Крепость / Fortress

Родонит: главная сила родонита — в его способности мягко помогать отпускать старые болезненные воспоминания и обиды, которые могут удерживать вас в настоящем. Он даёт эмоциональную стойкость, чтобы встретиться с этими воспоминаниями из состояния сострадания и понимания, а не страха или злости.

24 декабря 1999 года       Для Гермионы этот сон пришёл не как воспоминание, а как возвращение домой. Он заполнил пустоту внутри неё — место, о существовании которого она даже не подозревала, — и встал на своё место с тихим, разрушительным щелчком ключа в давно забытом замке. Это был семейный поход. Для её восьмилетней версии лес Дин был ожившей страницей из сказки. Она всё ещё могла видеть пятнистый, неуверенный свет, просачивавшийся сквозь листву; всё ещё чувствовала влажный, землистый запах почвы. Она карабкалась на большой, покрытый мхом валун — воображаемый замок — когда нога соскользнула. Падение было пустяковым: короткий, резкий кувырок. Но ссадина на колене жгла и щипала. Джинсы порвались до кожи, из глаз хлынули горячие слёзы. Слезы жгли не столько от боли, сколько от той сугубо детской, клокочущей досады, когда что-то никак не получается. Она плакала, когда он появился. Казалось, он не вошёл на поляну, а возник из неё. Мальчик с волосами цвета пойманного лунного света, в странной тёмной одежде, совершенно чужеродной, в грязи и сырой земле. Он был похож на принца фей из её книг, и её магия — та тайная, гудящая вещь внутри неё — узнала его мгновенно. Она не просто поняла, что он такой же, как она. Она узнала в нём часть себя. Когда Драко исцелил её колено, потрясло её не само волшебство. Она знала о магии. Не с той академической точностью, какой обладала теперь, но с врождённой уверенностью ребёнка, который знает: он отличается от других. Она знала, что может заставить книгу соскочить с полки или завязать шнурки обидчика в узел, если очень сильно разозлится. Это был её секрет — волнующая и порой пугающая сила, которую она держала взаперти. Мир перевернуло не от того, что магия существовала. А от того, что она была и у него. Детская потребность скрепить их общий секрет заставила её наклониться и прижаться губами к его губам. “Напёрсток” — прямо как тот, что Венди дала Питеру Пэну в истории, которую она любила больше всех остальных. Но ощущение не было лёгкой россыпью волшебной пыльцы. Это был удар молнии, разряд тока, от которого магия в её венах запела и заискрилась ослепительным восторгом. Это было похоже на то, как в кромешно тёмной комнате вдруг щёлкает свет — и ты с облегчённым выдохом понимаешь, что чудовищ, которых так боялся, никогда и не было. Когда она отстранилась от первого мальчика, которого когда-либо поцеловала, то увидела, как кончики его ушей и высокие скулы заливает розовинкой. Он улыбнулся — маленькой, застенчивой улыбкой, от которой в уголках рта появились крошечные ямочки, — и она помнила, как с абсолютной уверенностью подумала: эти ямочки… лучше любой сказки. А потом появился высокий пугающий мужчина. Впервые она почувствовала не просто страх, а ледяное ощущение собственной ничтожности. Холодное, тянущее вниз чувство. Осознание, что для него она не больше, чем лесная грязь под её ботинками. По краям зрения расцвёл бледный свет, туман прокатился по сознанию, а затем… ничего. Пустое место там, где был красивый мальчик со смешным именем. Она помнила, как шла обратно к палатке, а в груди поднимался всхлип по причине, которую она не могла назвать. Помнила встревоженные лица родителей, их вопросы, и единственный честный ответ, который у неё был: она не знала, почему плачет. Позже она слышала, как мама тихо говорила отцу, что, когда они вернутся домой, нужно будет показать её врачу. Той ночью, свернувшись в спальнике, она пыталась починить маленький фонарик на батарейках — отчаянно нуждаясь в свете, чтобы снова потеряться в «Питере Пэне». Раздражение поднялось горячо и резко, и она ударила по крышке фонаря ладонью. С кончиков пальцев сорвался невозможный дождь синих и золотых искр. Стеклянная лампочка лопнула с оглушительным хлопком, оставив после себя запах молнии, ударившей в сырую землю, и родители вбежали внутрь в тревоге. Это был первый и последний раз, когда Гермиона ощущала свою магию живым, дышащим существом. После этого она притихла. Стала инструментом, которым Гермиона пользовалась. Она думала, что это контроль — естественный процесс взросления и правильного обращения с магией. Теперь мысли неслись, расставляя воспоминания о Драко в новом порядке. Каждая перепалка в Хогвартсе, резкий, почти физический шок от того, как её кулак встретился с его челюстью на третьем курсе… всё это сопровождалось тем же электрическим гулом, которого она тогда не понимала. Тем трепетом, которым, как ей казалось, ей не позволено наслаждаться, поэтому она держала его при себе. Даже если с каждым разом это шипение будто становилось слабее. Потом война сломала её, и это пушистое игристое чувство в крови исчезло совсем. Оно не появилось даже тогда, когда она снова увидела его той ночью на кухне. Она решила, что оно уступило место тому, что, как ей казалось, она знала о Драко: он не был Пожирателем смерти, но всё ещё не заслуживал доверия. Только теперь он не просто доказал, что ему можно доверять. Он доказал, что достоин любви. Потому что рядом с ним она чувствовала себя любимой. Он вернул ей шампанские пузырьки. Воспоминание прояснило всё. Их магия не просто откликалась друг на друга — она пыталась танцевать. Магия Драко помнила шаги, а её собственная забыла музыку. Она вспомнила, как увидела его в одиннадцать. Тот первый головокружительный всплеск игристых пузырьков в венах. Чувство, которое она тогда объяснила тем, что наконец попала в мир, которому принадлежала. Но дело было вовсе не в этом. Всё началось годами раньше. В том лесу. Драко. Это всё время был её Драко. Она отстранилась от его объятий, и её полные слёз глаза встретились с его взглядом. Он знал. Это читалось в той общей географии боли на его лице — он только что прошёл через то же самое воспоминание. — То чувство… в лесу, — прошептала она, и голос надломился на этих словах. — После того как он… после того, как ты ушёл… я почувствовала… Слово для той пустой детской скорби было призраком у неё на языке, утраченным за десятилетие забвения. — Холод. Это слово прозвучало низким рокотом в его груди, под щекой Гермионы, заставив её поднять взгляд. Он смотрел на неё сверху вниз, и его глаза пылали. Расплавленная ртуть. Серебряное пламя, казавшееся неотъемлемой частью его самого. — Это был первый раз, когда я помню, что почувствовал такой холод. — Драко… — выдохнула она. — Твои глаза… это снова происходит. Он отдёрнулся от её прикосновения, резко поднявшись с кровати. Он встал посреди комнаты, спиной к ней, и просто поднял руку. Из ванной комнаты прилетело ручное зеркало в серебряной оправе, опустившись точно в его раскрытую ладонь. К этой непринуждённой, мощной демонстрации его невербальной магии она уже начинала привыкать, но лёгкость, с которой он ею владел, явно нарастала. Она увидела, как напряглись его плечи, когда он держал зеркало — молчаливое признание того, что он пришёл к тому же выводу. Он долго, неподвижно смотрел в зеркало, прежде чем опустить его, движения были скованными. Когда он обернулся к ней, яркое сияние исчезло. Его монохромные глаза снова стали просто глазами. Холодное, прекрасное серебро, но широко распахнутое от зарождающегося потрясения, по мере того как он складывал кусочки воедино. — Моя магия не просто исцеляет… она откликается на нас. Наша магия… она знает друг друга. Просто мы сами не знали, — сказал