках. Лучшая команда по спасению мира, за которую человечеству когда-нибудь будет очень стыдно. Юджи сделала еще один уверенный шаг вперед, собираясь подтвердить, что готова сожрать даже подошву от кроссовок Годжо, если ее предварительно обжарят, но мир внезапно решил сделать «сальто назад». Девушка покачнулась, и если бы не вовремя подставленное плечо Фушигуро, ее эпичный выход закончился бы свиданием с асфальтом. — Твою… — выдохнула она, хватаясь за Мегуми как за спасательный круг. Годжо замер. На долю секунды его вечная ухмылка стала чуть менее симметричной. Он склонил голову набок, и Юджи кожей почувствовала, как невидимый луч его взгляда под повязкой прошивает ее насквозь — ребра, сосуды, легкие, вплоть до каждой молекулы. — М-да, — Сатору почесал затылок, и в его голосе проскользнула редкая нотка прагматизма. — Боюсь, если мы сейчас придем в ресторан, администратор вызовет полицию раньше, чем мы успеем заказать напитки. — Я… я в норме. — Вижу, — отрезал Годжо, но его тон изменился. — Но сначала мы заскочим к Сёко. Путь до лазарета казался Юджи бесконечной дорогой по битому стеклу. Шаг — хруст в колене. Еще шаг — острая спица в боку. Нобара подхватила ее под левую руку, брезгливо морщась от того, насколько грязной и липкой была толстовка подруги. — Итадори, если ты сейчас отрубишься и я испачкаю свои новые туфли о твою тушу, я тебя реально прокляну, — проворчала Кугисаки, хотя ее хватка на локте Юджи была железной. — Слышишь меня? Только попробуй закрыть глаза. Я начну вслух пересказывать тебе спойлеры к финалу «Любви на грани», клянусь, ты этого не переживешь. — Жестоко… — выдохнула Юджи, роняя голову на плечо Мегуми. — Фушигуро, скажи ей… что спойлеры — это военное преступление… Мегуми, который буквально тащил на себе добрую половину ее веса, только тяжелее вздохнул. — У тебя пульс как у бешеного кролика, — глухо заметил он, стараясь обходить неровности на дорожке. — И от тебя фонит Сукуной так, что у меня тени под ногами дыбом встают. Прекрати это делать. — Что «это»? — Пытаться казаться бессмертной, — отрезал Мегуми. — Мы видели ту атаку в конце. Ты не должна была выживать после такого удара. Ты пропустила через себя столько энергии, что у обычного мага просто лопнули бы вены. — Ну, я же… не совсем обычный маг, — она попыталась хихикнуть, но вместо этого выдала серию сухих, лающих смешков, от которых во рту снова стало сладко от крови. — Я — эксклюзивное издание. Ограниченный тираж. — Ты — бракованная модель, — вставила Нобара, прижимаясь плечом к ее боку, чтобы Юджи не завалилась влево. — И у этой модели явно полетела прошивка. Смотри на дорогу, чучело. Годжо-сенсей! — Крикнула в спину учителю, который шел впереди своей летящей походкой, даже не оглядываясь. — Вы можете идти хоть немного медленнее?! У нас тут вообще-то раненая косуля на буксире! Сатору обернулся, на миг опустив край повязки, чтобы сверкнуть одним льдистым глазом. — Раненая косуля? Шевелитесь, детишки! Сёко уже поставила чайник и, скорее всего, уже приготовила самую толстую иглу специально для Итадори. Чем быстрее дойдем — тем быстрее вы получите свои десерты! — Садист, — шепнула Нобара, но прибавила шагу, почти волоча Юджи за собой. — Зато… зато он платит… за е… ду… — пробормотала Юджи, чувствуя, как сознание начинает медленно уплывать в теплый, сизый туман. — Эй, Юджи, если ты рухнешь здесь, я не буду тебя нести. Я призову Нуэ, и он дотащит тебя в когтях, как дохлую кошку. Поняла? — Нуэ… он мягкий, — прохрипела Юджи, роняя голову ему на плечо. — Я согласна на кошку. Только не бросай меня в кусты, Фушигуро, там комары… — Ты слышишь ее? У нее мозги окончательно превратились в розовое желе! — Возмущенно фыркнула Нобара. — Эй, ты! Если ты сдохнешь до того, как мы сходим в ту кофейню на Гиндзе, я прокляну твой надгробный камень. Я заставлю Мегуми вызвать собак, чтобы они обсыкали твой памятник каждое