Blessed be the mystery of love.

***

             — Помнишь ту ночь в Бергамо?       — Я помню всё. И Антон снова пропускает вдох. Глядит в голубые радужки напротив, машинально тянет пальцы к своему чокеру и касается металла, оттягивая от шеи. Последний год тёмные очки спасают от необходимости смотреть друг другу в глаза. Но сейчас, ночью в отеле, за ними прятаться глупо. Помнишь? Ведь такие вопросы задают не для того, чтобы удостовериться, что у собеседника не развилась амнезия. Помнишь? Осторожная проверка: осталось ли там что-то, на самом дне сердца. Там, куда прячут самое ценное. Осталось. И ни на миллиметр не сдвинулось. Антон никогда не сомневался, что Арсений сильный. Очень сильный, даже слишком для своей хрупкости и внешней трогательности. Антон узнал, что Арсений сильнее всех, когда тот улыбнулся широко и ясно в ответ на новость о свадьбе. Дождался своей очереди, потянулся ближе, обнял одной рукой, хлопнул по лопаткам легонько. Официальный жест приятелей, у которых ничего общего, кроме работы. Самый ёбнутый способ проверить актёрские способности. Станиславский бы заплакал.       — Как ты смог?... Чёрт. Антон точно не хотел об этом говорить. Не после утомительного концерта, вытянув ноги на полу балкона в дорогом отеле где-то в Светлогорске, откуда слышно, как плещутся балтийские волны. Но зачем-то начал первый сам.       — А почему ты думаешь, что я смог? Арсений голову откидывает назад, к стене макушкой прижимаясь — я не защищаюсь, смотри. Кладёт руку на щиколотку Шаста поверх жёсткой ткани концертных чёрных штанов. Оглаживает его взглядом: губы с покусанными ранками, щетина отросла почти в бороду, чокер любимый блестящий сдавливает горло, как ни оттягивай.       — Когда ты принял это решение, то я принял его тоже. Потому что оно твоё. «Потому что я не имел права тебя держать».       — Я страшно боялся тебя потерять. Так сильно боялся, что ты уйдёшь, что ушёл сам.       — Я знаю.

***

Арсений помнит ночь в Бергамо лучше, чем какую-либо другую ночь в своей жизни. Помнит выдохи в шею и кудри, солёные, влажные. Помнит широкое запястье с прозрачной кожей, от которого не отводил взгляд всё время, пока прижимал к белоснежной простыне антонову ладонь, сцепившись пальцами, а потом целовал. Помнит острые колени, родинки, шрам на брови под собственными губами. Помнит, как Антон шептал полубессознательно то, что Арсению никогда и никто не шептал — и не будет. Умирал и воскресал, чтобы умереть обратно. В его руках. Чтобы наконец сказать то, что должен был сказать много лет назад: «Я так в тебя влюблён». Он думал, что слова не имеют значения. Думал, что важнее всё остальное. Но они имели. Потому что Антон тогда вздрогнул как от электрического разряда. Замер на долгие несколько мгновений, боясь пошевелиться. Оторвал от своей шеи, сжал крепко колючие щёки горячими ладонями. «Повтори. Арс, пожалуйста…». И Арсений повторил. Так много раз, что простой набор звуков превратился в молитву, с которой расступаются горы. Но Россия — не Италия. Россия — нелюбовь и непонимание. Так всегда было. И так было в тот момент, когда из пересадочного аэропорта Стамбула Арсению нужно было на самолёт в Петербург, а Антону — в Москву. Они долго стояли у тихого Старбакса на нижнем этаже, сжимая горячие белые стаканы с сиреной, прежде чем разойтись каждый к своему гейту. Арсений в тот момент окончательно возненавидел Стамбул.