он, смотря куда-то вдаль своими серыми глазами. Паника вцепилась в её грудь. — Что со мной не так, Драко? Она увидела, как потрясение в его глазах растворилось, сменившись чем-то яростным и защищающим. Прежде чем она успела сорваться в водоворот тревоги, он пересёк комнату двумя широкими шагами и притянул её к себе так, что её щека оказалась прижата к тёплой обнажённой коже его груди. Его руки обвились вокруг неё коконом тепла и силы. Жар от него ощущался мгновенно, живое пламя просачивалось сквозь её одежду прямо в сердце. Когда его ладони раскинулись по её спине, она почувствовала, как пузырьки шампанского под её кожей рванулись ему навстречу. — Тш-ш. Всё хорошо, — пробормотал он. — Мы разберёмся с этим. Вместе. Гермиона чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы взглянуть на него снизу вверх. — Но как мы… — Моя мать, — перебил он, и его объятия стали крепче. — Вчера она рассказала мне, что это… это пламя… оно случалось постоянно, когда я был мальчишкой, — он успокаивающе обвёл круг на её спине. — Это случилось снова, вчера, с ней. Просто от того, что я рассказал ей о тебе. Мои руки… они обожгли её. Не сильно, но… она отдёрнулась. Гермиона почувствовала, как расширились её глаза, но не отступила. Вместо этого она прижала ладонь к его груди, прямо туда, где ровно, гулко стучал жар его сердца. — Но меня оно не обжигает, — прошептала она, и осознание было хрупким, чудесным. — Оно… тёплое. Это как… — она подняла взгляд на него, и истина была абсолютной, неоспоримой. — Это ощущается как возвращение домой. Слова повисли в воздухе — одновременно клятва и вопрос. Монохромные глаза Драко впились в её взгляд. — Она сказала мне, что это прекратилось, — наконец произнёс он хриплым голосом, — когда мне было восемь. После случая в лесу Дин. Она сказала, я поджёг дерево… но я этого не помнил. Вместо воспоминания была просто… пустота. Совсем как у тебя… Он осёкся, и Гермиона увидела, как вина за поступки отца искажает его черты. Она сгладила её поцелуем в щёку. — Не надо, — сказала она мягко, но твёрдо. — Это сделал твой отец. С нами обоими. Ты тоже был жертвой, Драко. Она почувствовала, как он сделал прерывистый вдох. — В тот день… после того, как он привёл меня домой… это был первый раз, когда он заговорил со мной о моём «долге». О роде Малфоев, — его губы скривились от горечи воспоминания. — О том, что однажды я должен произвести достойного наследника, — он встретил её взгляд, в котором смешались смятение и боль. — Он сказал мне, что мы там были лишь потому, что он встречался со старым другом. Невысказанный вопрос повис между ними — мрачный и тревожный. Зачем Люциусу Малфою встречаться с другом в лесу, куда часто ходили маглы? — В ту ночь, — прошептала она, и воспоминание вспыхнуло резко, живо, — после того как я вернулась в нашу палатку… я пыталась читать, а фонарик не работал. Я так разозлилась… и он просто… взорвался дождём искр. Это был самый неконтролируемый выброс магии, который у меня когда-либо случался. Она села, отстраняясь, чтобы как следует посмотреть на него. — Тебе нужно поговорить с матерью, Драко. После недолгого размышления он наклонился, легонько коснувшись губами её лба. — Ты права, — пробормотал он. Он отстранился, и в его глазах снова мелькнул слабый отблеск того света, который она теперь узнавала. — Полагаю, так я и сделаю, — сказал он, проводя большими пальцами по её щекам, — пока ты будешь пропадать в библиотеке Мэнора… ближайшие пять-семь рабочих дней? Уголок её рта непроизвольно дрогнул. — Это очень эффективная стратегия, — парировала она. Улыбка Драко стала шире, углубив ямочки, которые она обожала и к которым ужасно хотела прикоснуться пальцами. — Знаю, любимая, — мягко сказал он. Затем его лицо стало серьёзным. — Вообще-то… раз уж речь зашла о библиотеке… мать некоторое время назад прислала мне книгу. После того как я поговорил с Колином о своём ядре. — Он провёл рукой по волосам, взъерошив мягкие светлые пряди. — Я думал, там будут ответы, но, честно говоря, она просто… выбила меня из колеи. До того, как Гермиона успела задать вопрос, он поднял руку и из ванной вылетел тяжёлый том в тёмной кожаной обложке и с мягким глухим стуком лёг ему в ладонь. «Обсидиановый кодекс: Расщепление души и порча ядра». Холодное предчувствие, острое и необъяснимое, свернулось у неё в животе, когда она прочитала название. Драко протянул ей книгу. — Может, тебе повезёт больше, — сказал он, скривив рот. — Только… осторожно. Чтение не из приятных. — Эта книга, — он кивнул на неё, когда Гермиона взяла том из его рук, — рассказывает об одной традиции. У некоторых древних родов. О… о снятии ядра, — он сглотнул, а лицо исказилось таким отвращением, что она почти могла представить, как сами слова превращаются в пепел у него на языке. — Они отрезали часть собственной магии и сохраняли её в фамильной реликвии. Чтобы род оставался чистым. Гермиону замутило. Сама мысль была мерзкой, осквернение всего, что она знала о магии. Тошнота поднялась к горлу. — Драко, — голос дрогнул, — тот разговор, который отец провёл с тобой… о твоём долге, о наследнике… как ты думаешь, он собирался сделать это с тобой? Она почувствовала, как он вздрогнул — будто ждал этого вопроса. — Не знаю. Я спрашивал у матери, но она оборвала разговор. Сказала, что это слишком тяжело. — Он замолчал, взгляд устремился куда-то вдаль. Затем его глаза расширились. — Кабинет, — выдохнул он. — У моего отца… у него есть Омут памяти. Он хранил там важные воспоминания, — его серебряные глаза встретились с её тёплыми, карими, и в них загорелась внезапная решимость. — Может быть, ответы там. Гермиона ободряюще поцеловала его. — Что ж, похоже, у нас есть план на сегодня. Драко посмотрел на неё взглядом, в котором смешались тревога и решимость — чувство, что отозвалось эхом в её собственной голове, в точности как уже бывало столько раз прежде. «О, блять».

***

             Библиотека Мэнора была местом завораживающей, пугающей тишины. Это была не просто комната с книгами, а настоящий храм знаний, чьи сводчатые потолки терялись во тьме. Воздух был густым от запаха старого пергамента, дорогой кожи и старинного, отполированного дерева. В любых других обстоятельствах Гермиона была бы на седьмом небе. Тишина библиотеки всегда казалась ей утешением. Сегодня же эта тишина ощущалась хищной, лишь усиливая значимость единственного тёмного тома, раскрытого перед ней. «Обсидиановый кодекс». Не помогало и то, что расставание с Драко сегодня утром было тяжелее обычного. Словно сам факт этого причинял боль. Её пальцы, скользившие по плотным, паучьим строкам, замерли на словах, которые Драко так и не смог толком объяснить.

«…в случаях глубокой психической травмы или продолжительного воздействия разъедающих чар волшебное ядро способно перейти в состояние защитного криостаза. Это не ослабление силы, а её сохранение. Ядро, в своей врождённой мудрости, окутывает себя метафизическим инеем, фактически замораживая собственное развитие, чтобы защититься от непоправимого повреждения…»

Она медленно выдохнула. Это было клиническое, холодное объяснение тому льду, что промёрз до самых костей Драко на долгие годы. Ответ на взрывное, огненное возвращение его истинной магии. Волна тоски накрыла Гермиону так сильно, что грудь заболела почти физически. Само его ядро воссоздавало себя заново. Но это не объясняло её состояние. Не объясняло отзывчивое шампанское покалывание в её собственных венах. Оттаивание было его, Драко. Но связь принадлежала им обоим. Заголовок следующей главы заставил тошноту свернуться в её желудке. Её пальцы перевернули тяжёлую, хрустящую страницу.

