Лихорадка Обреченных

«Одиночество бога заключается не в том, что до него никто не смеет дотянуться. Оно в том, что ему самому больше не за что держаться».

***

Шесть Глаз никогда не отключались. Даже когда он спал, даже когда наглухо перетягивал лицо плотной черной тканью или надевал самые темные очки, этот мир продолжал непрерывно орать на него терабайтами визуальной информации. Иногда Сатору казалось, что если бы не обратная проклятая техника, которая круглосуточно регенерировала его плавящийся от переизбытка данных мозг, он бы с наслаждением пустил себе пулю в лоб еще в средней школе. Просто ради минуты благословенной тишины. Для обычных людей Токио был просто городом: неоновые вывески на Сибуе, спешащие клерки под прозрачными зонтами, запах наваристого рамена из уличных забегаловок и выхлопных газов. Для Сатору Годжо Токио был бесконечной, вибрирующей матрицей. Изо дня в день миллиарды людей исправно производили тонны ментальных фекалий, даже не пытаясь за собой убрать. Ненависть к бывшему, раздражение от пробки на Синдзюку, тупая злоба на баристу, перепутавшего сироп в латте, зависть к соседской машине — вся эта мелкая, жалкая человеческая желчь фонила от каждого прохожего, — она тянулась за ними гнилостными, смердящими шлейфами, оседала на асфальте и слипалась в темных подворотнях, словно комки грязной пыли. А потом из этой пыли рождались новые проклятия, которых ему, как главному, бессменному санитару этого ублюдского леса, предстояло рано или поздно выжечь. Сильнейший маг современности, как же. Скорее элитный мусорщик, чья работа сводилась к тому, чтобы бесконечно отскребать дерьмо человечества от изнанки реальности. Трусливые старейшины молились на него, как на икону, но суть его работы от этого не менялась — он был парнем с шваброй в самом большом и самом засранном общественном туалете Вселенной. Увлекательный, мать его, круговорот. Ты стираешь в молекулярную пыль проклятие особого уровня, спасая район от кровавой бани, а на его месте из коллективной, тупой паники офисного планктона из-за падения курса йены тут же начинает зарождаться новое, — сизифов труд, только вместо камня ты каждый день катишь в гору огромный ком спрессованного мусора, — этот мир был слишком громким, слишком детализированным и невыносимо, до кровавых соплей уродливым. Сатору сидел на полу своего пентхауса в Роппонги, упираясь босыми ступнями в бронированное панорамное стекло. За ним на сотни метров вниз раскинулась сияющая, пульсирующая бездна ночного мегаполиса. С такой высоты люди казались даже не муравьями — жалкими, копошащимися пикселями. А сам Токио напоминал гигантскую материнскую плату, по которой лениво текли электрические реки автомобильных фар. Квартира стоила неприлично дорого. Сумма в договоре купли-продажи имела столько нулей, что обычного токийского клерка хватил бы инфаркт еще на этапе ее прочтения, но для бюджета старейшего клана Годжо это была не более чем скучная статистическая погрешность. В ней было двести квадратных метров вылизанного минимализма, мебель на заказ из Италии, умная система климат-контроля… и ноль процентов жизни. Абсолютно стерильное пространство под стать своему хозяину. Ни пылинки на черном мраморе. Ни единой небрежно брошенной вещи, за которую мог бы зацепиться уставший глаз. Выглядело это так, словно сюда каждый вечер заходил отряд химзащиты и заливал все хлоркой. Нанами Кенто, оказавшись здесь впервые полгода назад с какими-то срочными бумагами от верхушки, так и замер прямо на пороге. Сухой стук кожаных туфель по дорогому керамограниту прозвучал как-то слишком громко и неуместно. А потом блондин медленно поправил очки в пятнистой оправе, окинул взглядом сверкающую пустоту пентхауса и, даже не думая разуваться, выдал своим фирменным, до скрипа сухим тоном: — Знаешь, Годжо, я видел морги, в которых было куда больше уюта и индивидуальности. — Ой, Кенто-о-о, ты просто завидуешь моему безупречному вкусу и зарплате! — Предсказуемо осклабился тогда Сатору, картинно раскинув длинные руки и откидываясь на спинку дивана из белоснежной кожи. — Это концептуальный итальянский минимализм! — Это концептуальный склеп, — невозмутимо отрезал Нанами, проходя к кухонному острову и аккуратно кладя папку на ледяной мрамор, проследив за тем, чтобы края легли строго параллельно краю столешницы. — Дизайнер божился, что этот интерьер очищает разум, — раздался ехидный смешок. — Разум невозможно очистить дизайном, если он изначально пуст, — тут же отозвался Кенто. Сатору тогда лишь театрально рассмеялся, отшутившись чем-то про то, что Нанами слишком долго работал в банке и разучился понимать высокое искусство, но подкол первоклассного мага попал точно в цель, пробив ребра насквозь, даже не задействовав проклятую энергию. Нанами вообще был одним из немногих в этом мире, кому дозволялось бить так метко и безжалостно. Их дружба — если это искореженное, состоящее из взаимных подколов, тяжелых вздохов Нанами и абсолютного, тактического доверия нечто вообще можно было назвать «дружбой», — держалась на одном критически важном фундаменте: Кенто его не боготворил. И, что еще важнее, не боялся. Нанами помнил его подростком. Помнил его нелепым, самоуверенным второкурсником, совершающим глупые ошибки. Он видел Сатору в те дни, когда он еще не был «непобедимым божеством». Он видел его в день, когда погиб Хайбара. А еще в тот день, когда ушел Гето… Кенто ненавидел мир магов всей душой, но вернулся. Сатору никогда не спрашивал почему, но знал ответ: Нанами просто не мог позволить детям гибнуть в одиночку, пока он сидит в теплом офисе, считая чужие проценты. Они оба были взрослыми в этом детском саду на пороге ада. Только Нанами носил строгие костюмы и соблюдал тайминг, а Годжо нацепил маску клоуна и возвел стену из Бесконечности. — Ты спишь вообще? — Нанами тогда не ушел сразу, вопреки всем своим священным правилам о рабочем времени. — Твой холодильник забит исключительно газировкой и пирожными, — цокнул языком, приоткрыв дверцу двухкамерного монстра из нержавеющей стали, и брезгливо разглядывая батарею банок с энергетиками. — Это явно не рацион взрослого мужчины. — О-оу, ты заботишься о моем здоровье! Как это ми-и-ило, я сейчас расплачусь! — Сатору прижал ладони к щекам, состроив умилительную гримасу. — Это не забота, — Кенто со щелчком закрыл дверцу, вернув лицу привычное каменное выражение. — Это нежелание возиться с твоим трупом, если твой мозг в один прекрасный день решит, что справляться с сахарным диабетом слишком скучно для регенерации. И у меня рабочий день до шести, Годжо. Похороны коллеги в мои сверхурочные не входят. — Ой, да пошел ты. Нанами был его якорем адекватности в этом дурдоме. Человеком, который вечно пах табаком средней паршивости, дорогим одеколоном и свежим хлебом из пекарни на углу; человеком, который мог спокойно пить свой черный кофе, пока Сатору разносил в щепки половину соседнего квартала, а потом сунуть ему в руки чек за нанесенный ущерб. Но сейчас Нанами здесь не было. И идеальная, дорогая могила для самого сильного мага современности была абсолютно пуста. Сатору лениво покрутил в длинных пальцах наполовину съеденное клубничное моти. Мелкая сахарная пудра сорвалась с десерта и осыпалась на его черные домашние брюки, но, разумеется, не долетела до дорогой ткани, послушно зависнув в миллиметре от нее микроскопическим белым облаком. Величайшая пространственная техника, способная останавливать метеориты, расщеплять пространство и сдерживать проклятия особого уровня, сейчас успешно выполняла функцию невидимого слюнявчика от кондитерской крошки. Иронично до тошноты. Он закинул остаток десерта в рот, механически работая челюстями. Сладкий, химический вкус клубники скользнул по рецепторам, но не принес привычного дофаминового кайфа. Сегодня этот элитный сахар ощущался как кусок дешевого пластика. И все потому, что в горле, намертво перебивая кулинарные изыски, до сих пор назойливо першило от тяжелого, грязного запаха, который он притащил с собой с того развороченного полигона неделю назад… запаха Юджи Итадори. Одна минута, ноль целых, восемь десятых секунды. Именно на столько он осознано опустил барьер, впуская в свой вакуум чужеродный объект. Зачем? Он, конечно, мог бы легко продать себе красивую, рациональную отмазку. Сказать, что это был тактический ход. Банальное желание потыкать острой палкой в Сукуну, который бесновался внутри ее тела. Продемонстрировать Двуликому ублюдку, что он, Сатору Годжо, может касаться его драгоценного «сосуда» когда захочет, где захочет и как захочет, и никакой Король Проклятий не в силах