Крепость / Fortress

Лабрадорит: этот камень избавляет от страхов, неуверенности и психологического груза прошлых разочарований, укрепляя веру в себя и доверие к вселенной. Он помогает человеку обрести внутреннюю силу и чувство собственного достоинства.

      Первой связной мыслью, прорвавшейся сквозь ватную пелену в мозгу Драко, было то, что Теодор Нотт действительно мерзавец, а ещё — что именно он целиком и полностью ответственен за нынешнее похмелье Драко. Низкий стон прокатился у него в груди — звук, о котором он тут же пожалел, потому что тот, кажется, провибрировал вверх по позвоночнику и застучал по зубам. Он приоткрыл один глаз. Зимний свет, злобно пробивавшийся сквозь щель в шторах, казался ему личным и крайне оскорбительным нападением, который ему совсем не нравился. Кому-нибудь стоило бы объяснить небу, что с утра не обязательно быть настолько активным. Он снова зажмурился, придя к выводу, что существование на данный момент требует монументальных усилий. Всё тело казалось вялым и ноющим, а язык покрывал густой, вязкий слой отвратительного «фу». Он уже подумывал снова провалиться в сладкую, безболезненную тьму беспамятства, но запах паточных тартов и чего-то цветочного убедил его в обратном. Его рука — та самая, зажатая под его девушкой, — онемела, но тело инстинктивно свернулось ближе, ища её тепла. Благородная жертва во имя обнимашек; он, разумеется, рассчитывал на медаль за свою «храбрость». С её губ сорвался тихий звук, и она пошевелилась, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. — Кажется, я умираю, — прошептала она голосом, севшим от сна и изнеможения. — Как думаешь, у души может болеть голова? Из него вырвался сухой тихий смешок, хотя это движение тут же послало новую вспышку боли в виски. — Если может, значит, мы умираем вместе, — прохрипел он, и его собственный голос звучал сипло. — Полагаю, мою кровь заменили на огневиски и сожаление. Мягкий смешок Гермионы больше походил на вздох. Она поерзала и посмотрела вниз, на ткань своего серебряного топа, который надела накануне вечером. — Я чувствую себя… липкой, — её голос был приглушён его футболкой. — Официально заявляю: за всю свою жизнь я ещё никогда не чувствовала себя настолько негламурной. Драко буркнул в глубоком, искреннем согласии. Джинса его штанов ощущалась на коже как наждачная бумага, и сам он чувствовал себя чумазым. — Это преступление против комфорта, — объявил он. — Эта кровать — святилище, а мы оскверняем её… остатками вчерашних неудачных решений. Он помолчал. — Нам нужна деконтаминация. Гермиона подняла голову, нахмурив лоб и сморщив нос так, как он находил очаровательным даже сквозь головную боль. — Деконтаминация? Ты предлагаешь применить к себе «Скорджифай? — Мерлин, нет. Это временное решение. Я предлагаю полный сброс. Долгий горячий душ. Тоска на её лице проявилась мгновенно, но следом пришла глубинная усталость. — Но тогда нужно будет… стоять. Вертикально. Кажется ужасно рискованным покидать святилище нашей кровати. «Нашей» кровати. — Тогда ты первая заступаешь в дозор. Останешься здесь и будешь охранять нашу территорию от… не знаю, взбунтовавшихся комков пыли. Она улыбнулась уголком губ, и этого оказалось достаточно. Со стоном, лишь отчасти показным, он заставил себя подняться и выбраться из кровати. Мир покачнулся, но он устоял. Победа. — Я быстро, — сказал он, направляясь в ванную. Закрыв за собой дверь, он стянул футболку, остро ощущая, что это самое «фу» всё ещё держится на коже. Когда он потянулся к пряжке ремня, его взгляд зацепился за отражение в зеркале. Он замер. Не вздрогнул, как делал это так долго, а именно замер — перед незнакомым, но желанным видом прогресса. Мужчина, смотревший на него из зеркала, всё ещё был худощавым, всё ещё состоял из линий и углов, которые яркий утренний свет не скрывал. Но резкость исчезла. Впадины под скулами заполнились, а мышцы на руках и груди стали гладкими и очерченными. Он выглядел… целостным. Ощущал себя в собственном теле, и это ощущение всё ещё казалось новым, несмотря на то, что ему ещё многое предстоит сделать. Его пальцы нашли пряжку ремня, а сам он проследил взглядом, как двигаются мышцы, пока продолжал раздеваться. Тихий металлический звон вызвал в памяти слова доктора Уиснэй, сказанные вчера: «К тому времени, как колокола возвестят Хогманай, ты уже уверенно перешагнёшь этот «здоровый» рубеж. Глядишь, придётся ремень на одну дырку ослабить». Из него вырвался тихий, почти беззвучный смешок. Такая простая вещь — а медленная улыбка всё же тронула его губы, когда он положил ладонь на живот. Почувствовал мягкий слой, который начинал там формироваться поверх мышц, которые еще в начале семестра были очерчены слишком резко. Он шагнул под горячие струи душа и вздохнул, ощущая, как вода смывает грязь после ночи, проведённой в одежде, и как головная боль отступает. Совсем немного. Через некоторое время он вышел, обмотавшись полотенцем, и увидел, что его девушка всё ещё свернулась сонным клубочком. Её кудри каким-то образом стали ещё более дикими, а на раскрасневшихся щеках лежал мягкий, сонный отблеск. Сердце медленно и болезненно ударилось о рёбра. Он позволил себе просто смотреть на неё — взъерошенную, прекрасную, совершенно растрёпанную посреди его кровати. Нет, их кровати. Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Драко просто смотрел на неё: её грудь поднималась и опускалась в медленном, ровном ритме. Желание дать ей поспать боролось с желанием разбудить её и снова держать в своих объятиях — уже бодрую и устроившуюся с комфортом. Он склонился над ней, находя губами мягкую, тёплую кожу щеки, чуть ниже уха. Оставил там нежный, долгий поцелуй, потом ещё один — вдоль линии челюсти. — Гермиона, — пробормотал он ей в кожу, голосом, низко вибрирующим у самого её лица. — Пора просыпаться, милая. Она ответила низким сонным стоном, пытаясь отвернуть от него лицо и глубже зарыться в подушку. — Нееет, — протянула она жалобно и приглушённо. Салазар, какая же она очаровательная. Продолжая своё нежное наступление, он провёл поцелуями вниз по чувствительной линии её шеи. — Давай, любимая, — мягко подначил он её губами. — Твоя очередь провести дезинфекцию. Сочетание поцелуев и обещания комфорта наконец, кажется, сработало. С долгим, мученическим вздохом Гермиона медленно села, утаскивая одеяло вместе с собой. Её волосы представляли собой великолепный спутанный беспорядок, и она одарила его сонным прищуренным взглядом; нижняя губа выпятилась в поистине зрелищной обиженной гримасе. Мерлин, эти надутые губки, — подумал Драко, совершенно заворожённый, — оружие массового поражения. Он был почти уверен: попроси она его прямо сейчас выйти и побороться с гиппогрифом ради неё, единственным его вопросом было бы — желает ли она подарочную упаковку. — Ладно, — уступила она, голос всё ещё был хрипловатым от сна. Она сложила руки на груди, и обиженная гримаса прочно осталась на месте. — Я пойду. Но только если потом смогу одолжить у тебя что-нибудь надеть. Что-нибудь удобное. Медленная, ленивая ухмылка расползлась по лицу Драко. Он протянул руку, большим пальцем нежно коснулся её надутой нижней губы. — Я, собственно, на это и рассчитывал, — сказал он низким, довольным голосом и целомудренно поцеловал её. — Иди. Я подберу тебе что-нибудь, пока ты там. Её обиженная гримаса смягчилась; она опустила руки и наконец свесила ноги с кровати. Поднявшись, Гермиона наклонилась и без единого слова оставила мягкий быстрый поцелуй на его щеке. Он проводил её взглядом, поднимая руку к тому месту, где только что были её губы, будто хотел удержать поцелуй на месте. Когда дверь щёлкнула, закрываясь, и он услышал, как включился душ, Драко наконец пошевелился. Он направился не к комоду, а к старому, потрёпанному сундуку у изножья кровати — тому самому, что годами ездил с ним в Хогвартс и обратно, — и опустился на колено, чтобы поднять крышку. Запах старого пергамента поднялся ему навстречу. Под старыми учебниками и стопкой писем от матери, за которые Блейз всегда его дразнил, он нашёл то, что искал. Пальцы нащупали знакомую плотную вязаную ткань, и он развернул её в руках. Цифра 7 всё ещё резко белела на тёмно-зелёном фоне. Он перевернул джемпер, проводя большим пальцем по острым серебряным буквам, вышитым на спине. МАЛФОЙ Образ Гермионы, утонувшей в его старом квиддичном джемпере, с её дикими кудрями, так резко и красиво контрастирующими с глубоким зелёным цветом его факультета, был давней фантазией, в которой, как он убеждал себя, ему не позволено быть. Он глубоко вдохнул, чтобы унять жар в ладонях и не повредить ткань. Он понимал, что это такое. Дело было не только в прогрессе исцеления, который он ясно видел в зеркале, и не только в собственничестве, которым, казалось, питалась его магия. Дело было в осознании, которое пришло задолго до того, как он сам это понял. Он хотел не просто, чтобы она носила его имя. Он хотел, чтобы оно стало и её тоже — если она сама этого захочет. Он поднялся, держа джемпер в руках, и вернулся к кровати. Осторожно разложил его на её подушке, именем вверх. Это было больше, чем просто одежда. Это было заявление. Вопрос. И от одного вида джемпера, лежащего там в ожидании неё, его сердце забилось быстрее. Он всё ещё стоял у кровати, а сердце выделывало эту чёртову джигу, когда дверь ванной открылась. Гермиона вышла, завернувшись в полотенце. Влажные волосы тёмными, хаотичными прядями липли к шее и вискам, кожа после горячей воды розовела и сияла. Она выглядела чистой, мягкой и такой невероятно настоящей, что его жест с разложенным джемпером вдруг показался одновременно чрезмерным и никчемным. Она остановилась; шоколадно-карамельные глаза опустились на тёмно-зелёную ткань, разложенную на её подушке. Она увидела номер, серебряные буквы его имени. Он заметил, как её грудь поднялась и опустилась на одном глубоком вдохе. Волна паники накрыла его, когда он увидел, как она смотрит на серебряные буквы, и он тут же почувствовал себя глупцом. Жар уже разливался по щекам и добирался до кончиков ушей, а слова «тебе не обязательно это надевать» уже складывались на языке… — Как ты узнал? Её голос — мягкий, изумлённый шёпот — прорезал его панику насквозь. Драко закрыл рот; собственные слова умерли у него в горле. Тогда он посмотрел на неё по-настоящему. На её лице не было ни растерянности, ни вежливой неловкости. Только медленная, прекрасная улыбка, распускающаяся на губах, и понимающий, нежный свет в глазах. — Узнал что? — сумел спросить он, и собственный голос прозвучал хрипло. Её губ коснулась маленькая, вспоминающая улыбка. — Я помню, как смотрела, как ты играешь в нём, — тихо сказала она, подходя, чтобы взять джемпер так бережно, словно он был сшит из дорогого шёлка. — Я всегда… тайно гадала, каково это — надеть его. Её слова попали прямо в центр его груди, погасив последние угли паники и заменив их теплом, которое быстро разошлось от сердца к ладоням. Он даже не смог сдержать улыбку, расколовшую его лицо, — да и не хотел пытаться. Он видел, как её взгляд проследил румянец на его лице, и просто знал, что она снова смотрит на его уши; это подтвердилось улыбкой, отразившейся в её чертах, прежде чем она отпустила полотенце. Оно упало к её ногам, и зимний свет из окна скользнул по каждому мягкому изгибу её тела, по золотистым веснушкам, рассыпанным, как звёзды и созвездия, которым ему хотелось поклоняться. Всё, что он мог, — смотреть, как она поднимает джемпер с подушки. И даже несмотря на то, что после вчерашних излишеств она выглядела немного бледнее обычного, он поклялся бы: ничего прекраснее он в жизни не видел. Эти созвездия, заключённые в цвета его факультета и отмеченные его именем на её спине; рукава, скрывающие её ладони; край, доходящий до середины бедра; мягкие влажные пряди кудрей, падающие на спину. Во всех своих фантазиях об этом моменте он представлял всепоглощающее желание, но это… Жар, проходивший через его магию, через тело, не был похож на удушающую влажность. Он был похож на пылающий камин, к которому возвращаешься домой в конце дня, и… Разве это не было бы чем-то невероятным? Возвращаться домой к ней вот так? В их дом, где не только его джемпер называет её Малфой, но и кольцо на её пальце? — Думаешь, мы можем снова лечь? — тихо спросила она, теребя пальцами длинный рукав джемпера. — У меня до сих пор немного болит живот. Сейчас он хотел только обнять её, чтобы закрепить в памяти этот миг. — Конечно, — мягко сказал он низким голосом. — Иди сюда, милая. В один шаг он проводил её до кровати и откинул одеяло. Она опустилась на матрас, свернулась на боку с благодарным вздохом, а он лёг следом. Устроившись позади неё, он натянул одеяло на них обоих, словно внешний мир был угрозой для этого момента. Он обнял её за талию, пока её руки расположились у лица, и вскоре её дыхание выровнялось. Он заметил, что во сне её ладони иногда сжимаются в маленькие кулачки, и это неизменно заставляло его улыбаться как идиота. Его девочка — всегда готова к битве, даже во сне. Через несколько минут он услышал во сне её тихий всхлип и почувствовал под предплечьями лёгкое беспокойное движение. Он разомкнул крепкие объятия, оставив одну руку ниже, поверх мягкой ткани, укрывавшей её живот. Его горячая ладонь легла под её пупком, и он оставил ее там. Она больше не пошевелилась — только глубже провалилась в сон, крошечные кулачки так и остались свернутыми на подушке. Из всех способов, которыми могла быть полезна его окрепшая магия, этот был важнее всего: он давал то, что ей было нужно. Мысль пришла тихо и мягко, не навязчиво, как раньше. Та самая мысль, на которой он никогда не позволял себе задерживаться. Им было всего восемнадцать, и всё это всегда казалось слишком обнадёживающей фантазией — позволить этому дереву надежды пустить новые ветви или листья. Самоуничижительные слова останавливали его рост, но теперь новое слово напитало его корни прежде, чем он успел его остановить. Когда-нибудь. Это слово повисло у него в мыслях, сияя, как солнце, помогая ветвям и листьям крепнуть. Когда-нибудь его рука могла бы лежать здесь вот так же — на её тёплой коже, исписанной звёздами и созвездиями. Они могли бы держать друг друга именно так, в своей кровати, в своём доме, с кольцами на пальцах — обещанием, данным друг другу. И когда знакомые слова всплыли в сознании, они просочились к корням, и новые ветви, новые прекрасные листья начали расти. Светлые кудри, карие глаза… Когда-нибудь их соединённые руки могли бы лежать на этом же месте, только звёзды и созвездия на её коже растянулись бы над округлостью — округлостью, от одной мысли о которой жар в его ладонях усилился. Когда-нибудь он мог бы почувствовать крошечное шевеление под горячей ладонью. Теперь тепло исходило не только из его рук — он чувствовал его повсюду; словно солнце, сиявшее над тем деревом, теперь светило и на него. Было так тепло, что он уже едва мог вспомнить время, совсем недавнее, когда думал, что будет мёрзнуть до самой смерти. Держа её в объятиях, он знал: холод больше никогда не вернётся. Он сделает всё, чтобы бороться за это дерево, выросшее из того, что он считал холодной, промёрзшей почвой, и всем, что у него было, надеялся: ему никогда не придётся использовать свой огонь, чтобы защитить его.

