Королева Камелота

Неприступный замок Камелот возвышался на Тёмном Мысу, подобно короне. Слева от него, серая и быстрая, несла свои воды река Эббу; справа — широкая и величавая река Уск. А у подножия скал они сливались в один мощный поток, уходя к морю. С этого мыса можно было увидеть, как цвет вод двух рек долго не смешивается: мутно-серая полоса Эббу упрямо бороздила бирюзовую гладь Уска, пока обе реки не покорялись общему течению. Вокруг Камелота от берегов Эббу до берегов реки Уск раскинулся столичный город — Двуречье. Он огибал Камелот полумесяцем. Большой и шумный, полный различных запахов, звуков и жителей. Столица состояла из двух уровней, постепенно поднимающихся к стенам замка. Нижний город, полный бедняков, пьяниц, рабочих, рыбаков и небогатых ремесленников, имел доступ к обеим рекам. Здесь реки были источником жизни и смерти: из них пили, ловили рыбу, в них стирали, в них же сбрасывали нечистоты и иногда — тела. От Нижнего города Верхний был отделён высокой каменной стеной с караульными башнями. «Стена Благородства» — называли её жители Нижнего города, которым путь через неё был почти заказан. Верхний город был предоставлен знати, купцам и зажиточным ремесленникам. Прямого выхода к рекам Верхний город не имел, но через него проходило несколько искусственно созданных каналов. Чистых и одетых в тесаный камень, словно акведуки древних римлян. Вода в них была прозрачной, и служила не для труда, а для красоты да для заполнения садовых прудов. Улицы Верхнего города были выложены камнем и содержались в чистоте, в отличии от Нижнего города, куда богачи старались не соваться. Разве что под охраной, да и то лишь до определённых, «приличных» кварталов, где можно было найти дешёвые развлечения, узнать слухи или тайно встретиться с сомнительными личностями. И тем не менее, в Нижний город стекалось всё больше людей с разных концов Логрии. Потому от самых берегов рек до каменной стены местность была застроена простенькими домишками, деревянными хижинами, созданными на скорую руку, которые перемежались с многовековыми постройками из камня и кирпича. Несколько небольших церквей для прихожан неблагородного происхождения разместились в разных частях Нижнего города. В центральной части рядом с Собором Святого Роберта стоял и Приют для обездоленных, который был построен на средства королевы Гвиневры, и принимал в своих стенах сирот и бездомных стариков, а так же женщин, оставшихся без защиты мужа или отца. Там же в центральной части города расположился церковный госпиталь, где надеялись найти исцеление многие жители Нижнего города и ближайших к Двуречью поселений. На многих улицах Нижнего города можно было найти таверны, трактиры и постоялые дворы с посредственной выпивкой и простецкой едой. Были в городе и общественные купальни, некоторые из которых совмещались с публичными домами, на которые монархам и священнослужителям приходилось смотреть сквозь пальцы. Публичные дома были как центром порока и разврата, так и одним из самых надёжных источников дохода в казну. Нижний город являлся городом грязи, порока и бедности. Но он жил и разрастался, давя на стены Верхнего города. Верхний город так же отделялся от замка ещё более неприступной стеной, за которой располагались рыцарские казармы, тюрьма, Камелотская церковь. Именно эта внутренняя цитадель, «Каменный Пояс», и была истинным Камелотом в глазах многих. Не прекрасный замок, а суровая функциональная крепость: кузницы, арсеналы, плацы для тренировок. Место, где решалась судьба королевства. А нависающая над всем этим, на самой вершине мыса, цитадель с королевскими покоями, тронным залом и Круглым столом, распложенным в самом сердце Камелота, казалась уже почти небесным градом, обителью полубогов, чьи решения эхом отзывались внизу. В мире грязи, крови и золота. За всем этим Гвиневра наблюдала почти ежедневно, выглядывая из окон башен Камелота. Она видела стоявший дым над столицей, народ, снующий по улочкам. Слышала обрывистые крики из казарм, стуки молота по наковальне из