ему помешать или откусить эти самые пальцы. Чистой воды дипломатия через унижение. Абсолютно в духе того невыносимого, самовлюбленного мудака, которого он из себя строил перед учениками и начальством. Но Сатору умел врать всем в этом мире, кроме себя самого. Когда его палец мазнул по ее коже, он почувствовал, как ее трясет. Ощутил лихорадочный ритм ее пульса. Почувствовал шершавую цементную пыль, впившуюся в его собственные безупречные подушечки пальцев. И на эти жалкие, украденные секунды Сатору Годжо, непогрешимый и недосягаемый, перестал быть богом — он снова стал человеком из плоти и крови, который коснулся другого человека, — и от этого ощущения по его венам до сих пор гулял адреналиновый токсикоз. Однако Сатору не успел как следует распробовать эту мысль — стерильную тишину пентхауса внезапно вспорол резкий, дребезжащий звук. Смартфон вибрировал в кармане с такой остервенелой яростью, будто пытался прогрызть себе путь сквозь дорогой черный шелк. Годжо даже не опустил взгляда, продолжая сверлить глазами ночной Токио, но Шесть Глаз уже безошибочно считали имя на экране. Он нехотя выудил телефон, смахивая звонок, и поднес трубку к уху. — Если ты звонишь, чтобы наконец-то признаться мне в любви или выклянчить тот коллекционный скотч, то опоздала, — протянул с ленивой, кошачьей улыбкой. — Я уже надел свою любимую пижаму с уточками и не намерен покидать свою крепость ради простых смертных. В динамике раздался характерный щелчок зажигалки и тяжелый, свистящий выдох. — Мы оба знаем, что ты не носишь пижаму. Ты спишь либо в форме, либо голым, — голос Иэири был сухим, надтреснутым от никотина и лишенным даже намека на улыбку. — И звоню я не по поводу выпивки. Я скинула отчет по Итадори. Потрудись открыть его, когда закончишь любоваться своим отражением. — И как там наша девочка-катастрофа? Голос Годжо взлетел на пол-октавы, послушно наполняясь той самой патологически-бодрой фальшью, которую он обычно скармливал старейшинам. — Отрастила новые ребра? Сёко этот спектакль проигнорировала. За годы учебы у нее выработался абсолютный иммунитет к его клоунаде. — Ребра на месте. Сукуна латает ее на совесть, тут не придерешься, — Иэири затянулась так глубоко, что Сатору буквально услышал, как тлеет бумага на конце ее сигареты. — Но мне категорически не нравится то, что я вижу на рентгене. — Ну, она съела уже приличное количество пальцев, — легкомысленно бросил в ответ, прижимая трубку к уху плечом. — Было бы странно, если бы она начала пахнуть фиалками и гадить бабочками, м? — Не делай из меня идиотку, Годжо, — голос Сёко лязгнул металлом, окончательно сбивая с него эту приторную шелуху. — И засунь свой педагогический оптимизм куда подальше. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Она ломается, Сатору. В один прекрасный день я не смогу собрать то, что от нее останется. Сатору хмыкнул, смахивая экран смартфона, и открывая файл. — Ты сгущаешь краски, — ровно произнес он, скользя взглядом по строчкам. — Я видел ее пару часов назад. Выглядела как обычно. Грязная, колючая, злая как черт и готовая жрать бетон. — Хватит играть в слепого, тебе это не идет, — жестко припечатала Иэири. — Открой третий снимок. Левое предплечье. Плотность костной ткани увеличилась на тридцать процентов за сорок восемь часов. И посмотри на структуру волокон. Это не регенерация после перелома. Это мутация. Его взгляд впился в черно-белое зернистое изображение. — Сукуна, — голос утратил всю игривость. — Бинго, — Сёко горько усмехнулась. — Если ты продолжишь давать ей такие нагрузки, через месяц вместо Итадори Юджи у нас будет Сукуна в девичьем обличье, причем на постоянной основе. Ты понимаешь, что если эта биологическая клетка треснет, она первой попадет под удар? — Наша Юджи — крепкая девочка. Она переварит этого татуированного деда и даже не подавится, — он рассмеялся, и этот смех был абсолютно пустым. — А если вдруг что-то пойдет не так… ну, я же Сильнейший. Я просто… приберусь. Как и всегда. — Приберусь… Ты говоришь о живом человеке, придурок, — ее голос дрогнул, но тут же стал ледяным. — Не смей притворяться передо мной бессердечным ублюдком, Годжо. Мы оба прекрасно помним, чем заканчиваются твои «уборки». Не заставляй меня снова выписывать свидетельство о смерти того, кто тебе дорог, — в этих словах было столько нескрываемой, застарелой боли, что Годжо физически ощутил, как у него сводит скулы. Он проглотил ком, стиснув зубы до едва слышного скрипа эмали. Ответить было нечего. Так и продолжил молчать, тяжело глядя на экран, где пульс Юджи вычерчивал ломаную кривую. — И еще одно… В динамике раздался тихий стук, — кажется, Сёко стряхнула пепел в лоток. — Я смотрела записи с камер на полигоне… Под ребрами неприятно кольнуло. Ощущение было таким, словно его, Сильнейшего мага, только что поймали с поличным, как малолетнего воришку. — Банальная проверка реакции. Нужно было посмотреть, как Двуликий отреагирует на прямое физи… — О, избавь меня от своего дерьма, а?! — Устало оборвала Иэири, даже не пытаясь скрыть презрение к этой отмазке. — Просто не заиграйся, Годжо. — Спасибо за лекцию по прикладной морали, доктор, — ядовито хмыкнул он, натягивая на лицо кривую, невидимую собеседнице ухмылку. — Знаешь, тебе стоит поменьше курить. Никотин явно убивает твои хваленые аналитические способности. — А тебе стоит поменьше играть в бога. Это убивает людей вокруг тебя. Сёко, как обычно, отключилась первой, оставив после себя едкое послевкусие правды. «…не заставляй меня снова выписывать свидетельство о смерти того, кто тебе дорог» — эхом отдалось в черепной коробке, выбивая из легких весь кислород. Память — паршивая сука, потому что стоило лишь на секунду прикрыть веки, чтобы снова оказаться в том провонявшем гарью и чужой кровью переулке Синдзюку. Двадцать четвертое декабря. Ледяной зимний воздух, режущий легкие, и холодная кирпичная стена, у которой сидел изломанный, истекающий кровью Гето… Сатору до сих пор помнил каждую микросекунду того вечера в отвратительном, беспощадном слоу-мо: бледное, перемазанное грязью лицо лучшего друга; оторванную руку; ту проклятую лужу стремительно стынущей крови на мерзлом асфальте... — Только посмотри на себя, — голос Сугуру прозвучал хрипло, со свистом вырываясь из пробитых легких, но на губах играла та самая, привычная усмешка. Он сплюнул вязкую темную кровь и поднял на Годжо потемневшие, но абсолютно спокойные глаза. — Вокруг ад. Половина Синдзюку в руинах. Я сижу здесь, раскуроченный на куски, а твоя форма… ни единого пятнышка. Ты как будто только что из химчистки, Сатору. — Заткнись. Пожалуйста… Просто заткнись. Не надо. — А то что?! Убьешь меня? Гето болезненно рассмеялся, откидывая голову на холодную кирпичную кладку. Однако смех крайне быстро перешел в булькающий кашель. — Ты и так это сделаешь. Ты ведь у нас правильный мальчик! Сильнейший! Тот, кто всегда делает то, что должен! Знаешь, что самое смешное? — Сугуру прикрыл глаза, дыша тяжело и прерывисто. — Ты собираешься казнить своего лучшего друга… и при этом даже не испачкаешь свои ебучие руки. Твоя драгоценная Бесконечность все отфильтрует, да? Кровь, грязь, вину. Ты ж даже ничего этого не почувствуешь, верно, друг? — Я могу ее отключить. — Оставь, — хмыкнул Гето, заходясь в очередном кашле. — Пусть хоть один из нас останется чистым… Он мог стереть с лица земли армию проклятий одним взмахом руки, но сейчас не мог найти ни одного чертового слова. — Так и будешь молчать, а, Сатору? Мог бы напоследок бросить в меня хоть парочку проклятий, м? Ну, ради приличия. Его последняя, тихая просьба. Кровь Сугуру в тот вечер так и не коснулась его формы. Бесконечность, сработавшая на ебаном автомате, брезгливо оттолкнула от него багровые брызги, оставив Сатору стоять над трупом лучшего друга безупречно чистым… и в ту же секунду необратимо пустым. Когда Гето ушел — сначала в секту, а потом и в небытие от его же руки, — Бесконечность сомкнулась окончательно. Захлопнулась с глухим, металлическим лязгом. Перестала быть просто удобной защитной техникой. Стала карцером. Тюрьмой одиночной камеры, ключи от которой он добровольно выбросил в пропасть. Сатору резко распахнул глаза. Дыхание сбилось, а умная система климат-контроля вдруг жалобно пискнула — температура в пентхаусе за секунду упала на пару градусов из-за неконтролируемого выброса его проклятой энергии. Длинные пальцы на голом автомате, открыли рабочий мессенджер. На часах было начало первого ночи. Самое время для того, чтобы испортить жизнь еще одному человеку. Просто чтобы не чувствовать себя единственным, кто сегодня не будет спать.

