Шляпа Наполеона

То, что последовало дальше, нельзя было описать одним словом. Это была ночь, сотканная из движений, криков, шёпота и смеха. Они менялись позами, местами, ролями. Наполеон, неутомимый, словно в бою, оказался и снизу, и сверху. Александр, освободившись от всех своих северных оков, проявил неожиданную гибкость и выносливость. Жозефина, истинная жрица любви, была вездесущей — она ласкала, принимала, направляла. В какой-то момент Александр оказался лежащим на спине, а Жозефина оседлала его, двигаясь медленно, почти лениво, дразня. Наполеон встал на колени у её спины, прижавшись к ней сзади, и его член скользнул между её ягодиц, ища вход. Жозефина, откинувшись на него, позволила войти и в эту, запретную дверь, и теперь она принимала их обоих одновременно. — Боже, — выдохнул Александр, чувствуя, как её влажные стенки сжимаются вокруг него, а сзади Наполеон двигается в такт. — Здесь нет богов, — прошептал Наполеон, наклоняясь, чтобы поцеловать шею Жозефины, а затем потянуться к губам Александра. — Только мы. Позже они переместились к креслу, где Наполеон сидел, а Жозефина устроилась у него на коленях, спиной к нему, а Александр стоял перед ними, и она брала его в рот, одновременно двигаясь на Наполеоне. Потом они оказались на ковре у камина, где Наполеон взял Александра сзади, в то время как Жозефина сидела перед Александром, обхватив его ногами за талию, и они двигались втроём, сплетясь в запутанный узел рук, ног и губ. Каждый раз, когда один из них достигал пика, двое других продолжали, чтобы затем довести до разрядки и его. Они пили вино прямо из горла бутылки, смеялись над чем-то, что понятно было только им троим, и снова возвращались друг к другу. Александр обнаружил, что Наполеон умеет быть не только властным, но и нежным. Наполеон обнаружил, что в Александре есть скрытая глубина страсти, которая делает его не просто партнёром, но почти равным. А Жозефина наслаждалась тем, что два величайших человека эпохи состязаются за её внимание, а потом сходятся друг с другом. Часы на камине пробили два, затем три, затем четыре. Свечи догорели, и комнату освещал лишь тлеющий уголь в камине да первые, бледные лучи наступающего рассвета, пробивающиеся сквозь тяжёлые портьеры.