«Об извлечении и сохранении сущности ядра: продвинутая техника… доступная лишь семьям, обладающим необходимой силой… Точное иссечение жизненно важной магической нити из первичного ядра позволяет сохранить уникальную магическую сигнатуру кровной линии… Извлечённая таким образом сущность затем связывается с подготовленным сосудом…»

Иссечение. Слово было хирургическим, стерильным и совершенно отвратительным. Неужели Люциус и правда был на такое способен? — Погружаетесь в самые тёмные уголки семейной библиотеки, мисс Грейнджер? Она вздрогнула, голова резко поднялась. Снейп стоял у дальнего конца длинного стола для чтения тёмным силуэтом на фоне серых зимних окон. Знакомый укол защитной реакции поднялся внутри: въевшийся рефлекс ученицы, застигнутой профессором. — Я просто… кое-что изучала, — произнесла она, заставляя голос звучать твёрдо. — Для Драко. Северус выгнул бровь. — Для Драко? — его взгляд скользнул к заголовку главы. — Любопытный выбор текста. Эта книга не даёт никаких сведений о целительстве, мисс Грейнджер. В ней описываются лишь тёмные патологии и ритуалы. — Это не о целительстве, не совсем, — пояснила она, осторожно избегая раскрывать слишком многое. — Мы пытались понять, что произошло с его магическим ядром. Оно изменилось… с тех пор как ему стало лучше. — Его ядро перенастраивает себя? — бесцветно спросил Снейп. — Редкое явление, но не беспрецедентное. Однако это всё ещё не объясняет вашего интереса именно к этому тому. Он склонил голову, его голос понизился до тихого шипения: — Так что я спрошу вновь, мисс Грейнджер. Для чего вы это читаете? Она выдержала его взгляд, отказываясь поддаваться страху, но понимала: Снейп был одним из немногих, у кого она могла спросить. — Простите, профессор, но… насколько хорошо вы на самом деле его знали? Люциуса, я имею в виду. В его глазах мелькнуло понимание, и он отступил. — Достаточно хорошо, — протянул он. — Мы с Люциусом были союзниками. Однако с Нарциссой меня связывала дружба. Именно её просьба, а не его, сделала меня крёстным отцом Драко. Это различие значило всё. Его ответу она могла доверять. — Профессор… — начала она, не отрывая взгляда от ужасающего текста, описывающего снятие магических ядер. — Люциус Малфой был из тех людей, кто мог бы… сделать такое? С собственным сыном? Он наклонился над кодексом, пробегая глазами слова, которые явно уже читал прежде. Его губа скривилась. — Нет. — Люциус был разным, — продолжил он. — Высокомерным. Предубеждённым. Фанатиком. Но это, — он пренебрежительно указал на кодекс, — иное извращение. Акт самоувечья, продиктованный страхом, что собственная линия слишком слаба, чтобы выжить. Люциус Малфой, при всех его недостатках, ни разу не считал род Малфоев слабым. Его гордость была абсолютной. Облегчение, быстрое и сильное, прокатилось по ней, приглушая самый острый страх. — Но… в книге говорится о старых семьях, — надавила она, цепляясь мыслью за следующий логичный вопрос. — Кто-нибудь в его роду… когда-нибудь проводил такие ритуалы? — Уже несколько поколений нет, — фыркнул Снейп. — Даже Абраксас, дед Драко. Это считается… архаичным. Непристойным, — его черты потемнели. — Однако… сам принцип отсечения собственной сущности ради силы… этим, как вам прекрасно известно, Тёмный Лорд был в определённой степени очарован. Дрожь пробежала у неё по позвоночнику. С очарованностью Волдеморта она была знакома слишком хорошо. — Ходили слухи, — продолжил Снейп, — что он исследовал её разрушительный потенциал. Как не просто содрать с души покровы, но и призвать чужую магию себе на службу. Он искал добровольцев для своих опытов, но, полагаю, его убили прежде, чем он успел хоть что-то попробовать. — Но… кто? — выдохнула она. — Кто был бы способен на такую слепую преданность? Тонкая, безрадостная улыбка коснулась губ Снейпа. — Вас, кажется, до сих пор называют самой блестящей ведьмой своего поколения, мисс Грейнджер. Подумайте. Вспомните его ближний круг. Сделайте вывод о той единственной, чья верность не была простой преданностью, а фанатичным, безумным обожанием. — Он подался вперёд, его тёмные глаза впились в её взгляд. — О единственной служительнице, для которой это было бы величайшей честью… отдать саму свою сущность на растерзание во имя его дела. Высокий, ядовитый смех эхом отозвался в закоулках её памяти. Не успев осознать движение, она прижала правую руку к левому предплечью. Отчаянный, инстинктивный жест, чтобы скрыть шрам-оскорбление, выжженный на коже. Глаза Снейпа проследили это движение. — Я полагаю… именно воспоминания о Беллатрисе вы так стремились запереть, — произнёс он ровно. — Одна из причин, по которой вы заявились ко мне домой, кипя от гнева. Кровь отхлынула от её лица, сменившись горячим, стыдливым румянцем. — Вы были в моей голове, — прошипела она. — Вчера… вы читали мои мысли. Он издал долгий, измученный вздох. — Мне не удалось, мисс Грейнджер. Особенно когда ваш разум практически вопит о моём крестнике. Это была не столько легилименция, сколько настойчивый, назойливый звон в моих ушах. Гнев испарился, сменившись волной чистого, жгучего смущения. Все её сокровенные, восторженные мысли о Драко — он их слышал? Что-то похожее на мрачное веселье мелькнуло в его глазах. — При этом, должен признать, я видел то чудовище, которое вы возвели. Построить нечто настолько огромное, настолько… замысловатое… это, признаю, весьма впечатляющий образец окклюменции. — Замок не защищает мои мысли, профессор, — поправила она, и голос прозвучал напряжённо. — Замок — это клетка, которую я построила для изначального метода. Его взгляд заострился. — Клетка? Для чего? Она вдохнула так, как вдыхала, когда не знала, какой ответ получит. — Я не доверяла ничему, что могло бы не выполнить задачу как следует. И никому… поэтому создала саму себя. — При всём уважении к вашему большому мозгу, который, возможно, процветает на загадках, мисс Грейнджер, — прошипел он, — я стар, и я устал. Поэтому ещё раз… ближе к делу. — Я создала защитника, — сообщила она, и факты прозвучали клинически и холодно. — Окклюментного стража по собственному образу. Дала ему доступ к своим воспоминаниям, своему голосу… и собственною волю. Я думала: если это буду я, ему можно будет доверять. Я смогу сделать себя, только сильнее. Непроницаемой. Она отвела взгляд, проваливаясь в воспоминание об обсидиановых глазах и шипении в ушах. — Но я ошиблась. Оно… оно не осталось таким. Исказилось. Стало… заражённым. Снейп покачал головой; лицо его вдруг болезненно побледнело, так, что у неё сердце забилось быстрее. — Нет. Это невозможно. — Но это произошло! — настаивала она. — Оно стало ненавистным. Мерзким. — Вы путаете искусство защиты с искусством творения! — оборвал он её, и в голосе плохо скрывалась паника. — Окклюменция — это щит. Она может создать отзвук вашей воли, но не жизнь. Не может даровать истинное, независимое сознание. Его клиническая уверенность легла осколком льда ей на живот. Потому что если он был прав… — Тогда… если это была не я… что это было? Его лицо осталось бесстрастным, но в тёмных глазах застыла мрачная, леденящая уверенность, когда взгляд снова опустился к кодексу на столе. Он задал ей тот самый вопрос, который она когда-то давно задавала себе сама. — Не что, мисс Грейнджер. Кто? Громкий глухой удар разорвал тишину — книга упала на пол. Она резко вздрогнула, сердце заколотилось. Снейп не шелохнулся. — Мисс Грейнджер? — спросил он, и между бровей залегла складка. — Что с вами? Она не могла ответить. Обжигающий жар расцвёл по коже, начавшись у самой макушки и потянувшись вниз по позвоночнику. По изуродованному шрамами предплечью вспыхнул настойчивый, сводящий с ума зуд. Она отпрянула назад. Стул резко заскрежетал по полу. Ей нужно было выбраться. Не обращая внимания на резкое снейповское: «Мисс Грейнджер!», она развернулась и бросилась прочь. Она бежала по коридору почти вслепую, мысли кружились тошнотворным вихрем. Она врезалась в чьё-то застывшее тело. Прохладные, уверенные руки схватили её за плечи. — Гермиона? Что такое? Что случилось? Она подняла взгляд и встретилась с встревоженными бледно-голубыми глазами Нарциссы Малфой. Прежде чем Гермиона успела заговорить, дверь библиотеки распахнулась. На пороге появился Снейп, лицо его было маской мрачной решимости. — Мисс Грейнджер, наш разговор ещё не… — Северус. Нарцисса не повысила голос. Она просто произнесла его имя с тихой, стальной властью, и этого хватило, чтобы он застыл на месте. Она едва заметно сместилась, становясь между Гермионой и Снейпом. — На этом пока всё. Что бы вы ни обсуждали, это может подождать. Безмолвная борьба воли пронеслась между ними. Наконец Снейп коротко кивнул и стремительно вернулся в библиотеку. В тот миг, когда дверь закрылась, вся жёсткость покинула осанку Нарциссы. Её хватка смягчилась. — Пойдём, дорогая, — пробормотала она, встречая взгляд Гермионы своими бледно-голубыми глазами. — Я надеялась, что мы сможем найти минутку для тихой беседы. Мои покои совсем рядом. Гермиона позволила Нарциссе увести себя. Ей всё ещё было жарко, кожа зудела, мысли метались, а последний вопрос Снейпа отдавался в голове погребальным звоном. Кто был у неё в голове? У самого края слуха прошелестело едва слышное шипение. Она сказала себе, что это всего лишь воспоминание.