***

      — Есть такие сильные эмоции, что страшно не выдержать. Кажется, что так не бывает. Реальность искажается, ты теряешься, летишь в водопад и тонешь, не прекращая лететь всё ниже.       — Ты смог не разбиться.       — А ты?       — А я поздравлял твою невесту вдохновенной речью. Как думаешь? В тот день повсюду невыносимо пахло белыми лилиями. Любимые цветы его теперь уже жены.       — Ты мог не приезжать.       — Я не жалею. Мне кажется, что ты был счастлив в тот день. «Тебе кажется. Счастлив последний раз я был там, в итальянской глуши. С тобой». Антон не хочет продолжать этот разговор. Но и уходить не хочет. Потому что только наедине с Арсом его не мучают вечные голоса в голове, не хочется беспрестанно кусать губы, глупо шутить и пытаться что-то кому-то доказать. Подтягивает одну ногу к себе, обхватывает руками, ставит подбородок на колено и внимательно смотрит на Арсения, окутанного прохладным ночным апрельским полумраком. Тянет из кармана Ротманс, шуршит пачкой, поджигает, затягивается. Раньше Арс выносил мозг про вред курения. Теперь его даже никто не останавливает.       — Тогда, той ночью… Я сказал то, что ты больше от меня не слышал. Антон едва заметно кивает, глядя в пол между своих ног.       — А я хотел, Арс. Чертовски хотел. Чтобы хоть на минуту вернуться туда, в ту постель, в твои руки.       — Так, что даже пришлось жениться? — Арсений протягивает ему прозрачную пепельницу с маленького кофейного столика. «Ну зачем ты козлишь?... Ему же больно».       — Антох, ты сделал выбор, и я сделал. Мой выбор не принуждал тебя отвечать тем же. Поэтому всё так.       — Арс…       — Подожди, послушай. Я мог бы манипулировать, качать на качелях, привязать к себе, мог бы, поверь. Но я не хочу. Не хотел поступать так с тобой. Ты заслуживаешь самостоятельно выбирать, как тебе жить.        Антон молчит, дышит сигаретным воздухом и молчит.       — Выбирать мне всегда было ужасно трудно.       — Ты младше, Шаст. Хочешь или нет, мы из разного времени. Я прожил чуть больше, и уже наделал свои ошибки. Знаю, что звучит это ужасно занудно, но... Арсений спотыкается о слово, отпускает чужую ногу и придвигается ближе, когда видит слезинку, свежей дорожкой сбегающую по его щеке. Забирает и тушит сигарету о стекло, устраивает на груди и гладит осторожно. Антон вздрагивает, хлюпает носом, сдерживая совсем уж позорные слёзы. Утирает влагу со щёк об арсов свитер.       — Я запутался... Думал, что этот брак хоть что-то прояснит, сделает меня нормальным. Но стало только хуже. Каждую минуту мне хочется выть на полу. Арсений слушает и гладит светлые краешки волос, пропуская сквозь пальцы.       — Раньше было легче?       — Раньше у меня был ты… Ну, я так думал… А потом я всё проебал.       — Ну, во-первых, не сам, а с моей помощью. А во-вторых… Может, ещё не всё?

***

Тогда, в первые месяцы, Арсений думал, что окончательно сойдёт с ума. Он хотел перегрызть кольцо на антоновом безымянном пальце, хотел его украсть и запереть в высокой башне из сказки, на необитаемом острове, где угодно, лишь бы подальше отсюда. Оставить, забрать себе насовсем. Тело моментально откликнулось разрушением — разрыв крестов, боль, уколы, упрямство, снова боль, слёзы позорные на коврике в ванной. «Даже Шаст ушёл, и тело твоё тебя бросает. Ты никому не нужен». Дурацкий никому не нужный марафон. Дурацкие никому не нужные события, съёмки, вечера и встречи. Ты смеёшься и шутишь, умирая. А внутри себя ты всё ещё в крохотном отельчике в Бергамо, обнимаешь человека, которого любишь больше, чем позволено, чем возможно. Он всё равно оставался рядом, когда мог. Насколько позволяли холодные железнодорожные пути Питер – Москва и постоянно закрывающееся по воздушной тревоге небо. Насколько позволял Антон. Кольцо на пальце сделало его грустнее, задумчивее и старше. Состарило, да. Но Арсений старался не думать об этом. Не думать, что это всё. А это было именно так.