@s.gojo: иджичи-ку-у-ун~ ты ведь не спишь? я знаю, что не спишь! 🥳

Три серые точки «печатает» появились на экране с такой сверхзвуковой скоростью, словно помощник директора сидел, гипнотизируя открытый чат. У Иджичи Киётаки, казалось, вообще отсутствовали базовые человеческие настройки вроде потребности во сне или отдыхе, — зато присутствовали хронический гастрит, дергающийся глаз и перманентный, вбитый на подкорку животный страх перед начальством. @ijichi: доброй ночи. никак нет, Годжо-сан. составляю сводку для старейшин по недавнему инциденту на полигоне. чем могу помочь?

@s.gojo: супер! бросай эти унылые бумажки! перепиши график первого курса на завтра. утреннюю тренировку отменяй. миссию с тем проклятием второго уровня сдвинь на поздний вечер. пусть детишки поспят😴

В чате повисла пауза. Иджичи явно собирался с духом по ту сторону экрана, чтобы совершить акт локального самоубийства — возразить Сильнейшему. @ijichi: но, Годжо-сан, старейшины прислали прямую директиву три часа назад. они настаивают на усиленном контроле сосуда Сукуны и максимальных нагрузках. они требуют, чтобы Итадори-чан завтра с утра… Сатору почувствовал, как внутри снова заворочалась глухая ярость. Большой палец с силой впечатался в экран, выбивая буквы так жестко, что стекло смартфона жалобно скрипнуло:

@s.gojo: мне абсолютно плевать, чего они там требуют😌 если будут возникать — передай этим мумиям, что это моего личное распоряжение. а если они начнут ныть о своих традициях и контроле… скажи, что я с огромным удовольствием припрусь на их утреннее чаепитие и лично обосную свою педагогическую позицию.

с наглядной демонстрацией «Фиолетового» на их любимых антикварных ширмах💥

Ответ пришел через три секунды. Сухой, покорный и явно пропитанный потом отчаяния: @ijichi: понял. график изменен. я передам в совет, что вы решили провести для первокурсников углубленный семинар по барьерным техникам в закрытом режиме. что-то еще, Годжо-сан? Сатору на секунду завис, глядя на мерцающий текст. Иджичи был хорош. Запуганный до полусмерти, но идеальный буфер между ним и этим сгнившим миром. Годжо хотел было напечатать дежурное «свободен», но пальцы замерли над клавиатурой. А под закрытыми веками снова, с фотографической точностью, вспыхнуло бледное, измазанное в цементной крошке лицо Юджи. Ее упрямо сжатые губы. Пульсирующий синяк на скуле. И надтреснутый голос Сёко: «Она ломается…».

@s.gojo: да. закажи завтрак в том дорогом месте на Сибуе.

огромный стейк для Кугисаки, что-нибудь уныло-зеленое и полезное для Мегуми.

а для Юджи…

Пальцы снова на секунду зависли над подсвеченным экраном.

@s.gojo: для Юджи — двойную порцию блинчиков с кленовым сиропом. и заедь в круглосуточную аптеку. купи нормальную обезболивающую мазь от ушибов. и кальций.

самый дорогой, конский витаминный комплекс для костей, который только найдешь. забросишь все это им под дверь в общежитии ровно к десяти утра. и свяжись с завхозом.

если завтра в их корпусе хоть на минуту отключат горячую воду, я лично утоплю его в Токийском заливе)

Серые точки на стороне Иджичи мигали чуть дольше обычного. Наверняка менеджер сейчас судорожно гуглил, какие круглосуточные аптеки работают рядом со стейк-хаусами в час ночи. @ijichi: понял вас, Годжо-сан. будет исполнено.

@s.gojo: и Иджичи?

@ijichi: да?

@s.gojo:

если предложат упаковать блинчики в пакетик с розовым бантиком — сожги кондитерскую. никакого розового 🔪