***

19 декабря 1999 года Мой дорогой Драко, Прежде всего я должна извиниться за молчание, которое затянулось между нами с нашего последнего разговора. Как я понимаю, горе — дело глубоко личное, и мне казалось правильным, чтобы у каждого из нас было собственное пространство, в котором можно было бы пройти через него. Однако с приближением Йольского сезона мои мысли всё чаще обращаются к тому, чтобы ты вернулся домой. Я была бы очень рада, если бы ты присоединился ко мне в мэноре на Рождество. Северус проведёт праздники со мной, но я скучаю по своему сыну. Разумеется, мне доставило бы огромную радость увидеть и других моих детей. В последнее время залы стали слишком тихими. Полагаю, ты сообщишь Пэнси, Теодору и Блейзу, что их присутствие не просто желательно, а ожидается. Я очень по ним скучаю. В своём последнем письме Северус намекнул, что круг твоих спутников в этом семестре мог… расшириться. Я хочу, чтобы ты знал, Драко: каждый, кого ты считаешь другом, разумеется, желанный гость под моей крышей. Мэнор, как тебе известно, более чем вместителен. Жду от тебя сову. Со всей моей любовью, Мама Гостиная была тихой; угли вчерашнего огня бросали на мягкие диваны слабое мерцающее сияние. Драко сидел в одном из кресел, держа в руках тяжёлый бежевый пергамент с письмом матери. Он уже прочёл его трижды. Знакомый, изящный наклон её почерка приносил утешение, но за ним тут же следовал острый укол вины. Он был так погружён в собственную голову, в собственный прогресс, что не позволял себе задержаться дальше осмысления своего горя — и подумать о горе матери. Воспоминания о её тихих словах утешения, о взгляде, скользившем по его телу с едва скрываемой тревогой в тот день, а теперь ещё и это письмо — совсем не так он хотел провести день после того, как утром закончил последние семестровые задания. Он скучал по ней, и внезапная, болезненная потребность увидеть своими глазами, что с ней всё в порядке, тянула с огромной силой. Мысль о том, чтобы провести Рождество дома с ней, ощущалась не столько как праздник, сколько как необходимое паломничество. Но слово «мэнор» было отравленным дротиком. Он давно уже не казался ему домом. Это был дом призраков. И стоило в его сознании возникнуть образу Гермионы, стоящей рядом с ним в парадном холле, как он тут же исказился другим. Его девушка — кричащая на холодном полу. Воспоминание об обсидиановых глазах его тётки, безумных, пока она смеялась; о длинных рваных ногтях, сжимавших лезвие, врезающееся в кожу Гермионы; о собственной выворачивающей внутренности беспомощности, когда всё, на что он был способен, — пытаться хоть немного уменьшить её боль. Мысль о том, чтобы попросить Гермиону снова войти в этот дом, спать под этой крышей, находиться хоть где-то рядом с той комнатой… от неё у него скрутило живот. Как он мог вообще просить её об этом? Как мог защитить её от воспоминаний, живущих в этих стенах, если они, казалось, просочились в сам фундамент? — Доброе утро, солнышко! Драко едва не выпрыгнул из собственной кожи. Перед ним стоял Тео, с наполовину съеденным тостом в руке; волосы торчали сразу в нескольких направлениях. На нём были ядовито-фиолетовые пижамные штаны, которые Драко счёл личным оскорблением хорошего вкуса. А футболка с яркой надписью была настоящей болью для его сетчатки. Что, блядь, за ABBA? — У тебя лицо человека, которому только что сообщили, что квиддич отменили навсегда и заменили соревнованиями по метанию гномов. Что случилось? Обычная задорная энергия Тео дрогнула, когда Драко не ответил сразу, а лишь провёл пальцами по уголкам пергамента. Тео внимательно посмотрел ему в лицо, и его лоб нахмурился от вспышки настоящей тревоги. — Серьёзно, приятель. Ты в порядке? Драко не ответил. Он никак не мог подобрать слова, чтобы объяснить узел у себя в груди. Вместо этого просто протянул письмо; единственный лист пергамента казался тяжёлым в руке. Тео взял письмо и быстро пробежал его глазами. По мере чтения всё его поведение менялось. Тревога сменилась выражением чистой, незамутнённой радости. — Мамочка! — воскликнул он, засияв, как рождественская ёлка. — Она хочет, чтобы мы приехали домой на Йоль? Драко закатил глаза, и его накрыло знакомое, тёплое раздражение. — Ты обязательно должен её так называть? Звучишь как первокурсник, потерявшийся в магазине. Однако в этой колкости не было настоящей злости. Тео называл Нарциссу мамой с восьми лет; его собственная мать к тому времени уже давно умерла. Драко никогда не мог по-настоящему ревновать или раздражаться из-за этого. Нарцисса собирала Тео сундуки в Хогвартс, присылала ему его любимые сладости, летом в мэноре обрабатывала его разбитые колени и утешала после кошмаров точно так же, как утешала Драко. Даже Люциус никогда не пытался помешать его матери практически усыновить Тео. Во всём, что по-настоящему имело значение, она была и его матерью тоже. — Она пишет, что ждёт нас, — продолжил Тео, совершенно не подозревая о внутреннем монологе Драко. Он светился, выпятив грудь. И только потом, кажется, наконец заметил, что Драко не разделяет его ликования. Он вернул письмо. Когда он сел на диван напротив, его улыбка смягчилась, сменившись более проницательным выражением. Голос Тео лишился всей своей обычной заразительной весёлости; вместо неё появился тихий, серьёзный тон, которым он пользовался редко, словно быстро сделал вывод из дальнейшего молчания Драко. — Ты боишься попросить Гермиону вернуться туда. Драко опустил письмо на колени. Провёл ладонью по лицу. — А как я могу? — спросил он. — Ты знаешь, что произошло в этом доме, Тео. Ты знаешь, что она… что ей пришлось испытать… под этой крышей. Как я могу быть тем, кто попросит её вернуться? Тео положил недоеденный тост на кофейный столик и подался вперёд, уперев локти в колени. Его зелёные глаза были настороженными. — Ты уже говорил с ней об этом? — аккуратно спросил он. Драко покачал головой и опустил взгляд на письмо, всё ещё лежавшее у него на коленях. — Нет. Она весь день в библиотеке, заканчивает последние задания. У меня не было случая. Он поднял глаза на Тео и увидел, что тот смотрит на него с каким-то странным выражением. — Но какое это имеет значение? Как я вообще могу просить её о таком? Он коротко, горько рассмеялся — без тени веселья, пока Тео продолжал смотреть на него этим странным взглядом. — «Дорогая, я знаю, мой дом — то самое место, где тебя пытали и едва не убили, но не будешь ли ты так любезна заглянуть к нам на рождественский ужин?» Он снова провёл ладонью по лицу; тяжесть от того, что он чувствовал себя невнимательным к матери и одновременно как будто предающим благополучие Гермионы, давила всё сильнее. — Нет, — сказал он, скорее себе, чем Тео. — Это нечестно по отношению к ней. Это не тот выбор, перед которым она вообще когда-либо должна стоять. Наконец он встретился с Тео взглядом; мрачная решимость застыла на его лице. — Я просто отправлю матери сову, — заявил он тоном, не допускавшим возражений. — Скажу, что остаюсь на каникулы в замке. С Гермионой. Тео не ответил сразу. Он просто продолжал смотреть на Драко, слегка склонив голову набок, с тем же странным, нечитаемым выражением на лице. Тишина растянулась — густая и тяжёлая, — пока решимость Драко не начала расползаться под весом молчаливого внимания друга. — Что? — наконец рявкнул Драко, раздражение заострило голос. — Выкладывай. Тео лишь приподнял одну вопросительную бровь, снова потянувшись за тостом. — У тебя такое выражение лица, — обвиняюще сказал Драко, ткнув в него пальцем. — То самое, которое появляется прямо перед тем, как ты говоришь мне, что я веду себя как придурок… Мне оно не по душе, Теодор. Тео откинулся на диванные подушки и поднял руки в притворной капитуляции, зажав ломтик тоста между пальцами, как намазанный маслом флаг перемирия. — Ладно, ладно, — небрежно сказал он. — Давай без этого грозного «Теодор». Он откусил от тоста большой кусок и жестом указал оставшейся корочкой, продолжая говорить с набитым ртом: — Слушай, — начал он, и мелкие крошки посыпались на ABBУ; у Драко дёрнулся глаз от отсутствия у друга всякого приличия при обсуждении столь серьёзной темы. — Я всего лишь хочу сказать… думаю, я уже знаю Гермиону Грейнджер сравнительно неплохо. Тео продолжал испытывать его терпение, не прекращая говорить сквозь еду: — Очевидно, не так… интимно… как ты, — добавил он, медленно и намеренно подмигнув, отчего Драко снова задумался об идее надгробной речи, когда почувствовал, как щеки заливает румянец. Наконец уловив раздражение Драко, Тео отложил корочку и посмотрел на него серьёзно. — Я к тому, — сказал он тихо, без своей обычной театральности, — что Гермиона Грейнджер, которую знаю я, — та самая, что помогла выиграть войну, — не производит впечатления ведьмы, которой понравится, когда решения принимают за неё. Драко долго молчал, пока слова Тео оседали у него в животе тяжёлой, правдивой глыбой. Конечно, он был прав. В своём поспешном желании защитить её Драко совершенно не учёл её собственную силу, её право выбирать. Он обращался с ней как с чем-то хрупким, хотя точно знал: она самый сильный человек из всех, кого он когда-либо встречал. Он невольно улыбнулся, представив это: её высокомерно вздёрнутый подбородок, руки на бёдрах, сердитый взгляд и раскрасневшиеся щёки — вот-вот начнёт его отчитывать. Он позволил улыбке остаться, когда снова посмотрел на Тео. — До крайности раздражает, когда ты действительно говоришь что-то разумное, — произнёс он с неохотным признанием в голосе. Тео выпятил грудь и снова схватил корочку тоста, слишком уж агрессивно откусывая. — У тебя есть очень неприятная привычка, — сухо добавил Драко, выразительно глядя на футболку Тео. — Быть проницательным, выглядя при этом совершенно нелепо. Тео защитно вцепился в ворот своей футболки. — Эй! Не трогай великолепное музыкальное наследие ABBA. Мне её Джинни подарила. Стоило Тео произнести её имя, как Драко увидел, как всё его поведение растаяло. Глаза стали мягкими и расфокусированными, и он испустил долгий мечтательный вздох, в котором, казалось, уместилась вся влюблённая тоска мира. Он уставился куда-то в пространство перед собой, и на лице расплылась глупая, совершенно очарованная улыбка. Драко секунду смотрел на него с весёлым изумлением, нежно качая головой. — Ты окончательно и бесповоротно пропал из-за этой ведьмы. Если вы двое наплодите армию рыжих, мир погрузится в хаос. Мечтательная улыбка Тео не дрогнула. Если уж на то пошло, стала только шире. — Пропал? — вздохнул он, и голос его был полон счастливого, задумчивого благоговения. — Драко, брат мой, я потерянный человек. Эта ведьма может попросить меня разлить для неё лунный свет по бутылкам, и я проведу остаток жизни, пытаясь понять, как работает пробка. Я настолько далеко за пределами «пропал», что уже на другой стороне карты. Наконец он снова повернулся к Драко с понимающим выражением. — Но давай не будем притворяться, — добавил он, выглядя донельзя довольным собой, — будто ты не в той же самой лодке, просто твой капитан взял курс на семейную гавань. Драко откинулся в своём кресле и нарочито повернул голову, изучая сложные узоры персидского ковра, надеясь, что мерцающий свет камина скроет жар, упрямо поднимающийся к щекам. — Я уверен, что понятия не имею, о чём ты говоришь, — произнёс он голосом, старательно изображающим безразличие. Тео только усмехнулся. — Ну да. Разумеется. Он театрально откусил от тоста и задумчиво взмахнул им в воздухе. — Я тут размышлял о практической стороне вопроса, знаешь ли. С её мозгами и твоей… ну, твоей магией, которая просто эякулирует во все стороны, вам же придётся обезопасить весь мэнор от детей? Я прямо вижу, как ваши будущие отпрыски случайно превращают павлинов в чайные чашки ещё до того, как научатся ходить. Вам понадобится штатный наставник исключительно по случайной магии. Он сделал паузу, и на лице появилось притворно-ужасающееся выражение. — Боги, как вообще назвать ребёнка с такой силой? Я знаю, Блэки называли детей в честь звёзд, но… — Лео. Оо, блядь. Драко почувствовал, как вся кровь бросилась ему в лицо жаркой, унизительной волной. Рука взлетела ко рту — на долю секунды слишком поздно. Тео уставился на Драко, его собственные глаза расширились от неверия. Порочная, совершенно победная ухмылка начала медленно расползаться по его лицу, и Драко накрыл рот второй рукой, чтобы больше ничего оттуда не вывалилось. Дерьмо. Двойное дерьмо. — Драко… Из-за стены ладоней Драко вырвался высокий, сдавленный звук. Что-то среднее между вздохом и писком испуганной мыши — и, возможно, самый недостойный звук, когда-либо покидавший его горло, пока уши, казалось, вот-вот сгорят и отвалятся от головы. Тео застыл; его победная ухмылка на долю секунды дрогнула от настоящего шока из-за этого звука. А потом вернулась — шире и ехиднее прежнего. Он выглядел так, будто ему разом подарили все подарки мира, и начал медленно придвигаться ближе по дивану, вторгаясь в пространство Драко, как хищник, подбирающийся к добыче. — Драко… Второй, ещё более жалкий писк оборвал его; на этот раз Драко ещё и зажмурился от ярчайшего стыда. Тео остановился, подняв руки, будто пытался успокоить дикое животное, и наклонился вперёд так далеко, что почти свалился с дивана. — Драаако, — пропел он. — Ты там уже играл в семью в своей большой красивой голове, дааа? Драко не сказал — не смог сказать — ни слова. Единственное, на что его хватило в ответ, — один крошечный, совершенно униженный кивок из-за щита собственных ладоней. Победная улыбка Тео стала почти маниакальной. Он хлопнул в ладоши — резко и торжествующе, и звук эхом отозвался в тихой комнате. — Я знал! — объявил он, голос гремел от смеха. — Я, мать твою, знал! У тебя уже всё расписано! Ты не просто об этом думаешь, ты практически выбираешь кольца и… и вьёшь гнездо! Драко наконец убрал руки от лица; выражение у него было смесью чистого ужаса и яростного возмущения. — Я не вью гнездо, — прошипел он, хотя эффект был испорчен яростным румянцем, всё ещё заливавшим его щёки. — О, разумеется, нет, — сказал Тео, небрежно махнув рукой, хотя глаза у него плясали от веселья. — Это просто… стратегическое планирование будущего. С красивыми кольцами и подгузниками. Он подался вперёд и ткнул Драко в колено. — Так, дай-ка я уточню. Ты уже планируешь жениться на этой ведьме, заделать ей маленького наследника Малфоев… — Тео! — перебил Драко; его голос сорвался в сдавленный визг, какого не издавал с детства. — Во имя Салазара, заткнись! — …но при этом тебе даже не хватило элементарной вежливости нормально представить её своей матери? — закончил Тео, полностью его игнорируя. Он фыркнул и покачал головой с притворным разочарованием. — Мерлин, Драко. Для человека, который, судя по всему, уже распланировал следующие два десятилетия своей жизни, у тебя полнейший бардак с последовательностью действий. Куда делись твои чистокровные знания об ухаживании, м? Драко театрально откинул голову на спинку кресла с глухим стуком и уставился в потолок, словно молил его о силе. — Ладно, — процедил он, и голос сочился неохотой. — Хорошо. Ты донёс свою до смешного проницательную мысль, ходячая ты катастрофа. Он издал долгий мученический вздох и наконец встретился с победным взглядом Тео. — Я поговорю с Гермионой, — объявил он так, будто оглашал собственный смертный приговор. — Теперь ты доволен? Победная улыбка Тео расплылась в выражение блаженного удовлетворения. — Безмерно, — сказал он и похлопал Драко по колену жестом великодушного победителя. Он поднялся с дивана, наконец забрал с кофейного столика последнюю корочку тоста и отправил её в рот. Затем, подмигнув напоследок, бодро развернулся и направился к арке, ведущей из гостиной. Каков мерзавец. Драко проводил его взглядом, уже заранее страшась разговора, который, как он знал, ему предстоял, и мысленно умоляя своё лицо вернуться к нормальному цвету. Он только начал снова погружаться в собственные мысли, когда Тео остановился в проходе, положив одну руку на каменную раму. — И ещё кое-что напоследок, — сказал он с выражением притворной невинности. — Просто чтобы прояснить. Он выждал ровно столько, чтобы Драко успел встретиться с ним взглядом. — Крёстным ведь буду я, да? Драко ещё даже не успел ничего ответить сквозь возмущённое бульканье, как Тео одарил его последней, донельзя мерзкой самодовольной ухмылкой и исчез в коридоре. — Надеюсь, все твои дети будут веснушчатыми мелкими рыжиками, мерзавец ты несчастный! — крикнул он ему вслед. Из глубины коридора донёсся радостный, бесплотный голос Тео, полный чистого, искреннего восторга: — Я тоже, приятель! Я тоже!