кузниц. И чувствовала в такие моменты что-тосродни тоске. Она не была частью того мира, но должна была порой решать его проблемы и судьбы людей. Близился полдень. Гвиневра восседала на своём троне. Спина её была прямой, руки покоились на подлокотниках. Королева была одета в серебристое платье с узорами, вышитыми синими и сиреневыми нитками. Голову украшал золотой обруч, который почти сливался с золотом волос, что были собраны в незатейливой прическе. Она выглядела, как всегда безупречно, только лицо было бледнее, чем обычно. А яркие зелёные глаза выражали некоторое беспокойство. Её взгляд блуждал по обстановке, надолго ни на чём не задерживаясь, будто всё это она видела впервые в жизни. Тронный зал Камелота был строгим и неумолимым. Его сила была не в роскоши, а в безупречном порядке. Он представлял собой длинный прямоугольный зал, устланный ковром цвета тёмного вина. Этот ковер, как стрела, указывал путь от гулких дубовых дверей прямо к подножию власти. В конце зала возвышалась невысокая каменная платформа. На ней, отливая глухим блеском старого дерева, стоял трон Пендрагонов — массивное кресло из чёрного дуба. Его спинку венчала резная голова дракона. Трон не выглядел удобным. Он выглядел решающим. Рядом стоял трон поменьше в похожем исполнении. Король Артур специально заказал и поставил его для своей королевы. Позволял разделить ей бремя власти. Над троном, на голой каменной стене, висел огромный щит с главным гербом Логрии: золотые лев и дракон, бившиеся в схватке на зелёном поле. По бокам, ровными рядами, висели знамёна верных вассалов — безмолвный парад верности, обрамляющий главный символ. Придворные стояли полукругом, разорванным ковровой дорожкой, лицом к трону, соблюдая дистанцию, которая чётко обозначала их статус. В первом ряду, у самого края каменной платформы позволялось стоять только высшей знати — герцогам, графам, члены Круглого Стола и высшим представителям духовенства. Следующим рядом выстроились бароны, благородные рыцари, придворные дамы, чиновники, приближённые. Придворные дамы по большей части держались отдельно от мужчин. Не потому, что того требовали правила, хотя когда-то так и было. А потому, что многие женщины ещё придерживались строгого уклада, который существовал в Логрии до приезда Гвиневры. Тогда женщины вовсе не имели права присутствовать в тронном зале при решении дел государства. Фрейлины, как и сама королева должны были сидеть в отдельных покоях, заниматься изучением Библии, рукоделием и воспитанием детей. Став королевой Логрии, Гвиневра совершила революцию в Камелоте. Постепенно, шаг за шагом, ей удавалось продавливать границы дозволенного для женской части двора. Это нравилось не всем мужчинам, и даже не всем женщинам, но молодой королеве недовольные взгляды и возгласы помешать не смогли. Теперь женщины могли не скрывать своих волос, не избегать встречи взглядами с мужчиной, не бояться высказать своё мнение. И они могли находиться в тронном зале среди мужчин, могли участвовать в делах государства и даже получать должности при дворе. Но, по-прежнему, главными задачами благородных женщин оставались замужество и рождение детей. Позади всех представителей дворянства, ближе всех к выходу, толпились просители под надзором нескольких стражников. Чаще всего простолюдины, ищущие защиты и справедливости. Иногда приходили и купцы, и знать из Верхнего города. Их проблемы часто были связаны с финансовыми спорами, решать которые Гвиневра не любила. Слишком жадными порой оказывались некоторые люди. У самых стен, в тени под знамёнами дежурили слуги, писцы, те, чьё мнение не спрашивают. Воздух в зале был прохладен и зыбок даже в разгар лета. Он доносил до трона каждый шорох, каждый шепоток, делая аудиенцию не разговором, а публичной проверкой на прочность. Сидеть на троне означало видеть перед собой не толпу, а живую карту своего королевства — от блистательных и опасных фигур в первом ряду до безликой массы у дальних стен. А за спиной — чувствовать немую, железную уверенность гвардии