Королева Камелота

Гвиневра была единственной дочерью короля Леодегранса. После смерти её матери Леодегранс так и не женился. У него не было сыновей. Даже незаконнорожденных, что многих удивляло и восхищало. Но так же это страшило многих лордов и советников. Без наследника королевство было обречено на смуты и долгую борьбу за трон между дальними и ближними родственниками короля. Однако, король Леодегранс положил конец всем тревогам, объявив, что его наследница — Гвиневра. И королевством после его смерти будет править его дочь со своим мужем. Так Леодегранс положил начало новым политическим интригам. Каждый лорд, от мала до велика, спал и видел себя или своего сына на троне рядом с юной Гвиневрой. Леодегранс же издал указ, что выберет мужа для своей дочери в день её шестнадцатых именин. И все ждали этого дня со страхом и надеждой. Самой Гвиневре в эти времена пришлось даже труднее, чем её отцу. Она воспитывалась не просто как будущая жена короля, но как правительница. Целыми днями её учили не только танцам, манерам и рукоделию. Она училась принимать решения, разбираться в картах, стратегически мыслить. С малых лет отец брал её с собой на советы. Он всегда интересовался её мнением. И был очень доволен, если мнение принцессы совпадало с его личным. Так и сложилось, что к своим шестнадцатым именинам Гвиневра стала и прекрасной юной девой и хитрым политическим деятелем. Она умела подкупать людей, узнавать сокровенные тайны придворных и заводить дружбу с нужными людьми. Именно она рассказала Леодегрансу слухи о юном Пендрагоне, который занял трон Логрии. — Он может стать блестящей партией для меня, отец, — констатировала Гвиневра, сидя в небольшом креслице. Они с королем Леодегрансом были вдвоем в небольшой затемненной комнате. Подальше от чужих ушей и глаз. Эта комната была их тайным местом. Здесь Леодегранс принимал своих приближенных. Здесь решал судьбы тех, кто стоял у него на пути. Гвиневра узнала об этой комнате, когда отец принялся за её обучение. А было ей тогда не более двенадцати лет. — Ты говоришь так, потому что он юн и красив, если судить по рассказам? — отец прищурился и усмехнулся. Он сидел в мягком большом кресле, закинув ноги на массивный дубовый стол. Его темная борода была тронута сединой, но Леодегранс вовсе не был старым. Он до сих пор уверенно орудовал мечом и булавой, а это многое значило. — Да, он юн, — принцесса улыбнулась, метнув в отца хитрый взгляд зеленых глаз, — И, как говорят, красив. А ещё он сын и наследник твоего почившего союзника Утера Пендрагона. Он вселяет в народ надежду. Люди идут за ним. И это будет отлично, если нам удастся объединить Логрию и Камелиард. Объединенное королевство будет непобедимым. И я буду править этим королевством. — Не сомневаюсь, моя милая, но… — Но? — Ты забыла о его сестре. Говорят, Моргана Пендрагон собирает свои силы, чтобы отнять у Артура трон. В Логрии грядет затяжная междоусобная война. Это королевство ослабнет и соседи разорвут его на части. И если представится такая возможность, я тоже не откажусь немного увеличить наши владения. — Зачем брать силой малую часть, если можно оказать поддержку и взять всё? — Гвиневра улыбнулась, — Не думаю, что Моргана будет такой большой проблемой для Артура и его рыцарей. — Слушаю тебя и слышу влюблённую девчонку, а не свою дочь, — король задумчиво провел по усам пальцами. Его серые глаза сверкнули в тусклом свете нескольких свеч. Принцесса резко выпрямилась. — Вовсе нет, отец, — слегка надув губки, ответила девушка. Она теперь сделалась серьёзной, что ещё больше позабавило короля. После недолгого молчания Гвиневра добавила, — Может у тебя есть претенденты на мою руку? — Есть парочка. Но что я за отец, если не учту твои пожелания? Так и быть. Посмотрим на юного Пендрагона. Мне и самому интересно узнать, что он из себя