***

      Покинуть Гермиону тем утром оказалось почти физической болью, тревожным ощущением, будто его отвязали от чего-то жизненно важного, хотя они всё ещё находились в одном доме. Драко стоял посреди отцовского кабинета, а вопросы безжалостно вращались в голове, пока он держал фотографию, на которой отец смотрел на него новорождённого. Глазами, полными любви.        Почему он стёр память им обоим? Почему именно в тот день яд чистоты крови начал по капле просачиваться в его жизнь? Он поставил фотографию в рамке обратно и оглядел кабинет, пытаясь понять, где могли быть спрятаны флаконы с воспоминаниями. Книжные полки он отбросил сразу — слишком на виду. Потом посмотрел на отцовский стол и просто понял: они там. Отец хранил бы секреты запертыми и скрытыми от глаз. Драко провёл рукой по внушительному красному дереву. Открывал ящики со старыми министерскими записками и запасными перьями, пока не добрался до нижнего ящика справа. И обнаружил, что тот заперт. Не замочной скважиной, а неглубоким, знакомым углублением в тёмном дереве: гербом перстня-печатки Малфоев. Сделав глубокий вдох, он вдавил лицевую сторону своего кольца в ожидавшую его выемку. Низкий гул прошёл сквозь дерево, мягкий серебристый свет очертил края ящика, и в кабинете эхом разнёсся тихий щелчок. Внутри, на тёмно-зелёном бархате, лежал ряд тонких стеклянных флаконов. И два письма. Одно, адресованное его отцу, выглядело хрупким от времени. Другое… было адресовано ему рукой отца. Вспомнив письмо, которое отец уже оставил ему — то самое, с прощальными словами, которые Драко так долго жаждал услышать, — он открыл его. Руки дрожали, пока он гадал, что ещё отец мог сказать ему. Мой сын, Если ты читаешь это, значит, теперь ты лорд Малфой, и я знаю, что ты пришёл за ответами. Воспоминания в этом ящике дадут некоторые из них, но даже мне не удалось получить все ответы, которые ты ищешь, несмотря на годы попыток. Я не виню тебя за то, что ты считал меня жестоким человеком; я и сам был бы склонен с этим согласиться. Однако я надеюсь, что найденное здесь покажет тебе: я всегда хотел лишь защитить тебя. Один друг много лет назад рассказал мне, как и когда придёт мой конец, и я надеялся успеть дать тебе все ответы до того момента, но, похоже, время у меня вышло. Ты обладаешь силой, от которой я, как твой отец, пытался тебя уберечь, потому что боялся потерять тебя. Я сделал всё, что мог, чтобы защитить тебя, одновременно скрывая правду от твоей матери на случай, если кто-то придёт с расспросами. Моя любовь к тебе причинила вред; теперь я вижу это ясно. Ты, без сомнения, был величайшим даром моей жизни, Драко. Продолжай сиять ярко. Если тебе понадобится помощь, полагаю, ключ может быть в ночном небе. Я люблю тебя. Папа Сдавленный всхлип застрял у Драко в горле. Он провёл рукой по глазам, шмыгая носом, смахивая жгучие слёзы. Защитить его? От чего? Ключ – в ночном небе. Мерлин, ну надо же быть таким загадочным, Люциус. Он шмыгнул носом, смахивая годы, и аккуратно сложил пергамент. Он сделал глубокий вдох, прежде чем повернуться и открыть второе письмо — то, что было адресовано его отцу. Люциус, мой дорогой друг. Боюсь, моё время на исходе. Тиберий знает о нашей переписке, и его недовольство растёт с каждым днём. Он запретил мне продолжать расследование, но я не могу остановить то, что мне показывает дар предвидения. Видения о твоём милом Драко не отступают. Как ты и просил, я делала всё возможное, чтобы уберечь своего Теодора, очистить его разум от происшествий. Знаю, что Лукреция и Мелания поступали так же. Но теперь Тиберий взялся за память Теодора лично, и методы его не отличаются мягкостью. Я должна попросить тебя об этом, Люциус. Обещай мне, что вы с Нарциссой присмотрите за моим мальчиком, когда меня не станет. Я искала специалиста по пророчествам в Белфасте, но она не смогла дать никаких ответов. Мне так жаль, мой друг. Вы с Нарциссой единственная настоящая семья, что у меня есть. Моя последняя надежда — что наши сыновья вырастут такими же братьями, какими они являются сегодня. Со всей моей любовью, Эбони Письмо дрожало в его руке. Раскаленная ярость захлестнула его. Настолько сильная, что пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не подпалить пергамент. Тиберий. Он подумал о Тео — о каждом его испуганном вздрагивании, о каждом кошмаре, о том затравленном взгляде, что временами затмевал его радость. «Его методы не отличаются мягкостью». Прелестный эвфемизм для насилия, подумал он. «Я делала всё возможное, чтобы уберечь своего Теодора, очистить его разум от происшествий. Знаю, что Лукреция и Мелания поступали так же». Не только они с Гермионой подвергались Обливиэйту. Тео, Блейз, Пэнси… все они были осквернены, их воспоминания выдраны прямо из их голов. Сколько это длилось? Как часто? Почему мать Тео обращалась к специалисту по пророчествам? Тихий щелчок двери кабинета заставил его вздрогнуть. Он затолкал письма обратно в ящик и резко задвинул его, вытирая влажные щёки в тот самый момент, когда в комнату вошёл Северус. — Если вы ищете хороший огденский виски вашего отца… боюсь, вы опоздали на несколько лет. Драко издал смешок, пока Северус садился напротив стола. — Я считал это выходным пособием, — продолжил крёстный, с тенью усмешки на тонких губах, — за немалый эмоциональный урон от исполнения обязанностей вашего крёстного. У Драко вырвался сдавленный смех. — Что ж, тогда вам стоит таскать вино у моей матери. Северус усмехнулся, но затем его тёмные глаза сузились. — Что не так? Драко прикидывал, сколько он может рассказать Северусу и стоит ли вообще спрашивать. — Дядя Сев, — начал он, — ты… помнишь какие-нибудь случаи? Когда я был маленьким? С моей магией? — Странный вопрос, — протянул Северус. — Чем обязан этому внезапному интересу к истерикам твоего детства? — Мать кое-что упомянула. — Случаев было… немало, — сказал Северус. — Помню один особенно утомительный день. Тебе было, кажется, три года, и я отказал тебе во второй порции пирога с патокой. Ты устроил неистовую истерику, которая завершилась тем, что клок моих волос самопроизвольно воспламенился. Удивлённый смешок вырвался у Драко. — Твоя мать находила это бесконечно забавным, — сухо закончил Северус. — Я же находил в этом веский повод заняться разработкой огнестойких зелий для волос. — Понятно, — улыбка Драко погасла. — Почему ты спрашиваешь? — надавил Северус. Драко замешкался. — Моя магия, — наконец сказал он. — Она изменилась. Ощущается… сильнее. Я могу поджигать вещи. Простыни, например. Выражение лица Северуса оставалось непроницаемым. — Мне об этом сообщили. Именно это и пыталась выяснить мисс Грейнджер. Ладони Драко обожгло жаром. — Её зовут Гермиона.. — Ты знал, что твоя девушка — практикующий окклюмент? Драко поёжился. Воспоминание о её холодных, полных ненависти глазах, о не её собственных словах «ты хуже своего отца» и «монстр» — до сих пор казалось свежим ушибом. — Да, но она использует это только когда необходимо.. — Я не говорю о её самоконтроле, — перебил Северус. — Я говорю о том непристойном, тёмном замке, который она возвела. Это не простая окклюменция. Это тюрьма. Драко вскочил на ноги. — Ты был в её голове?! — прошипел он, сжимая кулаки, воздух вокруг него замерцал от жара. — Да как ты посмел! — Возьми себя в руки, Драко, — протянул Северус, скучающе выгнув бровь, пока руки Драко начали дымиться. — Как я пытался объяснить мисс Грейнджер прежде, чем она сбежала, требуется очень мало мастерства в легилименции, чтобы услышать мысли того, кто, по сути, эти мысли выкрикивает, — усмешка пробилась на лице Северуса, хотя, по мнению