Бедивера, последний аргумент короны. Гвиневра окинула взглядом придворных. Ближе всех к трону стоял герцог Олдред Меллигенский или проще — лорд Меллигенс. Высокий мужчина пятидесяти лет с вытянутым суровым лицом и серыми, как его одежда глазами. Он служил ещё при Утере Пендрагоне, приходился ему кузеном, и одним из первых поддержал Артура в притязаниях на трон. Король ценил его опыт и его советы. Меллигенс был назначен лордом—маршаллом Камелота Артуром и очень гордился своим титулом. Рядом с герцогом Меллигенсом стоял сэр Габатис. Молчаливый, грозный, всегда носивший броню. Он был поверенным лицом и ближайшим товарищем герцога. Они всюду ходили вместе, ведь Габатис был обязан защищать своего феодала. Это для Гвиневры было удивительным. Во всей Логрии не было места безопаснее, чем Камелот. В нескольких шагах от трона в молчаливом карауле стоял сэр Ронан Камелиардский — рыцарь и покорный слуга короля Леодегранса, а теперь самой Гвиневры. Он приехал в Камелот вместе с Гвиневрой и теперь нёс службу в рыцарской гвардии Бедивера. Человек незаурядного ума и смекалки. Гвиневра ценила его службу. Через Ронана ей было проще поддерживать связь с отцом, ведь у рыцаря были свои каналы для обмена информацией. За годы службы он не дал ни разу усомниться в его верности и надёжности. Гвиневра перевела взгляд в сторону женщин, которые, казалось, не переставали шептаться ни на минуту. Но хватало одного взгляда леди Элейны, как они смолкали и тупили взор. Королева окинула взглядом представителей духовенства. В их главе стоял епископ Благий — высочайший духовный сановник в Логрии. Он не был высок или толст, не был красив или некрасив, как считала Гвиневра. Она вообще считала его человеком невзрачным и это не из-за простой рясы тёмно—серого цвета и маленького серебряного креста на груди. Это из-за землистого цвета лица, из-за водянистых серо—голубых глаз, из-за полуживого старческого голоса. Признаться, Гвиневре было неприятно не только находиться с ним рядом, но и просто смотреть на него. Епископа окружали и другие служители дома Божьего. Среди них отец Луциус, верный епископу, его правая рука. Рядом стоял отец Эгидий — личный капеллан Гвиневры, который прибыл с ней в Камелот семнадцать лет тому назад. Только ему она могла исповедаться, не боясь за свои тайны. Но одну тайну она не могла доверить никому. Гвиневра чуть вздрогнула от промелькнувшей мысли и невольно положила руку на живот. Она боялась и радовалась одновременно, что в этот раз Бог её одарил своей милостью. Но милость ли это или кара Господня? От волнения в груди словно завязался тугой узел. На мгновение стало трудно дышать, но королева сделала глубокий вдох и смогла взять себя в руки. Сейчас не было времени на эти переживания. Взгляд Гвиневры устремился на человека, который стоял перед троном. Очередной земледелец из села неподалёку жаловался на нападения диких зверей. — Недавно задрали мою лучшую корову! Ваше величество, я прошу о милости! Эдак у нас совсем не останется скотины! Прошу, велите выловить зверюгу, будь она неладна! — Не бойся, добрый человек. Я сегодня же отправлю с тобой лучших своих охотников и следопытов. Больше ни одна корова или другая домашняя животина не пострадает от когтей и зубов изувера, — спокойно и величественно ответила Гвиневра. Крестьянин стал кланяться, с благоговением глядя на лик прекрасной королевы, — Сэр Глойн, — она обратилась к одному из рыцарей, — возьмите с собой помощников и псов. Отправляйтесь с этим человеком в его село. И не возвращайтесь без медвежьей шкуры! Это была не просьба. Приказ. Твердый и непоколебимый. Сэр Глойн почтительно склонился и тотчас отправился собираться в дорогу. Королева подала знак рукой, и на место поклона подошёл следующий человек. Он неуклюже поклонился, но не успел и рта раскрыть. Массивные дубовые двери со скрипом распахнулись, притянув к себе внимание всех собравшихся в тронном зале Камелота. Внутрь вошёл сэр Бедивер. Он явно провел несколько дней в дороге и выглядел не просто уставшим, а измученным. В руках