***

Нашей Гермионе,

Надеюсь, семестр проходит у тебя хорошо и ты не забываешь нормально питаться! Честное слово, конец семестра, кажется, всегда выматывает вас всех до нитки.

Пишу тебе с небольшим приглашением. Теперь, когда вы все выросли, всё становится таким удивительно сложным, а собрать всех в одном месте именно в Рождество — всё равно что пытаться вязать с целой стаей карликовых пушистиков! Между малышами Билла и Флёр, драконами Чарли (он клянётся, что почти выбил себе выходной!) и министерским расписанием Перси это просто логистический кошмар.

Так что я подумала: в этом году мы устроим большой семейный ужин в Сочельник. Джинни в последнем письме упомянула, что вы там планировали тихое Рождество в замке, и это звучит чудесно, но ты просто обязана приехать к нам на вечер! Конечно, какой же семейный ужин без тебя, дорогая. Надеюсь, ты знаешь, что ты навсегда одна из нас.

Я уже сказала Джинни взять с собой Теодора, так что, пожалуйста, не стесняйся тоже привести с собой кого-нибудь еще. Чем больше, тем веселее, как всегда!

Дай мне знать, сможешь ли прийти, дорогая. Одна мысль о том, что ты будешь здесь, уже сделает моё Рождество счастливее. С огромной любовью, Молли x