@ijichi: …принято. спокойной ночи, Годжо-сан. Сатору заблокировал телефон, но из рук не выпустил. Кальций. Мазь от ушибов. Блинчики с сиропом. Твою ж мать, а… Он пытался заклеить изолентой трещины на ядерном реакторе. Внутри, прямо под ребрами, та самая свинцовая ярость, которую он только что пытался слить через текстовые угрозы Иджичи, внезапно вскипела, требуя реального выхода. Передавать приветы старейшинам через запуганного секретаря — это, конечно, весело, но недостаточно. Не сегодня. Большой палец мазнул по экрану, открывая закрытую линию связи. На четвертом гудке на том конце раздался недовольный, старческий сип — директор Киотского филиала явно уже спал, и разбудить его в час ночи было отдельным, изысканным видом садистского удовольствия. — Годжо? — Хрипло каркнул старейшина, и на фоне отчетливо скрипнула кровать. — Какого черта ты звонишь в такое… — Доброй ночи, дедуля! — Пропел Сатору самым мерзким, звеняще-бодрым тоном. — Извини, что прерываю твой заслуженный крипто-сон, но тут крайне срочное дело! Спешу сообщить, что у Итадори Юджи завтра выходной. — Что за бред ты несешь?! Совет постановил… — Вертел я ваше постановление на своей Бесконечности. — Сатору, ты забываешься. Ты не можешь самовольно отменять приказы Совета. Если мы решили, что ей нужны нагрузки… — Если вы решили, то можете засунуть свои решения себе в задницу, — голос Годжо мгновенно упал до абсолютного, ледяного нуля. — А если хоть одна из ваших канцелярских крыс сунется к ней с приказом о миссии… я приду к вам. Лично. И клянусь, после моего визита вам понадобятся новые тела. — Ты смеешь угрожать Совету?! — Судя по звенящему раздражению в голосе, Гакуганджи окончательно проснулся. — Я не угрожаю, старик. Я констатирую факт. Завтра. Девчонка. Отдыхает. — Годжо! — Рявкнул старейшина. — Сладких сно-ов, дедуля-я. Не забывай пить таблетки. Сатору нажал отбой. Аппарат со свистом проехался по гладкому полированному керамограниту и с глухим стуком врезался в металлическую раму, чудом не разлетевшись на куски. Мужчина тяжело выдохнул, подтянул колено к груди и бессильно привалился виском к ледяному стеклу, свесив голову. Холодная поверхность приятно обожгла кожу, но не смогла остудить плавящийся от мыслей мозг. Идеальная, платиновая укладка растрепалась, белые пряди упали на лицо, а сам Сильнейший маг сидел в темноте, зависнув в сотнях метров над мерцающим Токио, и впервые за долгие годы чувствовал то, что давно привык считать атрофировавшимся рудиментом. Бессилие. Сатору стиснул зубы и зажмурился, надеясь, что темнота под веками даст хоть секунду передышки, но мозг услужливо подкинул ему то, от чего он пытался сбежать весь этот чертов вечер — тот самый момент на развороченном полигоне; одна минута, ноль целых, восемь десятых секунды, когда он стер кровь с ее щеки, — она смотрела на него снизу вверх своими глазами, в которых плескалась дикая, животная смесь усталости и упрямства. Юджи его ненавидела. Но не так, как эти нафталиновые мумии из совета старейшин. Те тряслись над своими лакированными креслами и ненавидели его с трусливой, потной завистью, воспринимая Сатору как бракованную ядерную боеголовку, к которой забыли прикрутить кнопку отмены. И не так, как проклятия, чья ненависть сводилась к тупой, инстинктивной жажде разорвать кусок чужого мяса. Ее ненависть была… другой. Никакого слепого поклонения; никакого страха перед титулом «Сильнейшего», — только кристально чистое, искреннее человеческое раздражение, которое заземляло его получше любой гравитации. И Годжо чувствовал ее всем своим божественным нутром, хоть и продолжал виртуозно строить из себя жизнерадостного слепоглухонемого идиота. — Ценный экспонат, — эхом повторил вслух свои же слова, брошенные на полигоне неделю назад. Голос отразился от черного мрамора стен, и Сатору гулко, издевательски рассмеялся в пустой квартире. Вот только смех прозвучал паршиво, даже по его меркам. Мужчина снова тяжело откинул голову на стекло, прикрывая саднящие от бесконечного перенапряжения глаза. Какая же он все-таки конченая, лицемерная мразь. Старые пердуны из верхушки колледжа спят и видят, как нажимают на кнопку и приказывают своей цепной собаке — Годжо Сатору — выполнить работу: стереть Итадори Юджи с лица земли. Желательно, чисто. Не оставив даже жалкого пепла, который Мегуми и Нобара могли бы похоронить. И он сделает это. Если Сукуна сорвется с цепи, Сатору убьет ее. Разнесет это теплое, упрямое тело на субатомные частицы, стирая само существование из ткани реальности. И на его идеальном лице даже не дрогнет ни единого мускула. Потому что он «Сильнейший». А сильнейшие не имеют права плакать над утилизированным расходным материалом. В его контракте с мирозданием, подписанным кровью при рождении, просто не было пункта о милосердии или праве на личные привязанности. Годжо поднял руку, рассматривая свои пальцы на фоне огней Токио. Сёко была абсолютно права, и от этой правоты сводило зубы. С каждым таким варварским «исцелением» Юджи становилась чуть меньше человеком. Сукуна прорастал в ней, как агрессивная раковая опухоль, пуская метастазы по всему организму. Менял физиологию, необратимо отравляя кровь своим токсичным присутствием. А Сатору, со своим проклятым божественным зрением, был вынужден наблюдать за этим чудовищным процессом ассимиляции, — наблюдать и не иметь ни единой ебучей возможности это остановить. Мужчина с глухим рыком оттолкнулся от бронированного стекла, оставляя на холодной поверхности мутный, быстро тающий след от собственного дыхания. И прошелся босыми ногами по ледяному паркету, останавливаясь у кухонного острова, который в полумраке квартиры больше напоминал стерильный алтарь для жертвоприношений. Звякнуло стекло. Сатору плеснул себе стакан ледяной воды, и этот звук показался оглушительным в мертвой тишине пентхауса. Почему он постоянно бесит ее? Зачем весь этот блядский цирк? Бесконечность не подразумевает наличие гостевой спальни. Стоит ему только пустить кого-то в свое личное пространство на постоянной основе, стоит ему привязаться, проявить слабость и показать всему этому стервятнику-миру свою уязвимость... и система сожрет их обоих. Старейшины моментально наденут на Юджи еще один ошейник, чтобы через нее держать на поводке самого Годжо: проклятия сделают мишенью номер один, — ее разорвут на куски просто для того, чтобы заставить бога истекать кровью. — Идиот, — фыркнул, салютуя наполовину полным стаканом своему призрачному, мутному отражению в стекле. Идеальный тост