он держал грязный свёрток. Сердце Гвиневры сжалось и пропустило несколько ударов. Плохое предчувствие обожгло её изнутри, но внешне она осталась непоколебимой. Как учила её настоятельница Сидгрейн — королева должна сохранять достоинство даже перед лицом смерти. Она, сохраняя внешнее спокойствие, поднялась с трона и сделала пару шагов навстречу рыцарю. Бедивер, оттолкнув крестьянина, который так и не успел рассказать о своей проблеме, встал на его место и упал на одно колено. Его басистый голос раздался в повисшей тишине. — Королева... Камланн... Мы одержали победу, но… — Он вдруг замолк, пытаясь найти силы сказать главное. Мужчина поднял на королеву взгляд и она вдруг про себя отметила, что за прошедшие с их последней встречи недели Бедивер словно состарился на многие годы. Хотя был он немногим старше Артура. Прервав размышления Гвиневры, рыцарь продолжил, — Король... Артур... убил Мордреда, но был смертельно ранен. Он пал в бою… и достойно принял свою смерть. Сначала Гвиневра не почувствовала ничего. Как будто слова не долетели до её ушей. Потом её тело стало мягким, словно масло, но она не упала. Она оцепенела. В ушах появился звон. Она не чувствовала ни ног, ни рук. Только ледяной ком в животе. Взгляд королевы упал на свёрток в руках Бедивера. Теперь она различила плащ Артура, который сама соткала когда-то . И она искренне верила, что Артуру не грозила никакая гибель, покуда он носил этот плащ. Но теперь в её голове эхом раздавалось последнее слово, сказанное рыцарем. «Смерть… Смерть… Смерть…» В зале раздались женские взволнованные и испуганные голоса, тревожный шёпот прокатился по рядам придворных. Многие из присутствующих в зале переглядывались друг с другом, пытаясь понять, как правильно реагировать на столь печальное известие. Некоторые крестьяне сняли головные уборы и в печальном жесте пали на колени. Артур Пендрагон был для них героем и защитником. Потеря его была для них плохим знамением. Гвиневра, окинув всех коротким взглядом, медленно, как во сне, подошла к рыцарю. Заметив её движение, толпа снова стихла в ожидании. Голос женщины был тих, но слышен в мёртвой тишине: — Встань, Бедивер. Говори. Какими были его последние слова? Сэр Бедивер с трудом поднялся. Он протянул ей Эскалибур. — Он сказал, что вам нужно быть сильной. И... он назвал ваше имя, королева. Только ваше имя. Гвиневра взяла в руки меч. Он оказался невыносимо тяжёлым. Это не оружие — это гробовая плита. Она чувствовала холод стали сквозь ткань плаща. Этот холод пробрал Гвиневру до костей. Она невольно содрогнулась и обвела взглядом людей, которые молча наблюдали за ней. Ей вдруг захотелось, чтобы все эти люди исчезли. Чтобы она была тут совсем одна. Чтобы вообще всё это оказалось лишь дурным сном. Из толпы придворных вышел епископ Благий. Его лицо выражало не скорбь, а торжествующее осуждение. Он встал рядом с Бедивером и вперил в королеву тяжелый взгляд водянистых глаз. — Это кара Господня! Король пал из-за греха, что разъел его двор! — Он повернулся к людям, что так и продолжили безмолвно стоять, — И теперь Моргана, кровь Пендрагона, придёт забрать своё! — он вновь повернулся к Гвиневре и, игнорируя возмущенный вид Бедивера, сочувственно произнес, — Вам, леди, не удержать трон. Вам следует сложить бремя и удалиться в монастырь, дабы искупить свои прегрешения и спасти душу. Благородным лордам Логрии придётся выбрать нового достойного монарха. Слова епископа будто обожгли Гвиневру. Оцепенение сменилось холодной, абсолютной яростью. Её пальцы сжали рукоять Эскалибура так сильно, что рука задрожала. Вся её скорбь отошла на второй план. И дело не в том, что слова Благия задели её за живое и он буквально обличал её своими словами. И не в том, что он будто только и мечтал упрятать её в монастырь. Её задело то, что старик сомневался в её силах. Не сможет удержать трон… Только потому, что она женщина? Или потому, что стала вдовой? — Полно, господин епископ, — вдруг подал голос лорд Меллигенс. Он в сопровождении сэра Габатиса выступил вперёд, — Наша