представляет. Гвиневра кивнула, улыбнувшись. Ее интерес был не только политический. Герой, который столь внезапно появился и быстро оброс легендами и славой, казался Гвиневре достойным ее внимания. И, возможно, её руки. — Чтобы собрать всех претендентов в одном месте и в одно время, нужен хороший повод, — проговорил Леодегранс, поднимаясь с кресла, — Турнир в честь именин моей наследницы будет прекрасным поводом. Мы сможем оценить каждого кандидата в мужья и выбрать достойнейшего. — Как прикажешь, — Гвиневра учтиво поклонилась не скрывая довольной улыбки. Вернувшись в свои покои после беседы с отцом, Гвиневра остановилась посреди комнаты, ощутив внезапную тяжесть на плечах. Её спальня, которая всегда была еë надëжным убежищем, сегодня дышала тихим беспокойством. Высокие стены из тёплого песчаного камня были увешаны гобеленами с изображением пасторальных сцен и героических подвигов предков. Некоторые из этих гобеленов когда-то соткала мать Гвиневры, но большая часть полотен была создана руками самой принцессы. Сквозь стрельчатое окно, обрамлённое тяжёлым парчовым занавесом, лился бледный свет угасающего дня, окрашивая резные дубовые сундуки и пуховую кровать с балдахином в мягкие сиреневые тона. На каменном подоконнике покоилась недавно подаренная отцом книга. Вечерами девушка читала еë, но сегодня настроения не было. Принцесса медленно подошла к окну и прижала ладонь к холодному стеклу. Внизу, за крепостной стеной, раскинулся город, уже зажигающий первые огни. Там кипела жизнь — простая, понятная, лишённая бремени королевской крови. А она стояла здесь, в своей позолоченной клетке, и чувствовала, как стены будущего смыкаются вокруг. До её именин оставалось почти полгода. Чуть меньше шести месяцев… которые, она знала, пролетят с пугающей быстротой. Время, обычно тянувшееся лениво и плавно, внезапно обрело стремительность падающего камня. «Кто он? — пронеслось в голове. — Кто этот мужчина, что определит всю мою дальнейшую жизнь? Будет это легендарный Артур или кто-то другой?» Она представляла себе могучего воина с короной на голове. Лицо его было размыто, что не удивительно. Гвиневра не знала Артура в лицо. Но почему-то очень надеялась, что именно он станет её мужем. Почему надеялась? Быть может потому, что хотела полюбить так же сильно, как её отец когда-то полюбил её мать. И хотела полюбить не простого человека, а того, кто у всех на устах. Тут же Гвиневру обуял страх. Полюбит ли он её? Или его интерес ограничится её телом, её королевством и её предназначением рожать потомство? Будет ли он говорить с ней по вечерам, делиться мыслями, слушать её? Или её уделом станут тихие ужины в роскошной столовой и долгие ночи в ожидании, когда он почтит её своим вниманием? Она вспомнила рассказы отца о матери, о его глазах, наполненных неизбывной грустью и светлой любовью, когда он говорил о ней. Такой ли муж будет у неë в будущем? «Если он не будет меня любить — это не страшно. Я буду королевой. И я буду править. И мои дети тоже» — успокоила себя принцесса. Гвиневра глубоко вздохнула и отступила от окна. Её долг был ясен. Она — принцесса Камелиарда, единственная надежда и продолжение рода своего отца. Её личные страхи и сомнения не должны были иметь значения. Благополучие королевства — вот что было по—настоящему важно. «Я буду сильной, — мысленно повторила она завет настоятельницы Сидгрейн. — Я буду достойной. Ради отца. Ради Камелиарда». Но в глубине души, под слоем королевского долга, политической закалки и строгого воспитания, теплилась крошечная, упрямая надежда. Надежда на то, что брак по расчету сможет превратиться в союз по любви. Она поймала своё отражение в полированной поверхности медного таза для умывания — юное, бледное, с большими и зелёными, полными тревоги глазами. «Полгода, — ещё раз напомнила она себе, — И всё решится».