утро! — Какая… изысканная… мотивация, Кугиски, — Юджи попыталась хихикнуть, но вместо этого зашлась в сухом кашле. Следующие два часа предсказуемо слились в один сплошной, вязкий и болезненный трип, сотканный из запаха медицинского спирта и абсолютного сюрреализма. Прокуренный кабинет Иэири Сёко встретил их хирургически-ослепительным светом люминесцентных ламп и ледяным кафелем. Штатный врач сидела на краешке металлического стола, меланхолично стряхивая пепел в почкообразный лоток для инструментов, и смотрела на их измочаленные тушки с нескрываемой вселенской тоской патологоанатома, чью смену только что безжалостно продлили без двойного тарифа. — Итадори, — Сёко выпустила струйку сизого дыма прямо в вытяжку, даже не потрудившись вынуть сигарету изо рта. — Ты снова используешь свою грудную клетку как конструктор для малолетних идиотов? Живо на кушетку. Юджи со сдавленным мычанием заползла на ледяной дерматин, чувствуя себя куском отбивного мяса на разделочной доске. — У меня просто… инновационный подход к анатомии, Иэири-сан, — прохрипела она, намертво вцепляясь побелевшими пальцами в металлические края кушетки. — Я художник, я так вижу. Сёко шутку ожидаемо не оценила. Ее пальцы, пахнущие въевшимся никотином и антисептиком, безжалостно легли на исполосованный синяками бок девчонки. — Твои кости срослись неправильно еще до того, как ты зашла в этот кабинет. Слышишь этот звук? Это Сукуна латает тебя как попало. Юджи дернулась от резкой вспышки боли. — Главное, что латает, Иэири-сан. Остальное — косметика. — Дура, — Сёко выдохнула облако дыма ей в лицо. — Это не косметика. Это твоя физиология. Обратная техника Сукуны не лечит тебя в привычном смысле. Она перестраивает твое мясо вокруг его проклятой энергии. Еще пара таких «инновационных подходов» к драке, и твой скелет превратится в одну сплошную костную мозоль. Ты понимаешь, что в какой-то момент ты просто перестанешь быть человеком на биологическом уровне? Твои ткани замещаются этой дрянью. — А у меня есть выбор? — Юджи посмотрела на свои руки, по которым пробегали едва заметные искры. — Либо я становлюсь «биологической аномалией», либо Мегуми и Нобару привозят к вам в черных пакетах. По-моему, сделка вполне выгодная. Сёко долго смотрела ей в глаза, а потом тяжело вздохнула и потянулась за следующей сигаретой. — Ты точно ученица Годжо. Такая же отбитая на всю голову. Ложись ровно, сейчас будет хрустеть. Если потеряешь сознание — даже не надейся, нашатыря у меня нет, только спирт. Обратная проклятая техника хлынула под кожу теплым, покалывающим потоком. Кости начали срастаться. И это всегда, каждый гребаный раз, ощущалось так, словно внутри тебя кто-то медленно проворачивает тупой ржавый лом, попутно связывая порванные мышечные волокна натянутой гитарной струной. Раздался омерзительный, влажный хруст встающего на место хряща. Юджи дернулась всем телом, до крови прикусив и без того разбитую губу, чтобы не завыть в голос прямо на этом стерильном столе. — Терпи, герой-художник, — сухо бросила Сёко, надавливая чуть сильнее. — Фушигуро, ты следующий. А Кугисаки пусть пока перестанет капать кровью на мой чистый пол, у меня уборщица вчера уволилась из-за нервного срыва. — Я капаю не кровью, а горькими слезами по своему безвременно убитому гардеробу! — Возмущенно огрызнулась из угла Нобара, прижимая к груди лохмотья юбки. — Выпишите мне успокоительное, Иэири-сан! И именно в этот момент над самым лицом задыхающейся от боли Юджи нависла сияющая катастрофа в черной повязке. Годжо бесцеремонно вторгся в личное пространство, радостно тряся перед ее носом той самой коробкой цвета радиоактивной фуксии. Пышный атласный бантик издевательски подпрыгивал в такт его движениям. — Если будешь кричать и дергаться, моти со взбитыми сливками достанутся Мегуми! — Жизнерадостно пропел Сатору, полностью игнорируя мрачный, тяжелый взгляд Сёко. — А он их даже