за самого лицемерного ублюдка в Токио. Она была обречена с того самого дерьмового дня, как сдуру проглотила первый палец. А он был обречен в тот момент, когда его раздутое, божественное эго самонадеянно решило, что Сильнейший сможет поиграть в спасителя, не измазав при этом свою белоснежную карму в чужих кишках. Ирония такого уровня, от которой Сатору сейчас хотелось голыми руками вскрыть себе грудную клетку и вышвырнуть ноющее сердце прямо с этого гребаного сотого этажа. Спасти. Кого он вообще пытается наебать? Шесть Глаз позволяют ему расщеплять материю на субатомном уровне и читать потоки энергии сквозь метры бетона, но чтобы разглядеть собственную гнилую суть, никакие визуальные мутации не требуются. Достаточно просто перестать себе врать. Его тянуло к Итадори Юджи вовсе не из-за благородного педагогического инстинкта — никакого блядского синдрома «белого рыцаря» в сияющих доспехах; никакого тошнотворно-возвышенного желания укрыть хрупкую первокурсницу ангельским крылом и спрятать от жестокого мира в безопасном замке, — его тянуло к ней от банального эгоистичного голода. Он хотел впитаться в кожу, забиться под ногти, осесть цементной крошкой в волосах, — что угодно лишь бы оказаться внутри ее личного пространства, а не парить над ним стерильным спутником, — хотел сгрести в кулаки эту дурацкую толстовку, и прижать девчонку к себе так жестко, чтобы затрещали ребра. Благородная защита? Педагогический долг? Ха. Какая трогательная, лицемерная хуйня. Он не хотел защитить ее от грязи. Он хотел сам стать этой грязью. Когда она смотрела на него этими своими злыми, сверкающими от бессильной ярости глазами; когда выплевывала в лицо свои дерзкие, пацанские фразочки, Сатору Годжо — великий, ужасный и окончательно поехавший крышей! — впервые за десятилетия чувствовал гравитацию. Впервые он не парил над планетой, как ебучий надувной шарик, а стоял на твердой, шершавой и очень грязной земле. Ее искреннее раздражение, ее животная, кровоточащая уязвимость, напополам с готовностью жрать бетон и харкать зубами, лишь бы не прогнуться под его авторитет — все это манило его сильнее, чем любая власть. Это было против всех правил. Против той же педагогической этики, на которую он привык класть болт, но которая сейчас внезапно напомнила о себе колючим холодком в затылке. Ученица. Почти ребенок. Его подопечная, которую он обязан защищать, а не хотеть прижать к ближайшей стене и содрать с нее эту дурацкую одежду. В конце концов, он был Сатору Годжо. У него в жизни не было дефицита в женском внимании, — скорее, наоборот! — это внимание было для него более, чем привычным явлением. В его постели за эти годы перебывала уйма женщин, которых любой нормальный мужчина назвал бы «пределом мечтаний». Прекрасные наследницы магических кланов, чьи манеры были выточены веками селекции; глянцевые модели с обложек, пахнущие шампанским; элитные куртизанки, знавшие тысячу и один способ доставить удовольствие божеству, не помяв при этом простыни. А теперь... Теперь его до дрожи в коленях вело от розоволосой девчонки в застиранной толстовке, которая пахла не селективным парфюмом, а кровью и сладкими десертами. И все это было так фундаментально неправильно, что его сознание снова, уже в который раз за эту ночь, выдало критическую ошибку, замерев на грани самоликвидации. Он представлял это с пугающей детализацией. Представлял, как срывает с нее эту дурацкую толстовку, и ткань трещит по шву, потому что ему плевать на вещи. Он хотел видеть ее тело, иссеченное шрамами, которые оставили ей проклятия, и те, что оставил ей Сукуна, перестраивая ее плоть изнутри; хотел провести пальцами по каждому рубцу, вдавить ноготь в каждый шрам, чтобы она вздрогнула, зашипела сквозь зубы, но не отодвинулась. Хотел, чтобы она чувствовала его здесь и сейчас, не как далекое божество, которое парит над ней в своей Бесконечности, а как горячее и тяжелое тело, которое вжимает ее в бетонную стену так сильно, что у нее перехватывает дыхание. Он представлял, как проводит языком по ее шее, и чувствует солоноватый привкус ее кожи. Как девчонка тихо стонет и невольно выгибается навстречу, отвечая на его прикосновения; как он сжимает ее запястья одной рукой, задирая их над головой, и прижимает к стене, чтобы она не могла двинуться; чтобы она была полностью в его власти; чтобы она знала, что сейчас принадлежит только ему, и никакой Сукуна, никакая сила в мире не вырвет ее из его хватки. Он хотел слышать, как сбивается ее дыхание, потому что его пальцы скользят по ее животу, и находят то место, которое заставляет ее забыть все слова; хотел видеть, как она теряет контроль; как затуманиваются ее глаза; как она смотрит на него с мольбой, в которой они оба не понимают, о чем она просит: остановиться? или не останавливаться никогда? Он хотел войти в нее, по миллиметру растягивая удовольствие, смотря прямо глаза; хотел чувствовать, как вздрагивает ее тело; как она сжимает его изнутри, впуская и отталкивая одновременно; как ее пальцы вцепляются в его спину, оставляя красные полосы на безупречной коже. Он хотел стать ее травмой. Ее последней. И ее единственной. Хотел, чтобы ее тело помнило его каждый раз, когда она закрывает глаза; чтобы она просыпалась ночью, мокрая, дрожащая, и не могла понять — это страх, что это закончится, или желание? — чтобы она не могла смотреть на него на тренировках, не краснея; чтобы ненавидела его за то, что он сделал, но не могла перестать думать о том, как он будет делать это снова. В этих фантазиях не было ничего нежного или романтичного. В них были только голод и желание владеть, — желание оставить свой след, написав свое имя на ее теле так, чтобы его нельзя было смыть даже кровью Сукуны. Он представлял, как она стоит перед ним на коленях, потому что он довел ее до предела, до судорог, до смятых простыней и до хриплого крика, который она не может сдержать. Представлял, как связывает ей руки ее же проклятой энергией, завязывает глаза своей повязкой и учит ее подчиняться. Учит тому, что в его руках можно не быть сильной. Можно просто быть слабой, жадной до его касаний девчонкой, которая срывает голос, выкрикивая его имя. Твою мать! Сатору могнул, прогоняя навязчивые картинки, что услужливо подкинуло подсознание. Чтобы не сойти с ума окончательно прямо здесь и сейчас, ему нужен был контакт. Любой. Даже самый дурацкий. Он знал, что она не спит. Сёко писала, что кости еще срастаются, а значит, девчонка сейчас лежит в темноте, пялится в потолок и глотает боль.