***

И эти полгода пролетели, как один миг. Теперь за стрельчатыми окнами замка Камелиарда стояло тёплое, душистое начало мая. Раннее утро только вступало в свои права, развеивая ночную прохладу золотистыми лучами солнца. Весь замок, от самых подвалов до высочайших башен, был охвачен лихорадочной подготовкой к турниру, приуроченному к шестнадцатилетию принцессы. Со всех уголков Британии и из-за морей съезжались знатные гости и прославленные рыцари. Над крепостным рвом то и дело грохотал подъёмный мост, пропуская всё новые и новые пёстрые кавалькады. Герольды, охрипшие от крика, объявляли имена прибывающих, а слуги метались по двору, принимая лошадей и указывая дорогу к покоям. Среди этого шумного водоворота почти незаметно прибыла и небольшая, но уже знаменитая группа всадников из Логрии. Впереди всех ехал молодой король Артур. Он был немногим старше Гвиневры, юный, хорошо сложен, уверенно сидел в седле. Тëмные волосы волнами обрамляли его лицо, едва доставая до плеч. Темные глаза изучающе обводили всë вокруг. Он взглядом искал ту, ради которой прибыл сегодня сюда. Без своих доспехов, в простом дорожном плаще, Артур выглядел скорее задумчивым юношей, чем грозным воителем, чьё имя уже начинало обрастать легендами. Единственное, что выдавало его — это герб, вышитый на груди. Золотые лев и дракон, сошедшиеся в смертельной схватке на зелёном поле. По правую руку от короля скакал Ланселот — статный и светловолосый, с живым, пытливым взглядом голубых глаз. Вслед за своим монархом, рыцарь тоже принялся с интересом изучать окружающую суету. Он тоже был одет просто, без доспехов и украшений. На его груди был вышит герб рыцаря Озерного — восьмиконечная серебряная звезда над голубой гладью озера. Слева от Артура, скучая в седле, ехал Бедивер. Его поза и выражение лица ясно говорили, что он предпочёл бы в это утро быть где угодно, только не здесь. Он с безразличием глядел куда-то в пустоту своими серыми глазами. Каштановые короткие волосы были чуть видны из-под темного капюшона. На его груди виднелся красный герб с черной головой быка. Из всех троих всадников Бедивер казался самым старшим. Когда король Леодегранс с дочерью вышли на главную галерею, чтобы поприветствовать высоких гостей, именно Артур и Ланселот первыми подняли взгляды. И оба, как по команде, замерли, увидев Гвиневру. Она стояла рядом с отцом в платье цвета утренней зари, и майское солнце играло в золотых нитях её вышивки и в самих её волосах. Для Артура её образ показался внезапным воплощением той благородной и чистой красоты, ради которой, как он верил, и стоит совершать подвиги. Взгляд Ланселота выражал скорее восторженное, почти поэтическое восхищение перед совершенством. — Кажется, ради одной улыбки этой принцессы уже стоит сломать копьё, — тихо, больше для себя, проговорил Ланселот, не отрывая от неё глаз. Артур ничего не ответил, но в его обычно ясных и спокойных глазах вспыхнул неожиданный для него самого огонь заинтересованности и решимости. Бедивер, наблюдая эту немую сцену, лишь раздражённо хмыкнул. — Ну вот, начинается, — проворчал он, — Прекрасная дама, вдохновляющая на безумства. А мы-то думали, едем укреплять союз. — А разве красота и добродетель — не основа для крепкого союза? — парировал Артур, наконец отведя взгляд от Гвиневры. — Союзы скрепляются договорами и верностью, а не вздохами и венками, — отрезал Бедивер, сплевывая через плечо, — Я воин, Артур, не артист. Моё место на поле боя, а не на этом позорище, где все наряжаются павлинами и бьются ради аплодисментов черни. — Ты забыл наш спор у брода через Уск? — напомнил Артур, и на его губах дрогнула улыбка, — Ты проиграл. А условием было — исполнить моё желание. И я желаю, чтобы мой самый стойкий и неуступчивый друг сразился на этом турнире. Чтобы все увидели, что рыцари Логрии — не просто защитники, но и люди чести, умеющие держать слово, даже данное в шутку. Бедивер мрачно скрипнул зубами. Он действительно проиграл тот дурацкий спор о том, чей конь первым ступит на противоположный берег. — Чёрт побери, — выдохнул он, но в его серых глазах, вопреки ворчанию, мелькнула тень признательности. Этот спор и это «желание» были не прихотью короля, а знаком доверия и дружбы. Артур не приказывал ему как вассалу — он просил его как друга, зная, что Бедивер, даже ворча, не подведёт. — Ладно, — сдался Бедивер, — Исполню твоё желание, мой король. Но если меня выбьют из седла каким-нибудь франтом в позолоченных латах, винить будешь только себя. — Меня не интересуют позолоченные латы, — тихо, но твёрдо сказал Артур, и его взгляд снова устремился к галерее, где Гвиневра, краснея под пристальными взглядами, старалась сохранять царственное спокойствие, — Меня интересует только одно. Победа. Как позже поняла принцесса, Артур и его рыцари привезли свои доспехи с собой на вьючном муле вместе с дарами для неë.

