Крепость / Fortress

Астрофиллит: Астрофиллит — редкий и мощный камень, который часто называют «вратами к звездам» из-за его тесной связи с высшими сферами, духовным преображением и внутренним потенциалом. Его уникальные звездообразные формирования с золотыми гранями символизируют просветление божественного пути и скрытого «я».

      Позднее тем же вечером войти в спальню своего детства вместе со своей девушкой казалось почти нереальным. Драко открыл перед ней дверь и пропустил внутрь, позволяя шаг за шагом изучить комнату — в том, что её блестящий ум займется именно этим, он не сомневался. Примостившись на краю кровати, он позволил ухмылке расплыться по лицу. Драко наблюдал, как она проходит в центр комнаты — медленно, осторожно. Её пальцы скользнули по спинке темно-зеленого кожаного кресла. Она обвела взглядом комнату, впитывая обстановку. Обстановка— это ещё мягко сказано. Скорее уж логово чистокровного принца. Тёмное дерево, приглушённый свет, оттенки зелёного и мрак. Он прочистил горло, и звук вышел слишком громким, отчего он поморщился. — Тут… немного чересчур, я знаю… — Нет, — ступни в носках бесшумно скользнули по толстому ковру, она подошла к нему и остановилась между его разведённых ног. — Всё идеально, — прошептала она, всматриваясь ему в глаза. — Это ты. Он взял её руки в свои и поднёс к губам, целуя костяшки пальцев. — Как ты, любимая? Ты ненавидишь, что снова оказалась здесь? Это слишком? Это тот кошмар, которого ты так боялась? Гермиона подняла руку и провела пальцами по его волосам; ногти легко скользнули по коже головы, и он подался навстречу прикосновению. — Я в порядке, — сказала она. А когда он прищурился, словно говоря: «не ври», она фыркнула тихим смешком. — Правда, всё хорошо, — она лукаво закусила губу. — Мои крепкие бёдра и я в полном порядке. Он почувствовал, как к щекам и самым кончикам ушей прилила кровь. И хотя замечание Рози жутко его смутило, он не смог сдержать улыбку, готовую расплыться во всё лицо. — Хорошо, потому что это правда очень славные, крепкие бёдра, — он приобнял её бёдра и слегка сжал в знак согласия. В ответ она так очаровательно хихикнула, что этот звук безумно хотелось спрятать в закупоренную бутылочку — специально для личных, сокровенных моментов. Эта лёгкость между ними — здесь, в комнате, видевшей столько его самых тёмных мгновений, — казалась тихим чудом. В этой самой комнате отец читал ему лекции о чистоте крови. А теперь в ней стояла ведьма, которая доказывала, что каждая из этих лекций была полной чушью. И доказывала уже так давно, сколько он себя помнил. Ещё до того, как стояла перед ним в своём маленьком платье винного цвета. До Святочного бала. Наверное, даже до того, как он увидел, как Распределяющая шляпа опускается на её кудри и объявляет её новой ученицей вражеского факультета. Драко почувствовал, как внутри заурчала магия, разгоняя по венам тепло — низкий, собственнический гул отозвался во всем теле от одного вида того, что она стоит в его комнате. Он перехватил её покрепче и притянул ближе; её ступни в носочках бесшумно подчинились его движению, а верхняя часть её бёдер слегка коснулась его быстро твердеющего члена. — Знаешь, — прошептал он, наклоняясь и едва касаясь губами раковины её уха, — я провёл в этой комнате поистине постыдную часть своей юности, пытаясь представить, каково это — когда ты здесь, со мной. Она слабо, дрожаще выдохнула, её пальцы крепче вцепились в его джемпер.— И что же ты представлял? Идеальный ответ возник в голове сам собой. Теория, которую он ещё не успел проверить до конца. Пусть тогда он и был в хлам пьян, но прекрасно помнил, как она реагировала на его красноречие. Его ведьме нравилось, когда он говорил. Драко слегка отстранился, чтобы полюбоваться, как клубничный румянец заливает её щеки. Но она не отвела взгляд, продолжая смотреть своими шоколадно-карамельными глазами прямо в его серебряные, пока его ладони скользили с её бёдер вниз, очерчивая сквозь платье изгиб ягодиц. Он наклонил голову, ведя губами по линии её челюсти. — Моя подростковая версия сейчас была бы до невозможности самодовольна… но он не был бы достоин… такой хорошей девочки, как ты. Стоило этим словам слететь с его губ, как он почувствовал это. Дрожь прошла не только по телу Гермионы — это была мощная вспышка, прошившая его самого насквозь. Замкнутый круг чистого, ничем не разбавленного вожделения заставил его ухмылку медленно превратиться в хищный оскал. Вот оно. Догадка, которую он до этого тихонько проверял, теперь превратилась в оглушительную, неоспоримую истину: самая умная волшебница своего времени буквально таяла от двух простых слов. Хорошая девочка. Это был их тайный маленький переключатель, о существовании которого знал только он, и подтверждение этой мысли отозвалось в его венах