королева, как и все мы, полна скорби. Её женскому сердцу тяжело нести это бремя в одиночку. Вам не следует давить на её величество. Всё, что нам сейчас нужно — это сохранять стойкость, поддержать друг друга и порядок в королевстве, — он говорил громко и размеренно, глядел на Гвиневру снисходительно, будто на расплакавшееся дитя. Вызвался стать её заступником. Но королева понимала, что его цель взять узды правления в свои руки. Позволить ему это означало обречь Логрию на долгие междоусобицы. Ведь если кто-то кроме Пендрагонов может править в Камелоте, значит, это может делать любой. И желающих будет много. «Из всех присутствующих только я способна сохранить былой порядок. Иначе Камелот захлебнётся кровью…» — подумала женщина, испепеляюще поглядев на епископа, и он невольно отступил на шаг. Она перевела взгляд на Меллигенса. В глазах Гвиневры, ещё минуту назад испуганных и растерянных, теперь была только сталь. Она говорила громко, чётко и уверенно. Каждый слог отдался эхом под сводами зала: — Не стоит защищать меня, лорд Меллигенс. Я и сама способна за себя постоять, — она проигнорировала раздражённый взгляд герцога и повернулась к Благию, — А вам, господин епископ, я хочу сказать, что мой муж завещал мне не искупление. Он завещал мне королевство. Мне и нашему не рождённому ребёнку! И кто посмеет перечить его последней воле? Меллигенс в удивлении вскинул брови. Весть о наследнике пришлась ему некстати. Он окинул Гвиневру взглядом, полным недоверия и насмешки. Королева не стала зацикливать внимания на его реакции, ведь и так понимала, что только что испортила его планы. Она резким движением сорвала окровавленный плащ с Эскалибура. Легендарный клинок сверкнул в солнечном свете, падающем из окна. Гвиневра не подняла его, а упёрла остриём в каменный пол перед собой, опираясь на эфес, как на скипетр. Её другая рука инстинктивно легла на ещё плоский живот. — Этот меч и эта воля — вот что будет удерживать трон. Я — Гвиневра Пендрагон, вдова короля Артура Пендрагона, мать нашего наследника прошу благородных лордов признать меня королевой—регентом Логрии, — её голос звучно прокатился по сводам зала и утих. Королева оглядела всех присутствующих строгим, требовательным взглядом. Благородные лорды с сомнением переглядывались, ожидая увидеть реакцию других. Гвиневре это не понравилось. Она не стала выжидать и дополнила свою речь всё тем же громким спокойным голосом, — Если благородные господа не хотят видеть меня регентом и мечтают сами занять этот трон или вручить его Моргане, то прошу… Нет. Требую. Возьмите меч моего мужа и убейте меня здесь и сейчас. Ибо я не желаю видеть, как рушится то, что десятками лет строили король Артур и его предки. Она поставила на кон всё. Знала, на что шла. Она знала, что даже если кто-то осмелится выйти вперед и взять в руки Эскалибур, чтобы лишить её жизни, на её защиту встанет сэр Бедивер и его гвардия, а так же лояльные лорды. Никто не решится убить королеву в день, когда стало известно о гибели короля. Однако, какая—то часть её хотела, чтобы это случилось. Эта её часть не хотела существовать в мире, где Артура больше нет, и не хотела вынашивать дитя в постоянном страхе за его и свою жизнь. В зале раздались взволнованные вздохи, тихие возгласы и вновь повисла тишина, более громкая, чем любой боевой клич. Лица некоторых лордов застыли в немом изумлении и ужасе от её слов. Если кто-то и хотел возразить, то после сказанного не мог решиться на это. Сэр Бедивер посмотрел на неё с беспокойством и надеждой. Но в то же время он настороженно прислушался к лордам за его спиной. Рука его готова была в любой момент выхватить меч и применить его для защиты Гвиневры. Сэр Ронан, стоявший позади неё тоже напрягся, сильнее сжав эфес своего меча. Епископ побледнел и плотно сжал губы от негодования. Он ненавидел, когда шли поперёк его слова. Он многообещающе посмотрел на Гвиневру, чуть заметно покачав головой. — Вы заявляете, что беременны? — Благий немного склонил голову и слегка вскинул седые брови, — Откуда