***

Воздух на турнирном поле трепетал от зноя и возбуждения. Трибуны, увешанные гербами знатных родов, гудели от нетерпения. Гвиневра сидела рядом с отцом на почётной галерее, её пальцы судорожно сжимали резные деревянные подлокотники кресла. Все взгляды гостей были устремлены на неë. Этот день должен был решить её судьбу. По сигналу герольда на арену выехала первая пара — Ланселот и закованный в синие латы рыцарь из далёкого Нортумберленда. Ланселот был стремителен и изящен, как лесная кошка. Его конь, казалось, читал мысли всадника. Не прошло и минуты, как после первого же сокрушительного удара копья нортумберлендец с грохотом рухнул на песок. Победа была так молниеносна и легка, что трибуны на мгновение замерли в изумлении, прежде чем взорваться восторженными овациями. Ланселот, не приподняв даже забрала, грациозно склонил голову в сторону принцессы, и в его жесте была не только учтивость, но и вызов. После Ланселота на арене выступили несколько ничем не примечательных пар. У одного рыцаря отказалась бежать лошадь. Другой по неосторожности свалился с седла до столкновения с противником. Бедолага сильно ушибся, чем вызвал волну взволнованных вздохов среди дам. Особенно все запомнили рыцаря в латах, которые явно были ему велики и отчаянно гремели при каждом движении. Его щит украшал герб с белым соколом на желтом фоне, а на шлеме красовалось перо такой невероятной величины, что оно хлопало по спине его лошади. Зрители уже готовились к быстрому и комичному поражению этого чудака, когда он, неловко размахнувшись, вдруг случайно попал древком копья точно в грудь своего серьёзного противника. Тот, больше удивлённый, чем побеждённый, с грохотом свалился с седла. На мгновение воцарилась тишина, а затем арену взорвали радостные крики и восторженные аплодисменты. Нелепый рыцарь, сам того не поняв, одержал победу и скромно поклонился во все стороны, едва не уронив при этом свой гигантский шлем. Следующей парой стали Бедивер и могучий барон с севера, слывший медведем в человеческом обличье. Их поединок был полной противоположностью предыдущему. Это была не фехтовальная дуэль, а столкновение двух скал. С первого же залпа копья зазвенели, разлетаясь в щепки, а могучие кони обоих рыцарей осели на задние ноги от силы удара. Оба всадника, сцепившись стременами, с грохотом рухнули на землю. Поднявшись, они без лишних слов обнажили мечи. Схватка на земле была тяжёлой, грубой и лишённой всякого изящества. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, хоть и с тупыми турнирными клинками. Бедивер, казалось, не фехтовал, а рубил дрова. Его удары были неотразимы в своей прямолинейной мощи. В конце концов, после очередного сокрушительного вертикального удара, меч барона вылетел из онемевших пальцев. Поле на мгновение затихло, а затем взорвалось таким гулом восхищения, от которого, казалось, задрожали стены замка. Это была победа силы и воли, понятная и близкая каждому. Бедивер, тяжело дыша, наконец поднял забрало, кивнул Артуру и, не глядя на трибуны, направился к своему коню. Затем на поле выехали двое — лорд Кадвор и лорд Глэдвин. Давняя вражда их родов была известна всем, и толпа замерла в ожидании кровавой развязки. Первый удар копий пришелся в щиты, но уже во второй сшибке лорд Кадвор, грубо нарушив правила, нацелил острие не в грудь противника, а в его забрало. Тупой наконечник с грохотом вмял решётку, и лорд Глэдвин с тихим стоном осел в седле, из-под шлема у него потекла алая струйка. — Остановите поединок! — громоподобный голос короля Леодегранса прокатился по арене, заглушая возмущённый ропот толпы. Он поднялся с места, и его лицо, обычно спокойное, пылало гневом. — Лорд Кадвор! Вы запятнали честь рыцаря и осквернили мой турнир подлым ударом! Вы дисквалифицированы и покинете поле немедленно! Немедленно приведите лекаря лорду Глэдвину! И, наконец, настал черёд последней пары. Артур вышел на поле против герцога Гарольда из Уэссекса, высокомерного и опытного воина, известного своей жестокостью. Герцог с первого взгляда излучал презрение к молодому королю. Их поединок стал испытанием на выносливость. Это была не быстрая победа Ланселота и не грубая сила Бедивера, а изматывающая, методичная битва. Гарольд был силён и коварен, его удары рассчитывались на то, чтобы сломить и утомить. Но Артур держался с невозмутимым спокойствием. Он не бросался в атаку, а оборонялся, изучая противника, подмечая каждую его слабость. Казалось, поединок длился вечно. И когда герцог, измученный собственными яростными, но безрезультатными атаками, на мгновение опустил щит, Артур совершил единственное нужное движение. Точно