@s.gojo: *танцующий белый кот*

*кот пускает радугу*

*кот машет лапкой*

Он отправил ей подряд двенадцать самых дебильных стикеров, которые только смог найти в базовом паке — просто потому что мог, — и наблюдал, как под ее именем на секунду вспыхивает статус «в сети», затем исчезает, потом появляется снова; почти физически видел, как она там, в своей кровати, морщится от боли и раздражения, пытаясь сфокусировать зрение на светящемся экране. @y.itadori: если ты не прекратишь, я тебя заблокирую. вам заняться нечем, сенсей? два часа ночи. иди спасай мир или чем ты там обычно занят.

@s.gojo: ты меня не заблокируешь.

я же твой учитель) это субординация☝️

@y.itadori: я сосуд Короля Проклятий, мне насрать на субординацию. и вообще, у меня сейчас палец соскользнет на кнопку «в спам», потому что у меня дрожат руки от того, как этот ублюдок перекраивает мне кости. Его мозг тут же услужливо дорисовал картину: она лежит в темноте, задыхаясь от боли, пока Двуликий, словно мясник, ковыряется в ее живом теле. Улыбка на лице дрогнула, а пальцы сжали телефон чуть крепче, чем требовалось. Ему нужно было отвлечь ее, переключить фокус с собственной боли на раздражение, а еще лучше… на него.

@s.gojo: тогда завтра в наказание я приду на тренировку в костюме горничной.

Мегуми ослепнет, а Нобара умрет от зависти к моим бесконечным ногам.

@y.itadori: ненавижу тебя. теперь к физической боли добавилась ментальная травма. умеете поддержать, учитель. просто лучший.

@s.gojo: всегда к твоим услугам)

ну что там? дедуля Сукуна еще не убаюкал тебя своими сказками на ночь? что он там бормочет?

В чате повисла пауза. Сатору сделал глоток ледяной воды, не сводя глаз со статуса «печатает…», который то появлялся, то исчезал. @y.itadori: он комментирует твою аватарку. говорит, что ты похож на кастрированного кота-альбиноса. и смеется так, что у меня сейчас череп треснет по швам. учитель, скажите ему что-нибудь, чтобы он заткнулся. Годжо криво усмехнулся. В груди привычно полыхнул азарт хищника, почуявшего запах крови.