Драко, могла бы быть и сдержаннее. — Её мысли о тебе… как бы сказать… весьма впечатляющей громкости. Жар хлынул в лицо Драко, добрался до самых кончиков ушей, но он не обратил на это внимания. — Что значит «сбежала»? — потребовал он. — Что ты сделал? — Он уже двигался к двери, и единственной его мыслью было добраться до неё… — Сядь. На место. Драко обернулся, сверкая глазами, дверная ручка в его руке начала наливаться вишнёво-красным. — Сколь бы увлекательно ни было наблюдать, как ты пытаешься расплавить родовое гнездо, я бы посоветовал тебе успокоиться, — сказал Северус, и в его протяжном голосе появилась почти умоляющая нотка. — И позволить мне объяснить, чем именно вызвано моё беспокойство. Боевой настрой покинул Драко, сменившись холодным ужасом. Он опустился обратно в кресло, а Северус подался вперёд, опираясь на локти. — Скажи мне, — произнёс он. — Что она тебе рассказала? Драко вздохнул, ненавидя воспоминания, которые поднимал этот разговор. — Она рассказала мне… что создала защитника. Версию самой себя. Но та искривилась. Стала испорченной. — Нет, — сказал Северус. — Это то, во что она верит. Окклюменция — искусство защиты, Драко, а не создания. Зеркало может показать тебе отражение, но не может выйти из рамы и начать мыслить самостоятельно. — Но оно вышло, — настойчиво произнёс Драко. — Оно действовало против неё. Пыталось причинить ей вред. Причинить вред нам. — Именно, — Северус подался вперёд. — Что подводит нас к единственному логичному выводу. Сердце Драко колотилось, его терпение находиться вдали от Гермионы прямо сейчас истончалось. — К какому выводу? — процедил он сквозь сжатые зубы. — Что она была наивна. Сущность, которую она заточила в клетку, никогда не была частью её самой, — тёмные глаза Снейпа удерживали его взгляд. — Это было нечто совершенно иное. Паразит. Драко обрушил ладони на стол. Угли в камине за спиной Снейпа вспыхнули, взметнувшись столбом серебристого пламени. Свободные листы пергамента взвились в воздух, их края обуглились до чёрного пепла. — Она не наивна! Тогда что это было?! — взревел он, голос срывался от ярости и страха перед самим намёком. — Если это была не она, то что, чёрт возьми, высасывает жизнь из моей девушки?! Рука Северуса дёрнулась к палочке. Это зрелище было словно ведро ледяной воды на пламя в венах Драко. Впервые он увидел это в глазах крёстного: неподдельный, неприкрытый страх. Серебряное пламя угасло. Воздух остыл. Драко опустился обратно в кресло, ярость улетучилась, оставив после себя лишь чувство вины. — Прости. Страх в глазах Северуса исчез, сменившись привычной непроницаемой маской. — Ты спрашиваешь «что» это было. Это неверный вопрос. Как я пытался объяснить… Гермионе, уместный вопрос не «что». А «кто». Кровь Драко застыла. — Ты думаешь, она кем-то… одержима? — прошептал он, к горлу подступила тошнота. — Тут два варианта, — сказал Северус. — Либо это, либо особо коварное проклятие Империус. Тёмный Лорд мог искривить его, создать галлюцинации, играть на страхах жертвы, пока её собственный разум не обратился бы против неё самой. Драко вздрогнул. Ему больше не нужно было постоянно носить с собой прописанные Колином зелья. Но тошнота, скручивавшаяся в животе, заставила его молча призвать одно из своей комнаты. Он откупорил успокоительное зелье, влетевшее в его руку, и залпом осушил его. Вкус цветков бузины вернул его на землю. — А другой вариант? — хрипло спросил он. Северус осторожно наблюдал за ним. — Что существует сущность, которая не пытается её контролировать, а пытается её поглотить. Драко подумал, что, возможно, здесь оправдана уже двойная доза успокоительного зелья. — Поглотить её? — Теоретически возможно, что инородная магическая сигнатура — фрагмент ядра — может быть имплантирована в носителя не для сохранения, а для пропитания. Такой фрагмент пребывал бы в спячке, постепенно высасывая энергию. И если носитель испытал бы внезапный всплеск великой силы… фрагмент мог бы попытаться поглотить её, усилиться, питаясь самим ядром, которое он заразил. Образ был отвратителен — настолько глубокое осквернение, что желудок Драко снова скрутило. Коварный паразит, прячущийся в тепле магии Гермионы, выжидающий момента, чтобы поглотить её. — Но у неё это под контролем, — произнёс Драко умоляюще. — В том замке. Если оно больше не может питаться… разве оно не умрёт от голода? — Теоретически, да, — признал Северус, — но скорее всего мы имеем дело с магией одновременно древней и извращённой. Мне нужно продолжить исследования. — Я расскажу об этом Гермионе, — сказал Драко, его решение было принято. — Ты не сделаешь ничего подобного. Драко свёл брови в недоумении, а Северус устало вздохнул. — Боюсь, я мог… расстроить Гермиону. В противовес распространённому мнению, я не получаю удовольствия, доводя юных девушек до паники. Драко произнёс с каменным лицом: — Так это теперь скорее хобби, а не профессия? Северус бросил на него уничижительный взгляд, способный заставить молоко свернуться. — Не говори ей об этом, Драко. Не будет никакой пользы в том, чтобы обременять её пугающими теориями, пока у нас нет ответов. Мы соберёмся снова после Нового года. Драко кивнул в знак согласия, он не хотел, чтобы Гермиона тревожилась без крайней необходимости. Хотя позже он собирался вернуться, чтобы просмотреть воспоминания, оставленные отцом. Письма обещали ответ, который, он знал, был ему нужен. Который был нужен им обоим. Ему нужно было узнать о связи между его магией и магией Гермионы… Дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в комнату влетел Тео — воплощение праздничного веселья, совершенно не вписывающееся в атмосферу комнаты. — Драко! Дядя Сев! — пропел Тео, широко улыбаясь. — Простите, что прерываю то, что выглядит как очень серьёзное и очень занудное совещание, но пора собираться. Моя прекрасная Джинни сообщила мне, что мы скоро отправляемся в Нору! Драко подавил смех, а Северус на долгое мгновение закрыл глаза, потирая переносицу, словно пытаясь отогнать особенно упорную мигрень. — Теодор, — произнёс он, даже не поднимая взгляда. — Твоё чувство момента, как всегда, безупречно в своей полнейшей бестактности. Тео даже не заметил замечания. Он выпятил грудь и сиял так, будто его только что наградили орденом Мерлина. — А ваша наблюдательность, дядя Сев, как всегда безупречна! — радостно объявил он, хлопнув Северуса ладонью по плечу. — Зов моей огненной королевы не ждёт никого. Даже вас двоих и ваше… очень серьёзное и очень скучное совещание. Драко сдержал смешок, услышав, как Северус пробормотал что-то о том, что слишком стар для этой чепухи, прежде чем Тео повернул к нему сияющую улыбку. — Ну что ж! Шевелись, красавчик! Твои волосы уже на час просрочили обязательный сеанс прихорашивания. Драко зыркнул на Тео, наконец поднимаясь с кресла. — Я не прихорашиваюсь. Северус усмехнулся; мигрень, кажется, пока отступила. — Он прав, Теодор, — протянул он. — Структурная целостность причёски Малфоя — вопрос серьёзной международной важности. Простым «прихорашиванием» тут не обойтись. Тео, восприняв это как сигнал, подпрыгивающей походкой направился к двери. — Вот именно! Пошли! Моя королева ждёт! — Он остановился в дверях и выжидающе оглянулся. Драко многострадально вздохнул и двинулся следом за братом, качая головой. Дойдя до порога, он оглянулся через плечо на крёстного и не смог удержаться: — Возможно, тебе стоит снова заняться огнестойкими зельями, дядя Сев. Драко вышел из кабинета вслед за Тео и постарался не рассмеяться, когда услышал, как Северус крикнул ему вслед: — Рози не единственная, кто может отвесить тебе подзатыльник!