Гермиона медленно шла по пустеющим коридорам замка; тяжёлая сумка с книгами привычно оттягивала плечо, а взгляд был прикован к листку пергамента в её руках. Знакомый, чуть небрежный почерк Молли излучал тепло. Нежная, тоскливая улыбка коснулась губ Гермионы, когда она перечитала: «Нашей Гермионе». Молли и Артур всегда относились к ней как к своей, но за месяцы после смерти её родителей их ненавязчивая, неизменная привязанность стала ещё более важным якорем в её жизни. Теперь они были самым близким к родителям, что у неё оставалось. Она знала: поначалу они были тихо разочарованы, когда стало ясно, что они с Роном никогда не станут той парой, которую все ожидали увидеть. Но это разочарование исчезло, сменившись безграничной радостью, когда Рон наконец рассказал им о себе и Гарри. Единственное, о чём переживала Молли, — что им так долго казалось необходимым это скрывать. Её улыбка исчезла полностью; тепло письма мгновенно остыло от другого, куда более холодного воспоминания, когда она подумала о Роне. День суда над Малфоями. Выражение лица Рона, то, как он выплеснул свой гнев так, как она и представить себе не могла. Предательство со стороны одного из самых любимых ею людей, заставившее ее чувствовать себя в опасности, причинило ей невыносимую боль. Она не осталась в Норе ещё на одну ночь. Она уединилась в пустой тишине дома родителей, в том месте, которого так отчаянно избегала. Но тихая, методичная работа по осмыслению жизни, которая больше не проживалась, казалась предпочтительнее, чем ежедневные встречи с Роном. Уизли понимали это, несмотря на первоначальное разочарование Джинни. Остаток лета она провела в одиночестве, разбирая воспоминания, общаясь с юристами, продавая стоматологическую клинику — целый ряд обыденных, взрослых дел, казавшихся бесконечно далёкими от всего, что она только что пережила. Мысль о том, чтобы снова оказаться под одной крышей с этим гневом, пусть даже всего на одну ночь, заставила ее замереть посреди коридора. «Я уже сказала Джинни взять с собой Теодора, так что, пожалуйста, не стесняйся тоже привести с собой кого-нибудь еще». Привести кого-нибудь. От этих двух слов сердце сделало нелепый кувырок, за которым тут же последовал образ Драко: его улыбка с ямочками, его серые глаза, то, как он обвивал её собой в раннем утреннем свете, раскинув ладонь у неё на животе, и как сквозь эту ладонь струилось тепло магии. А потом — второй образ, неизбежный. Она входит в дверь Норы. И Драко заходит следом. Она могла представить эту сцену с болезненной ясностью. Внезапная, оглушительная тишина от всех сразу. Звон вилки, выскользнувшей из руки Артура. Молли — её тёплая улыбка застывает на лице, руки замирают в воздухе. И Рон… выражение его лица стало бы поистине зрелищным столкновением замешательства и чистой, ядовитой ярости; даже от одной мысли об этом лицо Гермионы стало горячим и колючим. Мысль о том, чтобы пройти через это эмоциональное минное поле, выматывала. И всё же… альтернатива казалась хуже. Скрывать Драко, держать эту огромную, важную часть своей жизни отдельно, как грязный секрет, — это ощущалось бы предательством. Он был совсем не тем человеком, каким они все его считали; разве он не заслуживал, чтобы его увидели? Разве она сама не заслуживала, чтобы два её мира встретились, каким бы катастрофическим ни оказалось столкновение? Ноги сами принесли её в знакомый коридор седьмого этажа. Она даже не осознала, что прошла туда-сюда три раза; мысли всё ещё перебирали последствия доброго и непростого приглашения Молли. Где она находится, Гермиона поняла только тогда, когда шагнула в дверь, возникшую в стене, и вошла в гостиную — их убежище. Здесь было тепло, вдали от декабрьского холода, царившего в остальном замке, и пахло розмарином и чесноком — верный признак того, что Джинни готовила обед. Коллекция лаванды и перечной мяты Невилла стояла в горшках в углу комнаты, готовая при необходимости превратиться в успокаивающие настойки. На разных поверхностях по всей комнате были разложены маленькие, искусно сплетённые цветочные венки Луны. В последнее время свежий венок, казалось, почти каждый день появлялся у кого-нибудь на голове. Воспоминание о том, как Луна с торжественным видом возложила венок из огромных ромашек на белоснежные волосы Драко — как раз после того, как они вчера вечером вышли из своей комнаты, уже не такими похмельными, — вызвало у Гермионы смех. К его чести, он носил венок без жалоб, пока Гермиона снова не сравнила его с королём фей; тогда он с хмурым видом водрузил венок на голову Тео. Он тут же снова оживился, когда она предложила лично проверить, не сверкает ли он. И румянец не сходил с её щёк, пока она шла к своей комнате. Она толкнула дверь собственной спальни, подошла к кровати и опустилась на край матраса с чересчур драматичным вздохом. Подняла письмо, чтобы перечитать его снова, но дверь скрипнула, открываясь без предварительного стука, и вырвала её из мыслей. Джинни просунула голову внутрь; на лице у неё была широкая, непринуждённая улыбка. — Вот ты где, — сказала она и вошла, как часто делала, без лишних церемоний. — Обед готов, если что. И прежде чем спросишь: да, Тео снова разрешено помогать, и нет, он почти не взорвал мини-кухню, как вчера вечером… но сейчас еще не вечер. Гермиона рассмеялась, но взгляда от пергамента в руках не подняла. — Мне пришло письмо от твоей мамы. Улыбка Джинни понимающе смягчилась. Она подошла и с привычной лёгкостью плюхнулась на край кровати Гермионы. — Ага, — сказала она, подтянув ноги и скрестив их. — Мне тоже. Повестка на «ужин в Сочельник»? Гермиона наконец подняла взгляд и встретилась с тёплым выражением Джинни, сложила письмо и положила его на прикроватный столик. Медленно кивнула. — Та самая. Джинни несколько мгновений смотрела на неё; взгляд стал острее, а выражение лица ожесточилось знакомым огнём. — Слушай, если ты переживаешь, что Рон будет вести себя как придурок, не надо, — она подалась вперёд и сжала руку Гермионы. — Если он хоть слово скажет не так, я лично превращу его яйца в жабросли и скормлю Гигантскому кальмару. Он это тоже знает. Гермиона фыркнула от смеха и сжала руку Джинни в ответ. — Я ни секунды в этом не сомневаюсь, — сказала она. — Но дело не только в Роне… она написала, что я могу привести кого-нибудь. Джинни несколько мгновений обдумывала тихое смятение Гермионы. — Значит, ты не хочешь привести Драко? — Хочу! — выпалила Гермиона в порыве чувств. — Боже, Джинни, я люблю его, но я люблю и тебя, и твою семью тоже, — она посмотрела на подругу почти умоляюще. — Как я могу? Как я могу привести его туда? В Нору и просто… смотреть, как все на него уставятся? Я не хочу подвергать его такому пристальному вниманию, не хочу, чтобы он снова чувствовал себя как на суде. Я даже не могу винить их за то, что они почувствуют, и именно это делает всё таким невозможным. Джинни терпеливо слушала, давая ей выговориться. — Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Я тебя услышала. Но давай выдохнем и на минутку обратимся к знаменитому логическому мозгу Гермионы Грейнджер, ладно? Гермиона сжала губы и попыталась выдохнуть смущённый жар из-под кожи, пока Джинни продолжала: — Ты права, это будет шок. И Рон, скорее всего, будет вести себя как козёл. Но, Гермиона… когда я рассказала им про себя и Тео, что случилось? Его отец был Пожирателем смерти. С меткой, и, судя по всему, одним из худших. Они запретили мне с ним видеться? Отказались даже слышать его имя? Джинни покачала головой. — Нет. Они доверились моему выбору так же, как доверятся твоему, Гермиона. Гарри и Рон, вероятно, взбесятся, но пусть идут нахер. Гермиона рассмеялась — на этот раз по-настоящему, — качая головой перед этой чистой, неоспоримой силой по имени Джинни Уизли. — Ладно, ну, — уступила Джинни; на губах заиграла лёгкая ухмылка. — Может, не Гарри. Он милый ангел, который не способен на такое. Она несколько мгновений смотрела на Гермиону, а потом притянула её к себе, обнимая; Гермиона позволила подруге поцеловать себя в макушку. — Только, наверное, предупреди их заранее, ага? Резкий, решительный стук раздался в дверь спальни. — Я подумаю, — тихо сказала Гермиона, когда две ведьмы отстранились и посмотрели друг на друга. — Войдите! — позвала она. Дверь распахнулась, и Драко на долю секунды застыл на пороге; его серебряные глаза нашли Гермиону, прежде чем его бесцеремонно отодвинули в сторону. — Вот ты где! — объявил Тео, входя в комнату с видом человека, который пересёк бескрайнюю пустыню и наконец нашёл свой оазис. Его взгляд был прикован только к Джинни. — Свет моей жизни, зеница моего ока, моя единственная ведьма. Он добрался до изножья кровати, опустился на одно колено, схватил руку Джинни и с громким, театральным размахом поцеловал её костяшки. — Дорогая моя, я был без тебя один час и сорок семь минут, и эта мука становится невыносимой. Идём же, мы должны успеть к обеду, пока я окончательно не иссох от недостатка пищи и твоего общества. Гермиона прикрыла рот рукой, сдерживая смех, и перевела взгляд от представления у изножья кровати к Драко. Он уже полностью вошёл в комнату и тихо закрыл за собой дверь. На нём были простые серые спортивные штаны и обычная чёрная футболка, натянувшаяся на груди. Он выглядел приветливым, расслабленным и таким невероятно красивым в этой простой одежде, которая теперь сидела на нём еще лучше. Он прислонился к дверному косяку и медленно качал головой, глядя на нелепые выходки друга; ямочки были на месте. Джинни, со своей стороны, встретила драму Тео лицом к лицу. Она изящно приложила руку ко лбу в притворном отчаянии. — Любовь моя! Мой герой! — объявила она голосом, полным нарочито обморочной искренности. — Подумать только, я так долго чахла без тебя. Ты пришёл спасти меня из этой башни… тихого созерцания? Словно это была его реплика в хорошо отрепетированной пьесе, лицо Тео озарилось. — Ради тебя, моя королева, я сразил бы тысячу драконов! — прогремел он, поднимаясь на ноги, а затем одним быстрым движением подхватил смеющуюся Джинни на руки. Она восторженно вскрикнула, обвивая его шею руками, пока он нёс её к двери, как невесту. — Мой герой! — драматично воскликнула она. — Поклянись, что не дашь мне умереть с голоду, пока мы не доберёмся до кухни! — Даю тебе священную клятву, любовь моя! — прогремел Тео, распахивая дверь ногой. — Я преодолею коварные просторы этих коридоров со скоростью гиппогрифа! С тобой ничего не случится, и обед станет твоей наградой! УРА-А-А! Тео вылетел из комнаты со своей добычей на руках, и дверь за ними щёлкнула, закрываясь. Гермиона посмотрела на Драко и увидела, как он медленно качает головой, отрывая взгляд от двери и переводя его на неё. — Кажется, мне нужно сесть, — сказал он голосом, который вот-вот готов был сорваться в смех. — Испанский стыд грозит меня добить. Гермиона рассмеялась. — Думаю, ты выживешь. На мгновение это прервало её собственную тревогу, но, посмотрев на Драко внимательнее, она увидела знакомые признаки беспокойства, которые теперь уже хорошо в нём знала: как он сжимал и разжимал челюсть, как дёргалось горло, когда он сглатывал фантомную тошноту, как ладонь гладила предплечье, будто пытаясь унять мурашки, которых там не было. — Что случилось? Взгляд Драко на