триумфальным жаром. Его член, и без того уже налившийся тяжестью, требовательно и резко дернулся в брюках, а выделившаяся капля смазки пропитала боксеры — неопровержимое доказательство той абсолютной власти, которую она имела над ним одной лишь своей дрожащей реакцией. Его магия, этот глубокий огонь в самом сердце, дико и согласно заурчала. Из глубины его груди вырвался низкий рык — звук чистого, абсолютного удовлетворения. Его ладони крепче сжали её ягодицы, и одним плавным движением он увлек её вниз. Гермиона с тихим вздохом опустилась к нему на колени, идеально прижимаясь всем телом, и его уже до боли напряженный член уперся сквозь платье во влажное тепло её трусиков. Он зарылся лицом в нежный изгиб её шеи, вдыхая сладкий цветочный аромат, который принадлежал только ей. — Видишь? — пробормотал он, намеренно качнув бёдрами вверх, втираясь в неё. — Такая хорошая для меня. — Драко… — её реакция была мгновенной и неосознанной. Резкий, прерывистый вдох — и он почувствовал, как её тело податливо обмякло в его руках. Её ладони, только что лежавшие у него на груди, скользнули выше; пальцы зарылись в волосы на затылке, ногти слегка царапнули кожу в безмолвной, отчаянной мольбе о большем. Он ответил на её мольбу еще одним медленным толчком бедер, прижимаясь к ней всей своей изнывающей от желания плотью. Драко чувствовал, как её промокшая киска насквозь пропитала трусики, и эта влага пробилась даже сквозь ткань его брюк, обжигая член через слои одежды. От удовольствия его глаза готовы были закатиться, но он заставил себя не отводить взгляда от её лица. — Вот так, любовь моя, — прохрипел он, сжимая её ягодицы так крепко, что испугался, как бы не оставить синяков, и беззастенчиво терся об неё. — Ты ведь у меня такая хорошая девочка, правда? Он почувствовал, как у неё перехватило дыхание, а ногти вонзились чуть глубже в его кожу, прежде чем с её губ сорвался прерывистый, отчаянный шепот:— Да. Это единственное, едва выдохнутое слово стало для него лучшим поощрением. Почувствовав себя увереннее, он переместил ладонь с её ягодицы на подол винно-красного платья, пока его рука не легла на теплую, обнаженную кожу внутренней стороны её бедра. В то мгновение, когда его ладонь коснулась её голой кожи, сквозь него будто прошел разряд. Всё началось со знакомого тепла его собственной магии, которая волнами исходила от руки, проникая в её кожу. Но что-то хлынуло в него в ответ — едва уловимое покалывание, электрический гул, завибрировавший под подушечками пальцев, тонкий статический заряд, встретивший его магию. Драко не понимал природы этого шипучего, искрящегося потока, но распознал его на каком-то подсознательном уровне — этот небесный гул ощущался до глубины души правильным. Это не было искрой, упавшей в топливо; это был кислород, ворвавшийся к едва тлеющему угольку. Низкое, собственническое урчание его магии вспыхнуло от её прикосновения, разгораясь в стремительно растущий пожар — куда более мощный, чем всё, что он испытывал прежде. Это ощущение казалось настолько… чертовски правильным… будто мощный удар молнии сокрушил стену где-то внутри него. Стену, которой, как ему теперь казалось, изначально вообще не должно было там быть. Он резко, накрыл её губы своими. В этом поцелуе не было нежности. Это была отчаянная, жадная попытка позволить этому потоку устроить в нём настоящую химическую бурю. Свободная рука взметнулась вверх, путаясь в её кудрях, и мёртвой хваткой вцепилась в затылок, удерживая Гермиону, пока его язык врывался в её рот. Он услышал, как из её горла вырвался низкий, отчаянный звук — приглушенный стон, который тут же потонул в его собственном громком рычании. Она ответила на его безумную энергию своей: раскрылась ему навстречу, пока её руки скользнули с его волос вниз по спине. Ногти впились в кожу под мягкой тканью джемпера, но секунду спустя Драко разорвал поцелуй — лишь на неуловимый миг, чтобы сдернуть одежду так быстро, как только возможно. Знакомое, острое и восхитительное давление её ногтей на его коже последовало как раз перед тем, как джемпер полетел на пол. Это послало еще один разряд раскаленного добела жара прямо к его члену, и Драко почувствовал, как смазка уже ровным потоком пропитывает его боксеры. Его зубы слегка задели бьющуюся жилку на пульсе, когда он хрипло, прерывисто выдохнул её имя прямо ей в кожу:— Гермиона… блядь… Его ладонь, всё ещё лежавшая на голой коже внутренней стороны бедра, скользнула выше. Этот странный, вызывающий привыкание поток магии теперь вибрировал под его пальцами еще сильнее, еще настойчивее по мере того, как он приближался к самому сокровенному месту. Пальцы очертили изящный кружевной край её трусиков, чувствуя, как влажное тепло пропитало ткань и проступило на внутреннюю сторону бёдер, смачивая подушечки его пальцев