***

      Гермиона сидела за изящным туалетным столиком в комнате Нарциссы, в убежище мягких кремовых тонов и аромата розовой воды. Нарцисса не торопила её с расспросами. Вместо этого она взяла тяжёлую щётку с серебряной спинкой и принялась расчёсывать спутанные локоны Гермионы длинными, успокаивающими движениями. Повторяющееся движение действовало как бальзам. Тревожное гудение в её голове стихло. — Чувствуешь себя немного лучше, дорогая? — бледно-голубые глаза Нарциссы встретились с её взглядом в зеркале. — Да, — выговорила она. — Спасибо. — Она наблюдала, как изящные пальцы Нарциссы закрепляют последний локон, убирая его от лица. — Вам правда не нужно было этого делать. — Это совсем не утруждает меня, — улыбка смягчила аристократичные черты Нарциссы. — Несмотря на других моих прекрасных, неугомонных детей, у меня никогда не было собственной дочери, чтобы делать с ней такое. — Усмешка, так похожая на улыбку Драко, коснулась её губ. — И хотя волосы Драко очень красивы, он ужасно щепетилен насчёт того, чтобы кто-то их трогал. Гермиона рассмеялась. — Он ведёт себя так, будто это национальное достояние. Усмешка Нарциссы расширилась в улыбку, голубые глаза заблестели от общего веселья. — Боюсь, это у него от отца. Её руки продолжали работу, искусно закрепляя последний локон, прежде чем убрать коробочку с заколками с тихим щелчком. Получилось красиво. Мягкие волны, похожие на те, что когда-то делала ей Пэнси; теперь Гермиона знала, что тот навык, должно быть, передался Пэнси от приёмной матери. Часть волос была убрана от лица так, чтобы подчеркнуть его черты, и от этого Гермиона почувствовала себя красивой. Гермиона на мгновение залюбовалась своим отражением, пока Нарцисса поднимала палочку, чтобы начать накладывать простые чары красоты вместо тяжёлого макияжа. Та лёгкость, с которой она ощущала себя в разговоре с матриархом семьи Малфой, придала ей смелости озвучить вопрос. — Нарцисса… почему у вас не было больше детей? Руки Нарциссы, потянувшиеся за маленькой баночкой тонирующего бальзама для губ, замерли в воздухе. Её пальцы, такие изящные и уверенные мгновение назад, теперь зависли в тихом пространстве между ними. В зеркале Гермиона увидела, как лёгкое, непринуждённое веселье исчезло с лица Нарциссы. Его сменил не гнев, а нечто гораздо более сложное — тень давней, глубоко затаённой скорби, на миг затуманившая её бледно-голубые глаза. Ты перешла черту. Мысль пришла мгновенно и резко. Ты влезла не туда. Задела что-то больное. Внезапная перемена была почти осязаемой, и горячий, знакомый прилив сожаления пополз по шее Гермионы. — О, простите, мне так жаль, это было слишком личным, мне не следовало спрашивать, пожалуйста, забудьте, что я… Прохладная, спокойная рука легла на её плечо. Прикосновение оказалось неожиданно уверенным, мгновенно заглушив её взволнованные извинения. — Всё хорошо, дорогая, — пробормотала Нарцисса. — Это справедливый вопрос. Паника Гермионы отступила под спокойным заверением Нарциссы, чьи бледно-голубые глаза в зеркале стали отстранёнными, а голос — мягким и задумчивым. — Мы очень хотели ещё детей. Очень. После рождения Драко… у нас должна была быть дочь. У Гермионы перехватило дыхание. — Дочь? — Да. Я была… чуть больше, чем на середине срока. — Её пальцы крепче сжали плечо Гермионы. — Но… она не выжила. Мы потеряли её. При этой мысли глаза Гермионы защипало от слёз. Она не могла представить себе боль от потери ребёнка, даже не встретившего этот мир. — Ох, Нарцисса… мне так жаль. Нарцисса слегка кивнула, ещё раз сжав её плечи, и продолжила. — Я… я не могла заставить себя вернуться в детскую после этого, — бледно-голубые глаза Нарциссы теперь тоже блестели. — Я не могла выносить вида колыбели, которую мы выбрали, тех маленьких вещиц, что мы собрали. Её бледно-голубой взгляд снова встретился с тёплым карим взглядом Гермионы в зеркале. — Это сделал Люциус. Он зашёл туда один, ночью, когда думал, что я сплю, и сам всё убрал. Каждую крошечную распашонку, каждое одеяльце. Гермиона, впервые в жизни, почувствовала, как сочувствие к Люциусу Малфою встало комом у неё в горле. Она попыталась проглотить это чувство, но не смогла, пока Нарцисса продолжала говорить. — Потом он пришёл ко мне и сказал, что больше никогда не позволит мне пережить такую потерю. Сказал, что иметь одного безупречного сына — это уже благословение. Гермиона накрыла своей рукой руку Нарциссы на своём плече, продолжая слушать. — После этого он стал другим с Драко. Он держал его чуть крепче, будто тот был сделан из самого хрупкого, драгоценного стекла. — Нарцисса сделала прерывистый вдох, и одна слеза наконец скатилась по её щеке, и она не торопилась её стирать. — Он был гордым, часто несносным человеком, Гермиона. Но он любил свою семью. Яростно. Рука Гермионы, всё ещё лежавшая на руке Нарциссы, мягко сжалась в понимающем жесте. Она понимала, что, возможно, никогда не поймёт других мотивов Люциуса Малфоя в жизни. Но ей не нужно было знать их, чтобы понять: он скорбел по утраченному ребёнку, как скорбел бы любой другой. Затем она подумала о Драко, таком яростно заботливом теперь, и представила его маленьким мальчиком, чей мир был тихо перевёрнут горем, которое он был слишком юн, чтобы полностью понять. — Был… был ли Драко достаточно взрослым, чтобы понять? Грустная, ностальгическая улыбка коснулась черт Нарциссы. — Ему было пять. Он разговаривал с моим животом, рассказывал маленькой сестрёнке истории про свою игрушечную метлу. — Её лицо слегка дрогнуло. — Он… очень расстроился, когда мы сказали ему, что малышки больше нет. Ком подступил к горлу Гермионы. — Ч-что вы ему рассказали? — Люциус рассказал ему, — её голос смягчился, — что его сестрёнка теперь живёт среди звёзд, где она может наблюдать за ним. И что она всегда будет очень гордиться своим старшим братом. Слеза скатилась из глаз Гермионы, затем другая. Представить Люциуса Малфоя — человека, которого она знала лишь жестоким и предубеждённым, — утешающим своего маленького сына такой нежной историей, был сложно. Это лишь добавляло веса той скорби, которую, как она помнила, нёс в себе Драко. — Эт-то чудесно, Нарцисса. Нарцисса осторожно промокнула щёки Гермионы шёлковым платком. — Хватит слёз, дорогая, — пробормотала она, и стойкая улыбка вернулась на её лицо. — В конце концов, — она махнула рукой в сторону отдалённых звуков хаоса, — теперь у меня так много детей. Гермиона всхлипнула, подумав о театральности Тео, тихой преданности Блейза и яростной нежности Пэнси. Обо всех, кого оберегала и взращивала женщина перед ней, как родного сына. — Им повезло, что у них есть вы. Улыбка Нарциссы была тихим, печальным согласием. Она отложила платок и снова взяла баночку с тонирующим бальзамом, нанося немного на нижнюю губу Гермионы. — А что насчёт твоих родителей, дорогая? — спросила Нарцисса мягким тоном. — Увидишься с ними на Йоль? Горло Гермионы сжалось. Безобидный, добрый вопрос отозвался болью. Она смотрела на своё отражение, на ту заботу, с которой Нарцисса уложила её волосы, и почувствовала, как