не любит! Представляешь, какая это будет гастрономическая трагедия? Юджи попыталась испепелить его единственным нормально открытым глазом. — Учитель… — сипло выдохнула она сквозь стиснутые зубы, пока Сёко безжалостно, с очередным мерзким щелчком вправляла ей ключицу. — Если ты сейчас же… не уберешь эту розовую дрянь от моего лица… клянусь, я засуну ее… — Сатору, — перебила Иэири, невозмутимо стряхнув очередной столбик пепла, даже не подняв глаз на «сильнейшего». — Выметайся из моей стерильной зоны. Я сегодня не в настроении выскребать сахарную пудру из открытых ран. Годжо картинно надул губы, прижимая яркую коробку к груди, словно величайшее сокровище. — Вы обе такие злые, скучные и абсолютно неблагодарные! — Трагично возвестил он, поворачиваясь к Фушигуро в поисках поддержки, но Мегуми благоразумно сделал вид, что очень увлечен изучением трещины на потолке. — Никакого уважения к моему передовому педагогическому таланту! Я же применяю метод позитивного подкрепления! — Ваш метод позитивного подкрепления вызывает у меня желание выйти в окно, — глухо отозвался из угла Фушигуро. Но Сатору на шаг все-таки отступил, давая Сёко закончить работу. Когда пытка лечением наконец завершилась, Юджи мешком сползла с кушетки, чувствуя, как по венам растекается слабость. А затем случился тот самый гранд-финал. Триумфальный акт поощрения. Сатору торжественно вручил ей эту несчастную коробку. Итадори жевала этот приторный, тающий на языке элитный десерт прямо на ходу, стоически игнорируя тот факт, что сахарная пудра хрустит на зубах вперемешку с остатками неизвлеченной цементной пыли и пепла. Когда они наконец-то дотащили свои бренные тела до спасительной тени жилых корпусов колледжа, адреналин окончательно выветрился из крови. На его место пришла тяжелая, свинцовая пустота и стойкое ощущение, что по твоему позвоночнику пару раз туда-сюда проехал груженый асфальтоукладчик. Токийское небо уже почернело, навалившись на плечи душной, липкой ночью. Они брели по пустой аллее, едва переставляя ноги в тяжелых ботинках. — Эй, Итадори, — тихо позвала Нобара, когда они уже подходили к крыльцу общежития. — А? — У тебя реально глаз заплыл. Будешь как пират. — Йо-хо-хо и коробка моти? — Юджи криво усмехнулась, приподнимая ту самую розовую картонку с оторванным бантом. — И бутылка перекиси, — глухо добавил Мегуми, останавливаясь у дверей и устало приваливаясь плечом к косяку. — Иди уже, «гроза морей». Пока ты окончательно не развалилась. — Не дождетесь, — сипло выдохнула Итадори, отталкиваясь от стены и тяжело вваливаясь в прохладный полумрак коридора общежития. — Я еще не видела финал той дорамы, где главная героиня теряет память, а ее парень оказывается наследником чеболя! Так что я бессмертна. Девушка сделала еще один тяжелый, шаркающий шаг в спасительный полумрак общежития, небрежно махнув здоровой рукой на прощание. Тяжелая дверь за ее спиной с глухим стуком отрезала Итадори от вечерней прохлады, оставляя наедине с гудящими трубами и мерцающей лампой под потолком. И именно в этот момент она почувствовала знакомый, тошнотворный зуд. Кожу на тыльной стороне ладони болезненно стянуло, а затем она с мерзким, влажным шелестом разошлась в стороны, формируя кривую клыкастую щель. — Ты ползешь, как раздавленный слизень, соплячка, — голос Сукуны прозвучал не в голове, а прямо здесь, в пустом коридоре, резонируя от каменных стен. — Где твоя хваленая энергия? Где тот задор, с которым ты глотала мой палец, а? Или вместе с кровью из тебя вытекла и последняя капля достоинства? Она даже не посмотрела на свою руку. Просто сунула ее в глубокий карман толстовки, прижимая ладонь к бедру, будто пытаясь задушить демона внутри через ткань. — Смени пластинку, дед, ты повторяешься. У вас там в эпохе Хэйан реально все такие душные были? — В мою эпоху женщины знали свое место, — Сукуна ничуть не смутился тем, что его пытаются