***

Склейка — и вот он снова в твоих руках, только Италия по-прежнему далеко. Он тебя позвал, потому что ты ему нужен. Он близко и он доверяет. Он не исчезает. Он пахнет персиками, сигаретами и морем. Он будто маленький уставший мальчишка, что ластится к тем рукам, где однажды ощутил самое большое счастье. Арсений козёл и придурок, и тысячу раз наказал себя сам — но он не может сделать это тысячу первый. Не в этой жизни.       — Я страшно соскучился, Арсень… Антон ощущает его ладони на себе, запах, тепло правильностью до дрожи. Время перестаёт существовать, всё перестаёт существовать. А Арсения от этой формы своего имени внутренне сносит горячей волной. Как тогда. Как всегда.       — Знаю, маленький. Я тоже очень скучаю по тебе. Днями, ночами, каждый божий день. «Всегда». Антон жмётся ближе, прячется на груди, виновато и горько, не решаясь поднять голову и взглянуть. Хотя бы снизу вверх, одним глазком. И Арсений понимает. Пусть его отпустили — он не отпускал. Ни на секунду.       — Я так устал.       — Пойдём внутрь, холодно уже сидеть тут на кафеле.       — Только не уходи, пожалуйста…       — Куда я уйду. Никуда. Никуда он не уйдёт. Как дурак всегда будет ждать за дверью, даже если её закрыли перед ним на ключ с другой стороны. Арс поднимает Антона с пола, придерживая об себя и не выпуская. «Сильный», пульсирует в уставшей голове азбукой Морзе. Манжетой свитера осторожно вытирает чужие щёки, хотя они и так уже почти сухие. Шаст выбирается из арсовых рук с тяжёлым вздохом. Сутулится, улыбается грустно, едва взглянув, и скрывается за дверью балкона. Арсений заходит за ним и прикрывает створку. В номере тепло и гладко заправленная белоснежным одеялом кровать — в отеле они появились рано утром, бросили рюкзаки и уехали сразу на площадку. Из света лишь один ночник, и от него льётся нежно-жёлтый отблеск. Как хорошо, что они решили нормально переночевать здесь, а не лететь после концерта сразу в Москву. Хотя по поводу нормальности этой ночи Арсений всё же поспорил бы. Всё менее страшно снова переступить черту, которая становится, впрочем, совсем прозрачной, словно растворяясь в балтийской морской дымке. От слов Антона, от его честности, от его голоса, от его боли в каждом слове. Антон присаживается на край кровати, боясь запачкать эту идеальную белизну. Стягивает с пальцев кольца одно за другим, собирая их в ладони в звенящую горстку, и кладёт на длинную тумбу под телевизором. Кольца блестят словно монетки из выдуманной вселенной. Словно оплата кому-то невидимому. Возьми плату, а взамен пусть Арс останется ещё хоть ненадолго рядом, ладно? Одно из них, обручальное, смотрит золотым боком с укором. Ну и дурак ты.       — Мы так и не смогли жить вместе, знаешь. Она привыкла к свободе за столько лет. Да и я, оказывается, тоже, — Антон глядит в пол на ноги Арса, который примостился напротив, опершись на тумбу и скрестив руки на груди. Любимые его лаймовые гармины показывают 02:51 на тёмном экране.       — Звучит так, будто ты уже что-то решил.       — Решил, что не хочу так больше. А больше ничего не знаю. Какой-то сплошной вечер нытья. Прости, ты тоже устал, наверное, и правда пора отдыхать. Завтра отпустит.       — Эй. Тош? Антон поднимает покрасневшие от усталости и недосыпа глаза.       — Это не нытьё. Не заканчивай вот так, не в этот раз. Я же вижу, что тебе плохо. Что бы ты ни решил, я буду рядом. Окей?       — Я тебя не заслужил, Арс.       — Тебе и не надо меня заслуживать. Больше не надо.       — Можно тебя обнять?       — Нужно. Антон неловко поднимается и делает совсем маленький шаг навстречу. Оказывается между чужих ног в обтягивающих джинсах, обхватывает Арса одной рукой за плечи, а второй за голову с растрёпанными волнушками. Высокий, нелепый, очень нескладный и несчастный в своей попытке бежать от себя настоящего. Чтобы понять, что это невозможно. Арс обнимает его в ответ за талию невесомо, второй рукой оглаживая лопатки. Вдыхая слишком родной запах и удерживая себя всеми силами, чтобы прижиматься щекой, а не губами к солнечному сплетению. Они обнимают друг друга так очень долго, пока Арс не начинает проваливаться в сон. Антон слышит это по размеренному дыханию и замершим рукам.       — Я в душ, хочешь лечь пока? Я быстро. «Я так не хочу отпускать тебя снова». Арс кивает, позволяет пересадить себя на кровать и уползает поверх одеяла к подушкам, утыкаясь в них носом. И понимает, что отключается, буквально через минуту, прислушиваясь к шуму воды за стеной. Когда Антон возвращается, Арсений крепко спит, свернувшись в тёмный клубочек из свитера, джинсов, смешных носков и своих завораживающих волнушек. Антон укрывает его второй половиной тяжёлого хрустящего одеяла, приоткрывает окно на ночь и опускается на свою половину постели. Впервые за недели он засыпает легко и быстро, прижимаясь коленями к одеяльному тёплому боку и не думая о том, что будет завтра. Завтра будет жизнь. Единственная возможная.

***

Утренние рейсы создали в аду. Так Антон считал всегда, но только не сейчас. Приоткрывает глаза, щурится от сливочного рассвета за окном и понимает, что укрыт одеялом почти полностью, только макушка и нос остались снаружи. Вероятность того, что всё произошедшее ночью приснилось, быстро сводится к нулю шумом воды совсем рядом. Антон улыбается и прикрывает глаза. А когда выныривает из сна в следующий раз — Арсений сидит возле него на кровати, с влажными волосами и без футболки. Как видение из другой жизни, счастливой жизни. И гладит по щетинистой щеке большим пальцем — щекотно и по-родному.       — У меня нет для тебя Бергамо, по-крайней мере, пока. Но зато смотри, что нашёл в мини-баре. Арсений с улыбкой достаёт две зелёные стеклянные бутылки San Pellegrino. А у Антона от их вида что-то сводит внутри. Тогда там они пили его каждый день.       — Если ты ждал знак, то это он. Антон думает, что единственное верное, что он может сделать прямо сейчас — и всегда — вернуться к тому, кто так долго ждал его за закрытой дверью. И впервые за последний год ему не тошно от собственных мыслей. Игнорируя газировку, Антон цепляется за арсово предплечье, тянет на себя и прижимается губами к его. Поцелуй выходит жадный, трезвый, абсолютно однозначный и честный. Как тот, которым извиняются за слишком долгое отсутствие. За импульсивное решение, которое разбило сердце. За закрытую на ключ дверь. Но больше никаких дверей не будет. Арс задыхается, улыбается в поцелуй, рассыпается на тысячу искринок водопада, к которому они забирались той весной в Италии.       — Я ждал не знака, а тебя. И, кажется, дождался? Антон кивает и дрожит ресницами.       — Дождался.