@s.gojo: передай ему, что зависть — это плохой тон.

и что мой парикмахер стоит больше, чем вся его эпоха Хэйан.

пусть лучше следит за своими татуировками, а то они уже выцвели от старости.

Статус «печатает…» завис на долгие двадцать секунд. Когда пришло сообщение, Сатору мог поклясться, что чувствует тяжелую, гнилостную проклятую энергию даже через текст. @y.itadori: он просил передать дословно: «скажи этому белобрысому червю, что я вырву его волосы вместе со скальпом и сделаю из них подстилку для своих ног. а потом заставлю его сожрать собственный костюм горничной».

@s.gojo: оу! так он знает толк в ролевых играх! 😏

@y.itadori: ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ??!! Да он уже и сам не уверен. Если учесть, что прямо сейчас, сидя в пустом пентхаусе за миллиард йен, с нескрываемым удовольствием занимается кибербуллингом тысячелетнего каннибала через мессенджер своей ученицы, которую мечтает трахнуть в своих самых грязных фантазиях… пожалуй, планка адекватности была пробита и оставлена где-то далеко позади.

@s.gojo: передай ему, что я предпочитаю натуральный шелк. синтетика плохо переваривается, а я забочусь о его тысячелетнем пищеварении✨

@y.itadori: он сказал, что вскроет грудную клетку и сожрет сырым. прямо вместе с твоим раздутым эго. все. я отключаю телефон. я хочу сдохнуть в тишине, а не слушать ваш совместный стендап для психопатов.

@s.gojo: умирать без моего официального разрешения строго запрещено уставом колледжа.

тем более, завтра у тебя выходной.

Три точки снова замелькали на экране, выдавая крайнюю степень ее растерянности. @y.itadori: в смысле выходной? а как же старейшины?

@s.gojo: старейшины резко осознали, что им нужно срочно пересчитать свои морщины.

я обо всем позаботился. так что спи. и постарайся не сломать кровать, когда будешь ворочаться. она казенная.