в груди раскрывается рана. — Нет. Я… я не увижусь с ними. Руки Нарциссы в моменте замерли. — Они… они умерли, — продолжила Гермиона, не отрывая взгляда от зеркала, не в силах посмотреть в наблюдавшие за ней бледно-голубые глаза. — В прошлом году. После войны. — Она сделала прерывистый вдох, рана в груди заныла мучительно, на глаза навернулись слёзы. — Ч-чтобы защитить их… я изменила их память. Отправила их в Австралию, чтобы они были в б-безопасности. Её голос сорвался на последнем слове, и рана, которую она держала скрытой, вдруг показалась зияющей пустотой. Делиться этим с Нарциссой было освобождающим, но самым болезненным образом. Её захлестнули рыдания. — Я п-поехала искать их, когда всё закончилось. Чтобы вернуть их. Н-но… я опоздала. Произошло ограбление, маглы… всё пошло не т-так. Серебряная щётка со звоном упала на туалетный столик. — Ох, милая девочка, — выдохнула Нарцисса. Она опустилась на колени на пушистый ковёр и обняла Гермиону за талию, притягивая её в крепкое, надёжное объятие. — Ох, ты храбрая, умная девочка. Эти слова разрушили последние остатки самообладания Гермионы. Она оказалась лицом, прижатым к мягкому, пахнущему розами шёлку на плече Нарциссы, её руки обхватили шею старшей волшебницы, и наконец она позволила себе по-настоящему горевать. — Сделать то, что ты сделала для них? — продолжала Нарцисса, мягко покачивая её. — Принести такую жертву? Любовь такой глубины немногие способны понять. Гермиона зарыдала ещё сильнее, прижавшись к плечу Нарциссы. — Я п-просто… я всегда задавалась вопросом… поступила ли я правильно, — выдавила она сквозь слёзы. Нарцисса отстранилась, обхватив ладонями щёки Гермионы. — Гермиона, послушай меня, — произнесла она голосом, полным непоколебимой уверенности. — Это было абсолютно, без малейшей тени сомнения, правильным решением. Гермиона посмотрела на Нарциссу — женщину, новой встречи с которой она ещё вчера боялась, — и увидела в её взгляде лишь искренность. Впервые она по-настоящему поверила этим словам. Молли, Артур, Гарри и даже Рон пытались убедить её в этом… но только сейчас она действительно поверила. — Я своими глазами видела, что Тёмный Лорд делал с семьями своих врагов. Невыразимые вещи. Ты не просто спасла их от войны. Ты избавила их от участи куда страшнее смерти. — Нарцисса стёрла её слёзы большими пальцами. — То, что ты сделала, было самым смелым поступком. И твои родители… были бы невероятно горды тобой. Как и я. Гермиона плакала, пока рыдания не стихли. Нарцисса наложила охлаждающее заклинание на её лицо. Когда она наконец успокоилась, Нарцисса взяла обе её руки в свои. — Я никогда не посмею заменить тебе мать, или Молли, — мягко сказала она. — Но я хочу, чтобы ты знала… ты для меня не менее особенная. Не только за ту радость, что ты вернула в жизнь моего сына… но и потому, что ты, Гермиона, заслуживаешь этой любви. Гермиона почувствовала, как новая волна слёз защипала глаза, но на этот раз это были слёзы чистой, всепоглощающей благодарности. Она посмотрела на изящную, гордую женщину, стоящую на коленях перед ней, предлагающую ей место не просто в своём доме, но в своей семье. — Вы теперь тоже очень особенная для меня, Нарцисса, — прошептала Гермиона. Выражение лица Нарциссы смягчилось. Она выпрямилась и вернулась к работе над чарами красоты. Гермиона решила, что наплакалась на сегодня достаточно, и тот смешок, что вырвался у Нарциссы вчера от оценки Рози, заставил её прощупать почву. — Вы очень особенная для меня, — добавила Гермиона, и на её лице наконец вернулась слабая улыбка, — и не только за то, что подарили мне такого красивого… хоть и слегка драматичного любимого мужчину. Эта реплика заставила Нарциссу засмеяться искренним, совершенно не подобающим леди фырканьем, от которого Гермиона рассмеялась ещё сильнее. Когда их смех затих, Нарцисса вздохнула: — О, мы с тобой прекрасно поладим. Она нанесла последний, изящный штрих цвета на губы Гермионы натренированным пальцем, затем отступила, склонив голову набок, оценивая свою работу. — Вот, — гордо выдохнула Нарцисса. — Просто потрясающе. Гермиона повернулась к зеркалу в серебряной оправе, и недоверчивый смех вырвался у неё. Она подняла дрожащую руку, пальцы осторожно коснулись скулы, которая, казалось, сияла собственным светом. — Спасибо, Нарцисса, — прошептала она, наконец повернувшись на стуле, чтобы взглянуть на старшую волшебницу. — Это… я выгляжу как… Это всё ещё была она, но версия себя, которую она никогда раньше не видела. Лицо человека, которому самое место в таком изящном пространстве. — Как ты сама, — закончила за неё Нарцисса лёгким, воздушным взмахом руки, — просто… подсвеченная… — она нарочито растянула слово, заставив Гермиону снова легко рассмеяться. Она подозревала, что с Нарциссой очень легко смеяться. Нарцисса засмеялась, пропуская пальцы через кончики локонов Гермионы. — Один из немногих плюсов того, что теперь у меня есть дочери, — это то, что у меня наконец появился повод их наряжать. Прежде чем Гермиона успела ответить, Нарцисса повернулась к величественному шкафу из тёмного дерева на дальней стороне комнаты и изящно взмахнула палочкой. Гермиона не могла не заметить, что её палочка, как и у Молли Уизли, была сделана из кедра. Дверцы беззвучно распахнулись, открывая каскад изящных шелков и бархата всех оттенков. Ещё одним, более сложным движением единственное платье из прекраснейшего, глубокого изумрудного шёлка отделилось от коллекции и беззвучно поплыло через комнату, зависнув в воздухе между ними. Последним, замысловатым движением платье в пол начало трансформироваться. Гермиона смотрела на это с благоговением. Подол поднимался, ткань мерцала, укорачиваясь до длины чуть выше колена, официальная драпировка смягчалась во что-то более современное и юное. Гермиона наблюдала, совершенно заворожённая, слегка приоткрыв рот. Это не было простым заклинанием укорачивания. Это было мастерство трансфигурации, такого не найти в учебниках. — Как… как вы это сделали? — выдохнула она. Губы Нарциссы изогнулись в загадочной улыбке. Она протянула руку и осторожно сгладила несуществующую складку на парящем платье, её взгляд тёплый встретился с Гермионой. — Это, дорогая моя, — мягко сказала она, — семейный секрет. Который я была бы более чем счастлива передать тебе… однажды. У Гермионы перехватило дыхание, румянец вспыхнул на щеках, и дальнейших объяснений ей не требовалось. Нарцисса просто улыбнулась, мягко подтолкнув парящее платье в её сторону. — Что ж, иди примерь, — мягко произнесла она. Гермиона взяла платье. Заколдованный шёлк был прохладным и невероятно мягким в её руках. Она исчезла за изящной ширмой, а когда появилась снова через несколько мгновений, Нарцисса уже была рядом, чтобы помочь с тонкой серебряной застёжкой на спине. — Вот так, — руки Нарциссы мягко легли на плечи Гермионы, направляя её встать перед высоким зеркалом в серебряной оправе. Её бледно-голубые глаза светились искренней гордостью, которую Гермиона узнавала без труда. — Я была права. Просто безупречно. Гермиона разглядывала