миг скользнул в сторону. Он заставил руки опуститься вдоль тела, прочистил горло и сел рядом с ней на кровать. — Мне пришло письмо, — тихо сказал он. — От матери. Гермиона сдвинулась на матрасе, поворачиваясь к нему всем телом. Её рука легла ему на колено. Прикосновение было легким, вопросительным. — Она в порядке? Она заболела? Драко тут же покачал головой. Он потянулся к ней, обнял за плечи и притянул к себе; её голова легла ему на грудь. — Нет, — пробормотал он низким, успокаивающим рокотом, который она не столько услышала, сколько почувствовала. — Нет, любимая, с ней всё хорошо. Гермиона выдохнула и расслабилась в его объятиях, прижимаясь к его твёрдой груди; футболка мягко касалась щеки. Но едва устроившись, она почувствовала это. Лихорадочный, неровный ритм, бешено стучавший у неё под ухом. Она молчала, ожидая, пока он объяснит. Она почувствовала, как он глубоко вдохнул. — Она… пригласила нас в мэнор на Рождество, — сказал он тихо и напряжённо, почти в её волосы. — Всех нас. Слово «мэнор» упало ей в грудь осколком льда. Фантомная боль — жгучая и резкая — вспыхнула вдоль покрытой шрамами кожи на предплечье. Она застыла в его руках; тепло его объятий ничем не могло остановить внезапное, леденящее воспоминание о холодном каменном полу. Реакция Драко была мгновенной. Он отпрянул так, словно её кожа обожгла его; новая волна жуткой паники накрыла его лицо. — Я… — начал он, и голос надломился. — Гермиона, забудь, что я сказал. Мы не поедем. Уже сама мысль спросить была ошибкой, я напишу ей сову… Гермиона уже отстранялась, создавая между ними пустое пространство на кровати. Тот лихорадочный, неровный ритм, который она чувствовала у себя под ухом, этот чистый ужас в его глазах… Неуверенность свернулась у неё в животе — острая, кислая. В ту же секунду она вся ощетинилась. Вряд ли она была чистокровной наследницей, достойной единственного сына Нарциссы Малфой. Неудивительно, что он выглядел так, будто его сейчас стошнит: он, наверное, в ужасе от одной мысли привести её домой к матери. Что-то закипело под кожей горячо, как кислота, вытесняя шампанские пузырьки, которые она ощущала ещё несколько мгновений назад. — В чём дело? — спросила она резко и отрывисто. — Вдруг испугался, что я не получу одобрения твоей матери? Не волнуйся, — добавила она, и тон стал едко-саркастичным, — я быстро учусь. Уверена, к Рождеству разберусь, какой вилкой пользоваться. Слова повисли между ними — острые и уродливые. Сердце Гермионы всё ещё колотилось от колючей, оборонительной энергии, и она приготовилась к тому, что он рассердится, начнёт спорить, сделает хоть что-нибудь. Он не сделал ничего подобного. Эффект был мгновенным и абсолютным. Дикая паника исчезла с его лица, будто она залила пламя водой. На её месте возникла внезапная, пустая неподвижность. Он физически отпрянул — совсем немного, но это ощущалось так, словно между ними на кровати раскрылась пропасть. Он медленно, неровно вдохнул. Когда он заговорил, голос прозвучал низко и тихо, совершенно лишённый того тепла, к которому она успела привыкнуть. — Не это меня беспокоило. Боль на его лице была почти осязаемой — глубокая, безмолвная рана, от которой у Гермионы самой сжалось сердце от сожаления. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — извиниться, забрать слова обратно, — но тишину разбил не её голос. Это было низкое урчание в животе Драко, и оно наполнило её тревогой ещё острее. Холодный ужас накрыл её — куда сильнее фантомной боли от воспоминания о мэноре. Его здоровье. Прогресс, которого он добился. Тёмная, когтистая тварь, с которой он сражался. Сам он, казалось, даже не обратил на это внимания. Мысль о том, что он снова соскальзывает, отказывается от еды, вызвала в ней прилив паники. — Ты сегодня ел? — спросила она, и голос прозвучал резче, обвинительнее, чем она хотела. Его голова резко поднялась; глаза, всё ещё тусклые от боли, чуть расширились от удивления. Он выглядел так, словно защищался. — Я… не ел после завтрака, — начал он. — Я ждал… — Ждал чего? — перебила она, не в силах остановить поток собственного страха. Она поднялась на колени на кровати, чтобы смотреть на него прямо. — Ты просто собирался пропустить обед? Драко, ты не можешь так делать. Ты знаешь, что не можешь. Мы говорили об этом. Ты сказал, что скажешь мне, если снова станет плохо. Ты обещал… — Гермиона, хватит. Гермиона захлопнула рот, и остаток её лихорадочной тирады потух у неё в горле. Драко не смотрел на неё, но голову поднял; челюсть была напряжена, и он провёл ладонью по лицу. Не говоря больше ни слова, он сунул руку в карман серых спортивных штанов и достал сложенный лист пергамента. По сгибам было видно, что его уже несколько раз разворачивали и складывали обратно. Движения у него были скованными, дрожащими, когда он протянул письмо ей. Он по-прежнему не смотрел на неё; взгляд был прикован к выбившейся нитке на футболке. Рука слегка дрожала, пока он тянул за неё. Сбитая с толку, Гермиона нерешительно взяла у него письмо. Оно было адресовано ему — изящным почерком, которого она не узнавала. Она перевела взгляд с имени на пергаменте на отвернувшееся лицо Драко, прежде чем осторожно развернуть лист. Мой дорогой Драко, Должна признаться, я перечитала твоё письмо несколько раз. Я безмерно рада, мой милый мальчик. Счастье — всё, чего я когда-либо хотела для тебя. Я всегда доверяла твоему сердцу, Драко, даже когда ты, возможно, сам ему не доверял. Знать, что ты решил разделить его с мисс Грейнджер и что она так глубоко тебе дорога, наполняет меня огромной радостью. Я понимаю твою нерешительность относительно приглашения. Мэнор хранит страшные воспоминания, и ты хороший человек, раз так заботишься о комфорте мисс Грейнджер. Воспоминание о том, через что этой бедной молодой девушке пришлось пройти в нашем доме, наполняет меня отвращением. Именно поэтому последние месяцы я пыталась очистить этот дом от тьмы, которую он в себе держал. Гостиной, какой мы её знали, больше не существует. Я полностью освободила комнату и надеялась обсудить с тобой, что ты хотел бы с ней сделать, поскольку теперь ты мужчина в доме. Возможно, ты мог бы поговорить с мисс Грейнджер и сообщить мне. Приглашение на Рождество остаётся в силе — для вас обоих, а также для других моих детей и ваших друзей. Но я хочу сказать прямо, Драко: это приглашение, а не требование. Если вам с мисс Грейнджер будет спокойнее и счастливее в Хогвартсе, значит, вам следует быть там. Твоё счастье — прежде всего. Всегда. Со всей моей любовью, Мама Гермиона медленно опустила письмо, но взгляд всё ещё был прикован к изящным строкам; она перечитывала слова снова и снова, будто они могли измениться. Но они не менялись. Пергамент дрожал в её неуверенных руках. Горячий, удушающий стыд накрыл её тошнотворной волной. Она была так уверена, так готова к ссоре. Она представила Нарциссу Малфой холодным, осуждающим матриархом и вооружилась соответственно. Её собственный голос, резкий и уродливый, эхом прозвучал в памяти. «Вдруг испугался, что я не получу одобрения твоей матери?» Эти слова были жестокими. «Уверена, я разберусь, какой вилкой пользоваться…» Каждый саркастический слог вонзался новой иглой вины, потому что женщина, написавшая это письмо, не была чудовищем. Она была матерью, которая любила своего сына, понимала ужасы собственного дома и предлагала им обоим милость и радостную поддержку. Вместе. А Драко… Осознание обрушилось на неё, когда она увидела, что он всё ещё не смотрит в её сторону. Его паника, лихорадочный ужас в глазах — всё это никогда не было о том, что она недостаточно хороша, чтобы познакомиться с его матерью. Это был страх человека, который боялся попросить её снова войти в дом, где её сломали. Он не стыдился её; он заботился о ней. А она ответила на эту глубокую, внимательную любовь самыми дешёвыми, самыми ядовитыми оскорблениями, какие смогла вытянуть из собственной неуверенности. Снова. Слёзы размыли изящные строки, когда Гермиона наконец подняла взгляд от письма; пергамент смялся в её дрожащих пальцах. Из неё вырвался сдавленный всхлип, и она увидела, как он вздрогнул от этого звука, хотя взгляд так и остался прикованным к одеялу. — Драко, — начала она, голос был хриплым и едва слышным. — Я… Он поднялся с кровати. Медленно, устало, словно ему стоило труда оторвать себя от места рядом с ней. Он постоял мгновение, не глядя на неё, позволяя её словам умереть в напряжённом пространстве между ними. Когда он наконец заговорил, голос был низким и тихим, без злости, но отягощённый болью куда более страшной. — Гермиона, ты однажды сказала мне, что это не должно быть моей настройкой по умолчанию… всегда считать виноватым себя. Он позволил этим словам на мгновение повиснуть между ними — тяжёлым и обличающим, — прежде чем развернулся и сделал несколько шагов к двери её спальни. Его рука сомкнулась на латунной ручке. — Довольно трудно помнить об этом… когда человек, которого ты любишь больше всего, продолжает ждать от тебя худшего. Мягкий щелчок двери, когда он ушёл, оставил Гермиону застывшей на месте; изящный пергамент от Нарциссы сминался в её побелевших от напряжения пальцах. Его последние слова эхом отдавались в удушающей тишине комнаты, повторяясь снова и снова. «…человек, которого ты любишь больше всего, продолжает ждать от тебя худшего». Тошнотворная, холодная волна сожаления накрыла её — такая сильная и такая ужасно знакомая, что колени ослабли. Гостиничный номер. Всё снова было как в том гостиничном номере. Его потрясённое лицо, когда она сорвалась из-за роскоши комнаты; то, как он отпрянул, будто она его ударила; мурашки, выступившие на его руках, когда её неуверенность напрямую задела его травму… и то, как он несколько минут назад тёр предплечья, словно ожидал, что эти мурашки снова появятся. Закономерность была неоспоримой. Жестокий, повторяющийся цикл, созданный ею самой. Драко делал что-то из любви и глубокой заботы, а её собственная глубинная, уродливая неуверенность поднималась и перекручивала это в нападение. Гермиона видела его открытое сердце и, испугавшись, называла его ловушкой. Он предлагал ей доброту, а она отвечала жестокостью. Он доверял ей, а она доказывала, что его худшие страхи о самом себе правдивы. «Это не должно быть моей настройкой по умолчанию — всегда считать виноватым себя». Он старался. Он действительно пытался исцелиться, поверить, что он не чудовище, каким его воспитал отец. А что сделала она? В тот миг, когда почувствовала себя неуверенно, она снова вручила ему маску злодея и сказала, что она ему подходит. Она взяла его самую большую уязвимость — страх оказаться тем чудовищем, каким его все считают, — и подтвердила её. Это должно прекратиться. Она должна это прекратить. Она не могла позволить своему страху стать тем, что разрушит их. Её взгляд опустился с письма в руке на письмо от Молли, лежавшее на прикроватном столике. Драко заслуживал того, чтобы его увидели, а не прятали из страха перед последствиями. Она подошла к маленькому письменному столу, достала чистый лист пергамента, откупорила чернильницу и взяла перо. Рука дрожала, когда она обмакнула кончик в чернила, но намерение было ясным. Она всегда будет выбирать Драко. А если миру это не понравится — что ж, тем хуже для мира.