Сатору неотрывно смотрел на экран. Статус «печатает…» висел долго. Она явно писала, стирала, снова писала. Годжо кожей чувствовал, как сильно девчонка, измученная болью и страхом, сейчас хочет написать ему банальное, уязвимое «спасибо». И как сильно ее гордость, — или страх перед тем, что он снова сведет все в шутку? — не дает ей этого сделать. В конце концов, на экране высветилось только одно короткое сообщение: @y.itadori: иди к черту. Сатору заблокировал экран и бросил телефон на мраморную столешницу. Фальшивая ухмылка тут же стекла с его лица, как дешевый грим под проливным дождем. «Иди к черту». Да он итак уже в аду. Сгорает от того, в чем Сильнейший маг никогда не признался бы вслух. Сукуна был внутри нее. Буквально. Этот покрытый татуировками ублюдок имел полный, неограниченный доступ к ее телу. Он знал, как рвутся ее мышцы; как гудит ее нервная система; перебирал ее кости своими проклятыми руками, собирая их заново... Двуликий трогал Итадори каждую секунду ее жизни, изнутри, сплетаясь с ДНК, в то время как Сатору Годжо был вынужден стоять снаружи, за своим ебучим невидимым барьером, и жадно собирать объедки чужого тепла. Он хотел вырвать ее из рук Сукуны вовсе не потому, что это было «правильно» или «безопасно для человечества», — плевать он хотел на человечество, оно того не стоило! — а потому, что хотел быть единственным монстром, которому позволено доводить ее до дрожи. Сатору прекрасно понимал, что если сунет руки в пламя, то сгорит дотла, невзирая на все свои титулы и родословные — этот прогнивший магический мир с его законами и проклятиями просто пережует их обоих, и выплюнет на обочину истории. Но глядя на сияющий, равнодушный ночной Токио, Сатору Годжо — человек, у которого было абсолютно все, кроме права на жизнь, — чувствовал только одну, невыносимую, зудящую потребность: сорвать с себя эту ебучую Бесконечность, как тесную, удушающую удавку; выбросить маску «Сильнейшего» в ближайшую мусорную корзину; шагнуть в этот гребаный огонь, пахнущий персиковым шампунем и кровью, и сгореть нахрен вместе с этой девчонкой. Сатору чуть сильнее сжал кулак, не обращая внимания, что на миг снова опустил свой барьер и стекло с сухим, коротким «дзынь» рассыпалось в его ладони мелкой ледяной крошкой. Однако на его ладони не осталось ни единой царапины. Бесконечность сработала идеально. Снова. Какая неожиданность, правда? Мироздание просто не может позволить своему золотому мальчику даже такую роскошь, как порезанная кожа. — Ну разве я не прелесть? — Негромко произнес он в пустоту, и его голос, лишенный всяких эмоций, показался ему чужим. — Дайте парню медаль. И еще одно пирожное. Он облокотился на мрамор, рассматривая свое отражение в темном глянце камня. В этом свете Шесть Глаз казались не даром богов, а двумя ледяными дырами в черепе, ведущими прямиком в открытый космос. — Ты ведь не спасти ее хочешь, придурок, — доверительно сообщил он своему двойнику, склонив голову набок. — Спасают тех, кого любят. А ты просто нашел себе новую, чертовски интересную игрушку, которая почему-то не ломается, когда ты на нее давишь. Отражение молчало, взирая на него с божественным равнодушием. — Давай, скажи это вслух, Сатору. Ты ведь так обожаешь звук собственного голоса, — Годжо криво усмехнулся, глядя прямо в свои же светящиеся в полумраке зрачки. — Тебе ведь любопытно. Ты хочешь посмотреть, как она сломается. Не от проклятий. Не от рук Сукуны. От твоих. Верно? Ледяная гладь камня невозмутимо отразила его кривую, хищную ухмылку. Мужчина резко подался вперед и оперся обеими руками о столешницу так сильно, что захрустели суставы, а дыхание затуманило идеальный глянец черного мрамора. — И что дальше? Дождешься, пока она окончательно сорвется? Трахнешь свою ученицу на руинах Токио? — Ответом ему был лишь тихий гул климат-контроля. — Убьешь ее? Или позволишь Сукуне сделать всю грязную работу, а сам будешь стоять в сторонке, такой весь в белом, и лить крокодиловы слезы на ее могиле? Сатору резко отдернул руку, словно мрамор вдруг стал раскаленным, и с отвращением вытер ладонь о брюки. Ему не нужен был ответ. Он его знал. Люди называют это заботой. Старейшины контролем над опасным объектом. Сёко — патологией. А сам Сатору знал, что это жалкая, грязная война между Сильнейшим магом и Королем проклятий за право выпотрошить одну конкретную человеческую душу. Сукуна перестраивал ее тело, а он перестраивал ее реальность, подсаживая девчонку на сахар, свои дурацкие шутки и иллюзию безопасности. Они оба были паразитами. Просто у одного из них была слишком хорошая пиар-кампания. Сатору фыркнул, отворачиваясь от отражения. Если он останется стоять здесь еще хоть минуту, то либо разнесет к чертям этот кухонный остров, пустив по ветру половину этажа, либо сорвется, шагнет в пространство и окажется под ее дверью в общежитии. Сделает то, о чем потом пожалеет, скажет то, что нельзя говорить... и пересечет ту красную черту, за которой уже не будет возврата. Ни для него, ни для нее. Он стоял под тугими, жалящими струями душевой, позволяя безжалостному холоду бить по коже, надеясь, что этот физический шок заморозит плавящиеся предохранители в его мозгу. Но холод не работал. Даже он был не в силах перебить тот лихорадочный, больной жар, который Сатору безуспешно пытался потушить последние несколько недель. Стоило ему только закрыть глаза, как под веками снова вспыхивали яркие, издевательски-четкие картинки, от которых сводило челюсть. И он позорно сдался этому видению... Рука скользнула вниз. Пальцы, уже привычным движением, сомкнулись вокруг члена, и он прикрыл глаза, позволяя себе наконец провалиться в ту самую темную, вязкую пустоту, куда он не позволял себе заходить при свете дня, и где Сильнейший маг современности становился просто изголодавшимся, одержимым мужчиной. Он представил ее руки. Как она проводит большим пальцем по головке, собирая капли, и медленно, дразняще облизывает палец, глядя ему прямо в глаза, прекрасно зная, что это добивает его сильнее, чем любое прикосновение. Педставил, как она берет его в рот. Губы плотно обхватывают головку, создавая вакуум, язык работает снизу, по уздечке, дразняще, вынуждая его сжимать кулаки, чтобы не впиться в ее волосы раньше времени. В этой фантазии она берет глубже. Ее голова двигается в нарастающем ритме, и каждый раз, когда она опускается, он чувствует, как ее губы скользят по всей длине, оставляя за собой мокрый, блестящий след. Слюна пузырится в уголках ее губ, смешиваясь с предсеменем, стекая по ее подбородку, и когда она на секунду отрывается, между ее губами и его членом тянется толстая, тягучая нить, которая не рвется, а растягивается, становясь все тоньше, пока не лопается, оставляя липкий след на ее щеке. Член снова упирается в ее горло, и она давится, издавая тихий, горловой звук, который вибрирует, отдаваясь в нем электрическим разрядом. Глаза девчонки слезятся, и эти слезы смешиваются со слюной на щеках, но она не останавливается. Наоборот. Она насаживается еще глубже, пока ее тонкие пальцы скользят по его бедрам, впиваются в кожу, оставляя белые следы, а он сжимает ее розовые волосы в кулаках, чувствуя, как они скользят между пальцев, и как она смотрит на него снизу вверх с тем диким, ненасытным желанием, которое он так хотел разжечь еще ярче своими прикосновениями. Мужчина почти физически слышит те мокрые шлепки, ее дыхание через нос, ее стоны, которые она не может подавить, чувствует, как ее язык работает быстрее, как слюна заливает все вокруг, капает на его яйца, на простыню, на ее пальцы, которые сжимаются у основания ствола в такт движениям. Он чувствует, как напряжение собирается внизу живота тугой, пульсирующей волной, и сжимает ее волосы сильнее, вбиваясь в рот, пока его тело не напрягается в одну тугую струну, прежде чем мир взрывается белым светом. Сатору со свистом выдыхает, прислонившись затылком к мокрому кафелю и медленно открывает глаза, подняв дрожащую руку, и поднося ладонь ближе к лицу. На кончиках длинных пальцев — тех самых пальцев, которыми он привык перекраивать пространство, — сейчас блестела густая, жемчужно-белая влага. Ирония момента была настолько острой, что ею можно было вскрыть вены — так отчаянно хотел испачкаться об Юджи, но в итоге лишь испачкал самого себя. Белый след смыло за долю секунды, унося в хромированный сток вместе с мыльной пеной и остатками его хваленого контроля. Однако ледяная вода не могла смыть тот факт, что в его голове девчонка все еще стояла на коленях, смотря на него снизу вверх, и облизывая губы, собирая языком остатки его спермы. — Сука... — выдохнул в тишину душа, чувствуя, как пустота внутри становится глубже. — Рехнуться на ней можно. Никакого ебучего облегчения не было и в помине. Только осознание того, что он только что кончил, представляя, как его ученица давится его членом, — и будь он проклят трижды, если это чувство сдачи собственным инстинктам не было самой искренней эмоцией, которую он испытал за последнюю неделю. Годжо медленно поднял голову, провел тяжелой ладонью по стеклу, стирая конденсат, и уставился в свои собственные льдистые глаза. Сильнейший маг. Божество. Наставник. — Какая же ты редкостная, больная тварь, Сатору, — хрипло выдохнул своему отражению, и в этом шепоте не было ни капли прежней иронии. Только абсолютный, голый факт. Босые ступни оставляли мокрые, темные следы на безупречном итальянском паркете, пока он брел обратно в гостиную, чтобы снова опуститься на пол, привалившись влажной спиной к бронированному стеклу, и уставиться на ночной Токио. Где-то в общежитии Юджи Итадори видела сны, в которых она, скорее всего, снова ломала кости. А здесь, в сотнях метров над землей, божество готовилось к завтрашнему утру, в котором оно снова наденет повязку, будет искрометно шутить и вести свою ученицу к эшафоту. — Мы ведь отличная команда, правда, Юджи? — Иронично прошептал он в пустую квартиру. — Я учу тебя убивать, а ты учишь меня… хотеть того, чего мне иметь не положено. Справедливый обмен? Хер там.

***

«В конце концов, даже боги имеют право на свои маленькие, грязные слабости. И Юджи Итадори была его самой любимой»