своё отражение, то, как глубокий изумрудный оттенок делал её глаза ярче, а кожу теплее. Она уже собиралась снова поблагодарить Нарциссу, когда в дверь спальни раздался решительный, нетерпеливый стук. — Мама? Ты украла мою девушку? Я бы очень хотел получить её обратно, если позволишь. Гермиона и Нарцисса обменялись взглядом, Нарцисса беззвучно произнесла губами: «Такой драматичный». — Она не моя пленница, ты можешь войти, дорогой! У Гермионы перехватило дыхание, когда он вошёл в комнату. Последние лучи зимнего солнца, казалось, благоговели перед ним, отбрасывая мягкие тени, которые лишь подчёркивали ширину его плеч. Он был в строгих угольно-серых брюках и свежей белой оксфордской рубашке, но именно мягкий кашемировый джемпер, надетый сверху, заставил её разум блаженно опустеть. Угольная ткань туго обтягивала грудь и плечи, теперь более широкие, плотные от нового, заслуженного мышечного рельефа — результат месяцев игры в квиддич с парнями и нормального питания. Его блондинистые волосы лежали всё тем же мягким ёршиком, а монохромные глаза светились. На лице легко расцвела улыбка с ямочкой, едва он увидел её. Драко выглядел более… крепким. Здоровым. Острые, почти болезненные углы мужчины, который когда-то рухнул в гостиной, сменились сильными, уверенными линиями того, кто стоял перед ней сейчас. Он был воплощением тихой силы и убийственной элегантности. И один лишь вид его, настолько живого и здорового, послал знакомое, восторженное покалывание по венам Гермионы. Драко восстанавливался, и это было заметно. Пузырьки шампанского лопались и танцевали под её кожей искрящимся, электрическим откликом на мужчину, который, трудно поверить, принадлежал ей. Он пересёк комнату, направляясь к ней, и когда он подошёл ближе, она увидела, как его серебристые глаза начали меняться, как и прошлой ночью. Серебряные языки пламени танцевали в них, и она задумалась: видит ли их только она, или кто-то ещё тоже мог их разглядеть. Ей нравилось думать, что они существуют только для неё. — Ты прекрасна, — пробормотал он, протягивая к ней руку. Краем глаза Гермиона заметила, как Нарцисса сделала резкий, крохотный шаг вперёд, её рука слегка приподнялась, словно она хотела вмешаться, прежде чем замерла. Пальцы Драко сплелись с её пальцами, и она ощутила то глубокое, знакомое тепло, разливающееся из его ладоней. Ровный, заземляющий жар, заставлявший пузырьки шампанского в её венах петь. Гермиона взглянула на Нарциссу и заметила тень чего-то на её лице — растерянности — прежде чем это мгновенно сгладилось, сменившись привычной изящной собранностью. — Он прав, дорогая, — произнесла она, голосом, гладким и мелодичным, не выдавая ни намёка на прежнее удивление. — Ты прекрасна. Гермиона подумала, не была ли причина её растерянности в том, как Драко мог прикасаться к ней не обжигая. Он мягко сжал её руку, его серебристые глаза всё ещё хранили тот мягкий, светящийся блеск. — Готова идти, любимая? Гермиона видела, что Нарцисса наблюдает за ними двоими, но это не было похоже на изучающий взгляд. Казалось, она и не заметила отблесков в глазах Драко. Поэтому она решительно кивнула и позволила Драко притянуть её ближе к себе. Тогда Нарцисса подошла к ним и легко положила руку на предплечье Драко, её голос слегка понизился. — Драко, дорогой, — прошептала она, — присматривай за Теодором сегодня вечером. Знакомство с родителями девушки, особенно с отцом в первый раз может быть… непростым испытанием. Особенно для него. Улыбка Драко мгновенно смягчилась, он успокаивающе сжал руку матери. — Я прослежу, мама. Обещаю. Лицо Нарциссы расслабилось, и она отступила назад, её голос вновь обрёл лёгкий, мелодичный тон, когда она обратилась к ним обоим. — Тогда ступайте. Не беспокойтесь ни о чём здесь. Я позабочусь о досуге остальной части нашего маленького выводка, пока вы не вернётесь. Драко наклонился и нежно поцеловал её в щёку. — Спасибо, мама. Наблюдая за ними, Гермиона невольно вспомнила рассказ Нарциссы о потерянной сестре Драко. Нарцисса с нежностью погладила щёку Драко, её голубые глаза смягчились. — Чудесного вечера, мой дорогой. Затем она повернулась к Гермионе и с такой же нежностью коснулась губами её щеки. — Повеселись, дорогая. Гермиона улыбнулась, когда Драко снова взял её за руку, его пальцы переплелись с её, и вместе они вышли из комнаты Нарциссы, чтобы присоединиться к Джинни и Тео в холле. Гермиона позволила ему снова притянуть себя к его боку в той защитной манере, которую она так любила, пока они шли к холлу. Джинни и Тео уже были там, стоя у большой арочной двери. Однако Гермиона сразу заметила разницу в обычной энергии Тео, и Джинни явно пыталась его успокоить. Видеть его настолько непохожим на себя было тревожно. Он стоял по-военному прямо, руки глубоко засунуты в карманы брюк, челюсть напряжена. Он не подпрыгивал на носках и не делал размашистых жестов, просто смотрел на входную дверь, пока Джинни держала его за руку. Другая рука, казалось, изо всех сил старалась оставаться прижатой к боку. Когда Драко и Гермиона подошли ближе, взгляд Тео метнулся к ним, глаза широко распахнулись от плохо скрытой паники. — А вот и вы! — произнёс он слегка громко, слишком радостно. — Мы просто… ждали. Вас. Готовы идти, значит? — Он резко кивнул, выдавил напряжённую улыбку, не достигшую его встревоженных глаз. Джинни придвинулась к нему ближе, переплетая пальцы их рук, голос её смягчился до тихого, успокаивающего шёпота. — Всё будет хорошо, Тедди, — сказала она, сжимая его ладонь. Драко протянул руку и сжал плечо Тео, просто кивнув. Безмолвный диалог, длившийся мгновение, но заметно ослабивший напряжение в позе Тео. Гермиона никогда не спрашивала Драко о жизни Тео, но подумала, что, возможно, ей стоит сделать это когда-нибудь. Джинни взглянула на Драко и Гермиону, её улыбка была яркой и уверенной за себя и за Тео. — Тогда увидимся там? Прежде чем они успели ответить, Джинни крепче сжала руку Тео, и вместе они исчезли с резким хлопком, эхом разнёсшимся по огромному холлу. Гермиона повернулась к Драко. Он стоял совершенно неподвижно, плечи напряжены в жёсткой линии, монохромные глаза устремлены в точку над её плечом. Она ощущала слабую, тревожную дрожь его магии, едва заметное колебание в воздухе вокруг него. Он нервничал, и она это чувствовала. Его магия стала достаточно сильной для неё, чтобы теперь она могла различить его волнение. Нежная улыбка коснулась её губ. Она шагнула ближе, её маленькая ладонь нашла его руку, и она почувствовала благодарность за эту связь в их магии, даже если до сих пор не понимала её природы. — Готов? — мягко спросила она. Драко взглянул на неё сверху вниз, напряжение в его плечах заметно ослабло от её прикосновения. Настороженное выражение растаяло, сменившись той мягкой улыбкой с ямочкой, что всегда заставляла её сердце трепетать. — Готов. Она крепко взяла его тёплую ладонь в свою. Знакомый жар его магии проник в её кожу, успокаивающе, надёжно. Сделав последний, глубокий вдох, она обернулась на месте, аппарируя их обоих с резким хлопком прямо к Норе.