***

Мягкий щелчок двери прозвучал у него в голове знакомым стартовым выстрелом. Драко прислонился спиной к тяжёлому дереву, прижав к нему ладони, словно мог физически удержать воспоминание о её криках — призрак, постоянно живший где-то на задворках сознания, — но оно всё равно поднялось на поверхность. То, что она сорвалась, было не её виной; это он был тупицей, раз решил, что она добровольно вернётся в мэнор. Тупица. Тупица. Тупица. Слово стучало в черепе вместе с воспоминанием о том, как изменились её глаза, обернувшись во что-то обвиняющее и кислотное. Он почувствовал, как закручивается спираль — знакомое леденящее падение в длинный список собственных провалов. На ходу он вдавил основания ладоней в глаза, отчаянно пытаясь заслониться от образов. Недостоин. Сломан. Ты это заслужил. Ты заслужил остаться один. Но затем сквозь шум прорезался другой голос — с шотландским говором. «Представь их на своём месте, после всего, через что прошёл ты. А потом спроси себя: позволил бы ты им говорить о себе такие вещи? Позволил бы им нести такой стыд? И если твой ответ — “нет”, тогда какого, во имя Мерлина, ты позволяешь это себе?» Драко остановился, опуская руки от лица. Он представил Гермиону — с нахмуренным лбом, утопающую в той же вине, в которой только что тонул сам. Представил, как она называет себя чудовищем. Одна эта мысль была отвратительна. Он никогда не позволил бы ей тащить такую тяжесть. Он бы бился зубами и когтями, чтобы убедить её в милости, которой она заслуживает. Глубокая, ноющая боль в груди не исчезла. Её слова всё ещё ощущались свежей раной. Но сокрушительный груз самообвинения чуть сдвинулся. Он имел право быть задетым, потому что она ждала от него худшего. Его боль была настоящей. Но это не делало его чудовищем. Ему было больно, потому что он любил её. Не потому, что он сделал что-то неправильное. Это не твоя настройка по умолчанию — всегда быть виноватым. Сейчас боль была чистой, острой раной, но он не позволит ей загноиться. Больше всего на свете ему хотелось вернуться и извиниться хотя бы за то, что он вообще допустил мысль, будто она может согласиться, но дело было не в этом. Это неуверенность Гермионы ударила вслепую, и ему нужно было время, чтобы это прочувствовать. Он прошёл через вход в гостиную, и там была его семья. Они теснились на диванах или сидели на подушках на полу, удерживая тарелки на коленях. Пэнси смеялась над чем-то, что сказала Луна, положив голову на плечо своей девушки. Блейз пытался стащить клубнику с тарелки Чжоу, а та с улыбкой шлёпнула его по руке. Невилл и Кормак делили одно кресло, пока ели; Кормак ронял еду на себя, а Невилл притворялся, что не замечает. А в центре всего этого — Тео и Джинни, ворующие еду из тарелок друг друга. Он шагнул в проём — прямо в стену звука. Сначала его никто не заметил. — …но ты не понимаешь, — голос Пэнси был полон редкого, захлёбывающегося восторга, а слова были обращены к Джинни и Чжоу. — Рождество в мэноре — это не просто праздник, это событие. Мать Драко — совершеннейшая волшебница, когда дело доходит до зачарованной хвои и морозного стекла. Бледные глаза Луны чуть расширились от восхищения, когда она посмотрела на Пэнси. — Думаешь, мороз на стекле будет складываться в картинки? — спросила она. — Иногда так бывает, если ледяные духи чувствуют вдохновение. — Забудьте про украшения, что насчёт еды? — громко возразил Блейз со своего места на полу, привалившись к коленям Чжоу. — Паточный тарт Рози — это опыт, меняющий душу. — Кто такая Рози? — Чжоу заглянула Блейзу через плечо, и он скормил ей виноградину. — Эльф Драко и Нарциссы. Меня она любит больше всех. — Неправда! — возмутился Тео, дав Джинни момент, чтобы стащить последний кусочек его сэндвича. — Нам надо устроить нормальную снежную битву в угодьях поместья! — голос Джинни перекрыл остальных. — Настоящую. Без магии, только чистое, неразбавленное ледяное насилие. Комната была вихрем счастливой, хаотичной энергии: десяток разных разговоров о грядущих праздниках сталкивались и накладывались друг на друга. Драко приклеил к лицу самую убедительную улыбку, на какую был способен, и направился к свободному месту на диване. Тео, смеявшийся над объявлением войны от Джинни, заметил его первым. Его взгляд скользнул поверх её плеча и нашёл глаза Драко. Улыбка не исчезла полностью, но по краям стала напряжённой, когда он уловил выражение на лице Драко. Пэнси наконец обернулась. — Вот ты где. Мы оставили тебе еды, — сказала она, кивнув на тарелку на столе. Драко коротко кивнул в знак благодарности, взял тарелку и использовал её как щит, сосредоточившись на том, чтобы оторвать кусочек сэндвича. Он чувствовал на себе проницательный и вопрошающий взгляд Тео. Мгновение спустя тот наклонился ближе за спиной Джинни; его голос прозвучал тихо, под общим гулом комнаты. — Тебя долго не было, — начал он нарочито небрежно. — Полагаю, ты поговорил с Гермионой? Драко бросил сэндвич. Уставился в тарелку. — Мы не особо далеко продвинулись, — тихо сказал он, голос был грубым от чувства, которое он не пытался скрыть от брата. Лёгкая теплота тут же ушла с лица Тео; на нём появилась печальная, сочувственная улыбка, от которой Драко захотелось заёрзать на месте. Джинни, сидевшая рядом и заметившая внезапное напряжение, повернулась к Драко. Её выражение смягчилось добрым сочувствием. Она слегка подалась вперёд, заговорив осторожно: — Драко, слушай, если ты переживаешь из-за… ну, понимаешь. Из-за Сочельника, — начала она, тщательно подбирая слова. — Не надо. Мама и папа… они будут вежливы. Рон может повести себя как козёл, но всё будет нормально. Они привыкнут. Драко поднял взгляд от тарелки; лоб нахмурился от искреннего недоумения. — О чём ты говоришь? — Джин, — Тео положил руку ей на предплечье. — Подожди… — Драко, правда, всё в порядке, — мягко сказала она. — Я знаю, сама мысль прийти в Нору — это… много. И я знаю, мой брат может быть первосортным придурком. Но мама написала Гермионе, что она может привести кого-нибудь на Сочельник, и… ну, всё будет хорошо. Слова Джинни были сказаны из доброты, но открыли правду, которая провернулась у него в животе ножом. Она не спросила, потому что не хочет, чтобы ты был там. Внезапно те мысли о «когда-нибудь» стали похожи на дерево, охваченное морозом. Она защищала свой мир, свою семью — от него. Ему не было места в этой части её жизни, и это был её тихий, невысказанный способ дать ему это понять. Джинни, кажется, неверно истолковала его ошеломлённое молчание как продолжение тревоги и ободряюще улыбнулась. — Прости, я просто… когда Тео сказал, что вы разговаривали, я решила, что она уже спросила тебя об этом. Он снова посмотрел на Джинни, и в груди заболело. — Нет, — сказал он; голос был тихим и пустым, но всё равно разнёсся по внезапно мёртвой тишине комнаты, пока он чувствовал на себе тяжесть всех взглядов. И с чего бы ей это делать? — Она не спросила.