рассчитанный удар пришёлся в цель. Гарольд, сражённый, с грохотом упал с коня. Тишина повисла на поле, а затем сменилась оглушительной бурей ликования. Артур, тяжело дыша, приподнял забрало. Его взгляд, полный усталости, но и торжествующей ясности, встретился с взглядом Гвиневры. Их зрительный контакт продлился пару секунд, но для Гвиневры эти секунды обернулись вечностью. Вся её суть замерла на это мгновенье и растворилась под его взглядом. В следующее мгновенье Гвиневра почувствовала, как сердце её забилось чаще, а щёки стали розоветь. «Да что же это я?» — одёрнула себя принцесса и заставила отвести взгляд от молодого короля Логрии. Воздух на турнирном поле снова наполнился напряжением. После конных поединков настал черёд второго испытания — бой всех против всех. Те, кто вышли победителями в прошлой схватке, теперь должны были биться друг с другом. Даже друзья должны на это время стать врагами. На поле осталось больше дюжины воинов. Всех имён Гвиневра не знала. Да и ей это уже было не интересно. В душе она желала победы лишь Артуру. Все рыцари встали полукругом перед галереей короля Леодегранса в ожидании напутственных слов. Леодегранс поднялся с места, оглядел рыцарей и кивнул Гвиневре. Девушка поняла его знак и встала рядом с отцом. Она подняла вверх руку, в которой держала вышитый золотой нитью носовой платок. — Пусть победит сильнейший! — громко провозгласила она, обведя взглядом всех воинов и задержав взгляд на Артуре, и бросила в сторону поля свой платок. Стоило ему коснуться земли у ног рыцарей, как они сошлись в жесточайшей схватке. На всю округу были слышны грозный рёв и крики мужчин, лязг мечей и звуки падений на землю. Те, кто падал на землю — выходили из битвы проигравшими. Принцесса следила только за Артуром. Как он отбивался то от одного, то от другого рыцаря. Как ловко он вывел из битвы сначала лорда Смолл-Шторма, затем рыцаря с птицей на гербе. К восхищению Гвиневры, Артур ловко парировал удары. Вскоре на арене остались пятеро: Артур, Ланселот, Бедивер, гордый лорд из Корнуолла и невероятным везением пробившийся тот самый рыцарь в громадных латах с белым соколом на желтом гербе. Он попытался напасть на Артура, но Бедивер, не тратя времени на церемонии, просто оттащил его за шиворот к краю поля и легонько столкнул с арены. Тот кубарем скатился в солому под дружный смех трибун. Лорд из Корнуолда бросил вызов Бедиверу, но Артур с Ланселотом перехватили его, и после короткой схватки их оппонент оказался на земле. И вот на поле остались трое: Артур, Ланселот и Бедивер. Они стояли, образуя треугольник, тяжёло дыша после боя. Бедивер окинул взглядом своего короля и Ланселота, затем неожиданно опустил меч. — Я воин, а не гладиатор, — проворчал он, — Сражаться против своего короля и друга — не в моих правилах, — И он, отсалютовав Артуру, добровольно сошёл с поля. Теперь на поле остались только двое. Артур и Ланселот. Два друга. Два лучших рыцаря Логрии. Они сошлись в центре арены под пристальными взглядами тысяч зрителей и самой Гвиневры, которая не дышала, вцепившись в подлокотники своего трона. Они скрестили мечи, и начался поединок, который все ждали с самого начала. Это был танец стали и мастерства. Молнии ударов, парирования, увёртки. Никто не мог получить преимущества. Они знали друг друга слишком хорошо, каждый предугадывал движения другого. И в самый разгар битвы, когда исход казался совершенно неясным, Ланселот сделал шаг назад. Он опустил меч и склонил голову. — Я уступаю, мой король, — произнёс он так тихо, что только Артур услышал. Но затем он поднял голову, и его голос прозвучал громко и ясно для всех, — Я уступаю королю Артуру! Да здравствует победитель! Трибуны взорвались овациями. Но Артур смотрел на друга с пониманием и грустью. Они крепко пожали друг другу руки и повернулись к галерее. Король Леодегранс поднялся со своего места и поднял руки, давая людям знак сохранять тишину. — Я хочу поблагодарить всех, кто сегодня храбро и достойно сражался на этом поле. Вы показали нам своё мастерство и доказали, что не из робкого десятка. Но турнир есть турнир, и победитель здесь может быть лишь один. Так давайте же поздравим с победой короля Логрии Артура Пендрагона! Он доказал нам всем, что достоин своей короны! После этих слов толпа снова разразилась аплодисментами и восторженными криками. Гвиневра тоже сдержанно поаплодировала. Гул трибун, казалось, сотрясал самые камни замка Камелиард. Тысячи голосов слились в единый ликующий рёв, провозглашающий имя победителя. — Ну что, достоин он моей руки? — довольно улыбаясь, спросила Гвиневра отца. Тот сдержанно и даже смиренно кивнул.