заткнуть куском хлопка. Его голос текуче переместился, доносясь теперь откуда-то из-под ключицы, мерзко вибрируя прямо в костях. — Они были либо украшением пира, услаждая взор, либо… главным десертом. А ты? Ты — просто вульгарное недоразумение в заляпанном чужой гнилью шмотье! Посмотри на свои руки, соплячка. Они по локоть в грязи и цементе. Ты хоть своим крошечным мозгом понимаешь, как невыносимо жалко выглядишь со стороны? Побитая, скулящая девка, которая отчаянно пытается играть в благородного героя, пока ее собственные кости с хрустом превращаются в труху. Девушка остановилась, привалившись спиной к прохладной стене. Вытащила руку из кармана и поднесла ладонь к лицу, уставившись прямо в наглый рубиновый глаз, который насмешливо открылся чуть выше клыкастого рта прямо на ее коже. — Ой, простите великодушно, Ваше Тысячелетнее Величество! Забыла надеть кимоно и напудрить носик перед тем, как меня впечатали в бетон. В следующий раз обязательно надену шпильки и кружевное белье! — Твои шутки так же убоги и примитивны, как и твоя техника боя, — Сукуна презрительно сузил глаз на ее ладони, транслируя волну чистого, концентрированного презрения. — Ты могла бы владеть этим жалким миром, соплячка. С моей силой ты могла бы сидеть на троне из черепов тех, кто сейчас брезгливо вытирает об тебя ноги, а вместо этого радуешься сосискам в холодильнике и возможности досмотреть дешевое мыло. Твой потенциал — океан, но ты предпочитаешь плескаться в луже собственного пота. — Зато это моя лужа, — девушка с размаху, звонко и безжалостно хлопнула себя по руке здоровой ладонью, впечатывая болтливый рот Сукуны обратно в собственную плоть, пока он не успел сказать еще какую-нибудь пафосную дрянь. — И сосиски тоже мои. А ты в этой системе — просто лишняя хромосома, которая почему-то возомнила себя гребаным богом. Спокойной ночи. Она снова с трудом переставила свинцовые ноги, заставляя себя двигаться дальше по тускло освещенному коридору и изо всех сил игнорируя фантомный, рокочущий смех, который продолжал гулким эхом отдаваться в ее черепной коробке. «Возможно», — его голос стал тише, вкрадчивее, почти нежным, от чего у Юджи по затылку пробежал ледяной пот: — «Но я единственный, кто видит тебя настоящую. Под этой красной тряпкой, под этими синяками… там ведь не только мясо и кости, верно? Там пустота. Такая же черная и бездонная, как у меня» Она стиснула зубы так крепко, что челюсть свело судорогой, но Двуликий продолжил вливать свой яд прямо ей в мозг: «Мы с тобой одной крови, девка. Сколько бы ты ни терла кожу мочалкой, ты никогда не отмоешь запах моей проклятой энергии. Ты уже меняешься. Я вижу, как твои зрачки становятся чуть острее, когда ты бьешь. Я чувствую, как тебе нравится эта боль» — Иди нахуй, — выдохнула она, наваливаясь плечом на хлипкую дверь своей комнаты. Девушка не стала включать свет. Щелчок выключателя казался сейчас непосильной физической задачей. Она просто сделала два слепых шага в спасительный мрак и, как подкошенная, рухнула на узкую кровать прямо в пыльных, тяжелых ботинках. Пружины дешевого матраса жалобно скрипнули, принимая на себя вес побитого тела. Юджи раскинула руки в стороны, бессмысленно пялясь в темный, покрытый трещинами потолок. — Тебе просто обидно, что я не даю тебе порулить. Сидишь там, в своем подвале, на костях, и бесишься, что я все еще живая. В голове повисла тяжелая, звенящая пауза. А затем в самом центре ее сознания раздался короткий, леденящий душу смешок. «Пока что… живая» — Пошел ты… Просто еще один день. Просто еще одна порция боли в обмен на сладкое. Система работала без сбоев. Пока что.

***

«Система идеальна в своей жестокости: ты отдаешь свою жизнь по кускам, а взамен получаешь розовую коробку с бантом. Сделка века, где валюта — твоя кровь, а сдача — приторный клубничный крем. Ешь, пока можешь. Пока сладость еще способна перебить вкус неизбежности»