***

Гостиная почти опустела. Послеполуденное солнце, низкое и слабое в декабрьском небе, отбрасывало на пол длинные тени. Драко выдержал все прежние попытки окружающих его утешить. Пэнси, сверкая глазами от ярости, предложила пойти и «поговорить» с Гермионой. Луна предложила сплести ему ещё один цветочный венок, и, хотя втайне ему нравились её маленькие цветочные композиции, он не хотел омрачать общее праздничное настроение. Кормак и Невилл хлопнули его по плечам и сказали, где их найти, если они ему понадобятся, уже достаточно хорошо зная, что сейчас ему нужно немного пространства. Все они пытались — каждый по-своему, — но остались Блейз и Тео; Джинни извинялась снова и снова, пока Драко не попросил её остановиться. Теперь он смотрел в окно; Нетронутый обед давно исчез. Он не видел её. С тех пор как вышел из её комнаты — ни разу. Каждый следующий час её отсутствия был молчаливым подтверждением. Его прежние, полные надежды мысли о «когда-нибудь» теперь казались наивными. Драко смутно осознавал присутствие Блейза, развалившегося в кресле и притворяющегося, что его интересует номер «Еженедельника квиддича», который он держал вверх ногами. Он чувствовал на себе несчастный, виноватый взгляд Джинни, и от этого узел в груди затягивался только туже. Тео уже больше часа не двигался с места рядом с Джинни — молчаливый, неподвижный часовой, предлагающий поддержку, которая ничего не требовала взамен. Тишину наконец нарушил тихий голос Тео, почти шёпот: — Огневиски? Драко не обернулся от окна. Только слегка покачал головой. Тишина снова осела вокруг, густая от всего невысказанности. Драко хотел лишь незаметно ускользнуть. — Думаю, я просто… пойду к себе, — пробормотал он, ни на кого не глядя. — Дружище, погоди. — Блейз бросил перевёрнутый журнал на пол и выпрямился. — Драко, не надо, — твёрдо добавил Тео, поднимаясь вместе с Джинни, которая выглядела ещё виноватее. Но Драко с этим днём уже покончил и хотел просто завалиться в кровать, но услышал быстрые шаги, заставившие его обернуться. Гермиона стремительно вошла в комнату; щёки у неё пылали от нервной энергии, дикие кудри подпрыгивали вокруг лица. В одной руке она сжимала лист пергамента, глаза были широко раскрыты и быстро обшаривали комнату. Когда её взгляд остановился на нём — неловко стоящем у окна, — дыхание у неё, кажется, сбилось. — Привет, — сказала она немного запыхавшись, не отрывая от него глаз и игнорируя взгляды Блейза, Тео и Джинни. — Мы можем поговорить? Челюсть Драко напряглась. Он всё ещё не сдвинулся с места и снова отвернулся к окну, как бы больно ему ни было это сделать. — Не думаю, что нам есть что обсуждать, Гермиона… — Нет, подожди. Он услышал, как она поспешно сделала несколько шагов к нему, и почувствовал её тепло у себя за спиной ещё до того, как она приблизилась. —Для тебя кое-что пришло. Он упрямо продолжал смотреть в окно. — Что бы это ни было, полагаю, оно может подождать… — Не может. Что у гриффиндорцев за привычка вечно перебивать людей? Драко наконец повернулся. Конечно, повернулся. Она была его девушкой. Даже если она не чувствовала всей тяжести того, что он испытывал к ней, он не мог её игнорировать. Вид Гермионы — запыхавшейся, раскрасневшейся, с широко раскрытыми, полными надежды шоколадно-карамельными глазами — ударил по нему. Он не мог оттолкнуть её, не тогда, когда она смотрела на него так. Его рука дрогнула, когда он протянул её и взял пергамент из её пальцев. Он нахмурился, разрывая печать. От пергамента поднялся запах чего-то домашнего — лёгкий оттенок свежего белья, — пока он читал незнакомые неровные строки. Дорогой Драко, Гермиона только что подтвердила, что придёт к нам на ужин в Сочельник, и упомянула, что ты придёшь вместе с ней. Прости старой женщине суетливость, но нет ли у тебя какой-нибудь ужасной аллергии? Я знаю, некоторые молодые люди бывают особенно разборчивы в пудингах, хотя Артур уверяет, что большинство молодых людей не такие уж привереды. Он ещё попросил предупредить тебя: не принимай никаких сладостей от Джорджа. Я просто не могу снова допустить, чтобы люди кашляли конфетти; в прошлый раз слишком долго пришлось убираться. Вечер будет сумбурным, но, осмелюсь сказать, чудесным. Только проследите, чтобы вы оба оделись потеплее: в Норе в это время года довольно прохладно! С самыми тёплыми пожеланиями и большим ожиданием, Молли Уизли Драко прочитал письмо один раз, затем второй; его взгляд скользил по каждому слову так, словно они могли перестроиться во что-то другое. Молли Уизли. Пишет ему. Не с едва скрытым презрением, не с тщательно выверенной вежливостью, а с… заботливой суетливостью. Спрашивает об аллергиях. Трепетно интересуется его предпочтениями в пудингах. Это было настолько совершенно, до странности нормально, что легло мягкой, неожиданной тяжестью прямо ему на сердце. Подтекст был не просто в принятии; это было приглашение в самое сердце семьи, с которой он всегда ужасно обращался. И без единой лишней мысли. Он поднял глаза от пергамента и нашёл взгляд Гермионы. Вокруг них в гостиной стояла тишина. Джинни, Тео и Блейз смотрели на них, затаив дыхание. Гермиона шагнула прямо к нему, поднимая руку к его щеке; пальцы слегка дрожали. Её голос был яростным, надломленным шёпотом, хриплым от слёз, которые наконец перелились через край. — Мне так, так жаль, Драко. Она закусила красивую розовую губу, прежде чем продолжить: — Я не должна была говорить всё это. Ты только и делал, что любил меня и беспокоился о моих чувствах, а я позволила своей неуверенности снова причинить тебе боль. Драко притянул её к себе. Конечно, притянул. Было бы глупо притворяться, будто он способен быть без своей девушки. Его руки крепко обняли её, пока он всё ещё сжимал письмо Молли. Он зарылся лицом в её дикие кудри, вдыхая знакомый сладко-цветочный запах, который всегда ощущался как дом, но он был обязан самому себе произнести эти слова. — Причинила, — пробормотал он ей в волосы; голос прозвучал приглушённо, всё ещё с тихой болью. — Ты правда сделала мне больно. Она крепче обняла его за талию, прижимаясь лицом к его груди. — Я знаю, — прошептала она глухим от новых слёз голосом. — Знаю, что сделала. И я надеялась… Она подняла голову, чтобы её тёплые карие глаза встретились с его серебряными. — Я надеялась искупить это, проведя Рождество с тобой. В Мэноре. Улыбка расплылась по лицу Драко, когда он посмотрел на неё сверху вниз. Боль в груди всё ещё была там, тупая и пульсирующая, но её затмило тепло, быстро распускавшееся внутри. Мэнор. Она принимала приглашение — ради него. Это было больше, чем он когда-либо смел надеяться: такой огромный прыжок доверия, что у него перехватило дыхание. — Ты уверена? — мягко спросил он, почти не веря. Он убрал с её лба выбившийся локон. — Гермиона, я бы понял, правда, если бы ты не смогла. После всего, что там случилось… Она покачала головой; голос был твёрдым и непоколебимым, а свет в глазах зажигал его изнутри. — Да. Уверена. В глубине души я знала, что хочу снова встретиться с Нарциссой. Когда-нибудь пройти дальше того, что там произошло. Гермиона посмотрела на него, и улыбка на её лице заставила его магию согреть всё тело. — Думаю, это «когда-нибудь» — сейчас. Драко широко улыбнулся ей в ответ; улыбка казалась невозможно лёгкой после тяжестей, которые они только что сбросили вместе. Большие пальцы Гермионы, мягкие и тёплые, тут же нашли его щёки, нежно проводя по ямочкам у уголков рта. — Я люблю тебя, — прошептала она, слегка дрожа в его руках. — Я тоже люблю тебя, — ответил он. Слова прозвучали ровно и уверенно, как обещание. Он крепче прижал её к себе, позволяя своей магии укутать её мягким теплом. Он склонился к ней в привычном движении. Её мягкие и податливые губы встретили его так естественно, будто они снова ступили на давно знакомую тропу. Она ответила ему глубоким, уверенным поцелуем, и между ними сам собой возник тот ритм, который принадлежал только им. Её вкус — сладкий, знакомый, только её… Громкое театральное покашливание разбило момент. Драко прервал поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы метнуть взгляд поверх плеча Гермионы на трёх друзей, стоявших рядом. Она хихикала, уткнувшись лицом ему в грудь. Сдавленный смех через нос щекотал его сквозь футболку. — Ну, хвала Мерлину, — заявил Тео совершенно беззастенчиво. — А то я уже на мгновение подумал, что мама с папой по-настоящему ссорятся. Честно, я был готов закатить истерику. Джинни наконец сумела выровнять лицо после смеха, хотя глаза всё ещё искрились весельем. Тео потянул её к себе за талию, и она легко прижалась к его боку. — Так, — спросила она, глядя с одного на другого, — вы теперь помирились? — Да, — ответили оба. Голос Гермионы прозвучал мягко и чуть приглушенно у его груди, а голос Драко — низким рокотом твёрдого согласия. Он крепче обнял её, притягивая ещё ближе, и поцеловал в макушку. Тео подпрыгнул на месте, всё ещё держа Джинни в руках; ухмылка растянулась так широко, что стало видно слишком много зубов, а бедную девушку он едва не растряс от восторга. — Операция «Рождественский разврат» запускается?! Блейз протяжно вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Да, Тео. Запускается. — Блестяще! — воскликнул Тео, утаскивая Джинни ближе к арке. — Джин, ты берёшь на себя Пэнси и Луну — скажи им, что мэнор снова в программе. Блейз, ты со мной: сообщим Невиллу и Кормаку. Кто-то же должен проследить, чтобы Кормак узнал: павлины о-о-очень любят, когда на них бегут. — Тео, ты ходячая катастрофа! Даже не вздумай! — крикнула Джинни в ответ, смеясь, пока он наполовину тащил, наполовину выплясывал с ней из комнаты. Блейз, качая головой с многострадальной улыбкой, бросил на Драко через плечо тёплый взгляд. — Только постарайтесь больше ничего не поджечь, — протянул он, прежде чем исчезнуть следом за ними, оставив Драко и Гермиону в тишине. Гермиона отстранилась от груди Драко; её шоколадно-карамельные глаза снова встретили его серебристые, и прежняя улыбка дрогнула, сменившись выражением открытой искренности. — Мне правда очень жаль, Драко, — мягко сказала она, снова нежно проводя большими пальцами по его щекам, — что я тебя подвела. Драко поймал её руки, убрал их от своего лица и крепко сжал. — Чтобы оттолкнуть меня, понадобится куда больше, — сказал он, вкладывая в слова обещание, которое не собирался нарушать. — Поверь, от меня так просто не отделаешься. — Обещаешь? — прошептала Гермиона, вглядываясь в его глаза; в её взгляде всё ещё мерцала уязвимость. Драко поднёс её руки к губам и мягко поцеловал костяшки. — Обещаю. В уголках глаз Гермионы появились морщинки от расцветавшей на лице нежной улыбки. Она подалась ближе и снова нашла его губы своими. Его магия вновь согрела не только ладони — он чувствовал это тепло во всём теле, словно солнце снова засияло над тем деревом. Он будет использовать свой огонь, чтобы бороться за это дерево, выросшее из промёрзшей земли. Сейчас. Когда-нибудь. И после.