***

Позднее, в сияющем огнями сотен свечей главном зале, состоялся грандиозный пир. Столы ломились от яств, а в кубках не иссякало вино. Король Леодегранс, раскрасневшийся и весёлый, поднял свой кубок, и зал мгновенно затих. — Друзья, союзники, благородные гости! — провозгласил он. — Сегодня не только день рождения моей дочери, но и день её помолвки! Да благословит Господь союз Камелиарда и Логрии и союз моей дочери Гвиневры с доблестным королём Артуром! Зал взорвался аплодисментами и криками с поздравлениями. Леодегранс обнял за плечи Артура, сидевшего по его правую руку как самый почётный гость. — На подготовку к свадьбе я даю две недели! — добавил король под одобрительный гул гостей. — Чтобы все достойные правители наших земель успели разделить с нами эту радость! Тем временем Гвиневра отметила, что многие проигравшие знатные гости, включая герцога Гарольда и мрачного барона с севера, на пир не остались, демонстративно покинув замок со своими свитами. Это могло в будущем обернуться проблемами. «Нужно не забыть подсказать отцу, что стоит их как-то задобрить. Не хватало ещё, чтобы они переметнулись к нашим врагам. Мужчины бывают такими обидчивыми», — подумала девушка, незаметно вздохнув. Гвиневра, восседая по левую руку от отца, едва сдерживала раздражение. Отец, радостный и шумный, постоянно поворачивался к Артуру, заслоняя собой жениха и вовлекая его в беседу. Она видела лишь его плечо и слышала обрывки их разговоров. Всякий раз, когда она пыталась перегнуться, чтобы встретиться с Артуром взглядом, Леодегранс снова оказывался между ними, хлопая того по плечу или подливая ему вина. Это тревожило принцессу. Ей нужно было узнать Артура немного лучше. Ведь, несмотря на его боевые успехи и весьма привлекательную внешность, Артур оставался для Гвиневры незнакомым юношей с неизвестным ей характером. «Обычно, когда человек пьян, он проявляет свои настоящие качества. И чаще всего они не самые лучшие», — вспомнила Гвиневра слова настоятельницы Сидгрейн. Бедивер и Ланселот сидели подле своего короля. Они казались душой компании — Бедивер с неподдельным, хоть и грубоватым, весельем, Ланселот — с изящной улыбкой. Они пели застольные песни вместе с другими рыцарями, громко шутили, звенели кубками. Но тот, кто присмотрелся бы внимательнее, заметил бы: даже самая широкая и искренняя улыбка не могла скрыть глубокой, неизбывной печали в глазах Рыцаря Озёрного. Его смех был слишком громким, а взгляд слишком часто и бесцельно блуждал по стенам зала, избегая останавливаться на Гвиневре. Она тогда заметила его избегающий взгляд. Но не поняла, в чем дело. Другие гости не стеснялись разглядывать её. Только спустя годы она узнает причины такого поведения Ланселота. — Отец, — тихо произнесла Гвиневра, когда рыцари затянули очередную песню, — я хочу немного поговорить с женихом. — У вас ещё будет время, — склонившись к дочери, ответил Леодегранс, — Могу только сказать тебе, что ты не ошиблась в выборе. Больше принцесса ничего сказать не успела, ведь отец стал подпевать рыцарям на пару с будущим зятем. Гвиневре оставалось только наслаждаться пиром в свою честь и украдкой глядеть на жениха.