нам знать, что это действительно так? — задал он вопрос, на который Гвиневра даже не успела среагировать. — Это правда, ваше преосвященство, — из группы духовников вышла сестра Агнесс и учтиво поклонилась, — Сегодня я произвела осмотр нашей королевы и подтверждаю, что она ждёт ребёнка и зачала его скорее всего незадолго до отбытия короля, — монахиня говорила уверенно и её словам верили. За многие годы службы при дворе, она уже не раз доказала свою безошибочность в определении беременности. Многие придворные дамы доверяли своё женское здоровье только ей. Услышав слова сестры Агнесс, толпа придворных посмотрели на Гвиневру с восхищением, воодушевлением и печалью. Бедивер первым преклонил колено. За ним последовали крестьяне и многие придворные. В их числе были: барон Алрик де Монфор, барон Теренс из Линдсей, барон Годвин — лорд—казначей Камелота, фрейлины королевы под предводительством леди Элейны, и другие знатные особы. Лишь несколько человек замешкались, как заметила Гвиневра. Среди них были епископ Благий со своей свитой, лорд Меллигенс и Сэр Габатис. Но и они склонились, хоть и сохранили некоторое недовольство на своих лицах. Гвиневра не оставила это без внимания. Она знала, что это только начало её борьбы за корону Логрии и за идеалы Артура.

***

После нескольких часов, проведенных в тронном зале Камелота среди множества людей, Гвиневра, сбросив с ног надоевшие неудобные туфли, обессилено опустилась на свою кровать. Она вжалась лицом в подушку Артура, которая ещё хранила его запах. Королева несколько раз глубоко вздохнула, а потом сдавленно прокричала в подушку, одним криком выплескивая свою боль. «Мой Артур… Как мог ты меня покинуть?..» Теперь Гвиневра заплакала. Слёзы, сдерживаемые ей в тронном зале, хлынули неконтролируемым потоком. Она обняла подушку мужа, свернувшись калачиком на просторном супружеском ложе. «Я не достойна твоей любви, мой любимый. Твоя Гвиневра предала твоё доверие, поддавшись коварным чарам». Она нежно гладила подушку, представляя, что водит пальцами по могучим плечам мужа. Она часто так делала в минуты покоя, когда им можно было на время забыть о титулах и долге перед королевством. В такие минуты в их спальне становилось по-настоящему тепло и уютно. В камине горел солнечный огонь, потрескивая дровами. Из распахнутого окна доносилось пение ночных птиц. Темно-зеленый балдахин напоминал лесную зелень. И в целом мире больше никого не существовало. Только Артур и Гвиневра. Теперь же покои стали неприветливыми, слишком большими и уродливыми. В холодном камине лежали истлевшие угольки. Из окна слышался тревожный лай собак и людские крики. И нет больше рядом возлюбленного, который мог спрятать Гвиневру в своих объятиях, укрыть от всего мира. Сейчас женщина чувствовала себя уязвимой, незащищенной и даже обнаженной. Будто каждый человек при желании мог бы нанести ей вред и никто не стал бы заступаться за неё. От таких мыслей Гвиневре стало ещё беспокойней и неуютней в своей спальне. Она спряталась под тяжелым пуховым одеялом с головой. Стало чуточку теплее и спокойнее. Так бывало, когда королева засыпала в объятьях своего короля. Бывало до той злосчастной ночи, за которую Гвиневра винила себя каждую минуту каждого дня. Женщина встряхнула головой, прогоняя столь неуместные мысли. Она должна оплакивать мужа, а не вспоминать свой грех. Грех, который возможно дал плод. «Никто не должен узнать. Не должен заподозрить. Я не должна сомневаться в том, что это дитя — наследник Артура». Королева приложила ладонь к животу. Она отмела все переживания, все плохие думы и сконцентрировалась лишь на одном ощущении. Беременность. От мысли, что в ней теперь зародилась новая жизнь, на душе стало немного теплее. Долгие годы Гвиневра мечтала подарить Артуру множество сыновей и дочерей, но Бог не даровал ей такой милости. Теперь же она познает радость материнства. Но одной рукой Бог даёт, другой — забирает. И Гвиневра теперь будет хранить лишь в памяти счастливые моменты супружества. Начиная с первой встречи…