и костяшки рук. — Боги, ты так течешь от меня, — прорычал он ей в шею. Он уверенно прижал большой палец к влажному кружеву, прямо к её клитору, и почувствовал, как всё её тело содрогнулось у него на коленях. Резкий крик эхом отозвался в его голове и словно остался там навсегда. Она выгнулась навстречу его руке, а её бёдра отчаянно и неосознанно толкнулись к его члену, который, казалось, сам рвался к ней сквозь одежду. Что-то треснуло, как первая трещина в основании крепкой стены, от одной лишь её близости. И слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел себя остановить. — Моя. Он прорычал это слово ей в шею — оно вырвалось из такой глубины, о существовании которой он сам не подозревал, — и грубо провёл зубами по золотым созвездиям веснушек. Его пальцы зацепились за пояс её трусиков, и он одним резким движением сорвал их с неё. Острый, испуганный вдох мгновенно вернул его в реальность: её тело напряглось, и он тут же оторвался от её шеи, чтобы посмотреть на неё. Затуманенное удовольствие исчезло. На его месте было широко распахнутое, сбитое дыханием потрясение. Драко застыл, пальцы всё ещё сжимали испорченное изумрудное кружево, словно кто-то окатил его ледяной водой. Откуда это вообще взялось? Он не стал бы отрицать, что бывает с ней собственником, и даже знал, что прежде ей это нравилось, но сейчас всё было иначе. Что-то изменилось. Блядь. Слишком. Ты зашёл слишком далеко. Но потом Драко увидел. У него не было времени задаваться вопросами, потому что выражение её глаз… Она вздрогнула не от страха. Грудь у неё тяжело вздымалась, а губы растянулись не просто в улыбке, а в такой ухмылке, от которой он вспыхнул изнутри. Ухмылке Малфоя на лице Гермионы Грейнджер. Он увидел, как её глаза потемнели, а ухмылка расплылась в самую порочную и дерзкую улыбку, которую он когда-либо видел, — и Драко сорвался. Внутренняя стена где-то глубоко внутри содрогнулась от очередного удара молнии. Гортанный звук, нечто среднее между рыком и проклятием, вырвался из его груди. Он резко подался вверх; его ладони обхватили её талию, приподнимая ровно настолько, чтобы поменяться местами, зажав в ловушку своего тела. Он навис над ней, опираясь на локти, прижимая её к матрасу. Её вдох был резким — звук потрясённого восторга, от которого его прошило насквозь: член болезненно дёрнулся и, казалось, излил ещё больше предэякулята от одного только этого звука. Её винно-красное платье сбилось вокруг бёдер, а глаза — всё ещё полные того порочного золотого огня — горели, устремлённые в его. — А ты мой, — промурлыкала она, и этот низкий вибрирующий звук ударил прямо в член. Её пальцы, уже без всякой робости, крепко зарылись в его волосы и потянули голову вниз, чтобы она могла жадно впиться губами и зубами в его шею. — Блядь, да, — он запустил пальцы в волосы у её затылка, оттянул её голову назад и снова обрушился на её губы. Поцелуй был яростным — настоящая битва, в которой ни один из них не желал побеждать. Но и этого было мало. Он отстранился, тяжело дыша, и принялся покрывать жадными, ненасытными поцелуями линию её челюсти, шею и округлость груди над вырезом платья. Ему безумно хотелось сорвать с неё и его, но очередной разряд от соприкосновения с её кожей заставил его член настойчиво дёрнуться. Его рука судорожно потянулась к ширинке брюк; Драко казалось, что он уже покрывается потом — настолько стремительно и жарко разгоралось его возбуждение. Её маленькие тёплые ладони накрыли его руки, останавливая лихорадочное движение. От электрического разряда, вспыхнувшего в месте их соприкосновения, из него вырвался новый стон — прежде чем он успел хотя бы подумать, что его нужно сдержать. Он замер, резко подняв голову, и серебро его глаз встретилось с её каре-золотым взглядом. Она закусывала губу, и это мгновенно вернуло его к временам, когда он только и думал о том, насколько сладко было бы провести по ней языком. Теперь он знал ответ. Знал, что она сладкая везде, где ему посчастливилось попробовать. Одной этой мысли хватило, чтобы его пробрала дрожь, а член настойчиво упёрся в молнию брюк. Она расстёгивала пуговицу нарочно медленно — и это было чистой пыткой. Её костяшки скользнули по твёрдому выступу его члена сквозь ткань, там, где уже темнело небольшое влажное пятно, и он почувствовал, как этот поток, казалось, идёт от её прикосновения прямо в ядро его магии, подбрасывая дров в пламя. Гермиона расстегнула молнию, и в тот миг, когда её пальцы зацепились за пояс, чтобы стянуть брюки ниже, его руки резко метнулись вперед, перехватывая её запястья. Судя по преждевременному давлению у основания позвоночника, Драко чувствовал, что готов кончить прямо сейчас, и ему было жизненно необходимо вернуть себе хоть какой-то контроль. — Моя очередь. Драко попытался действовать медленно, с наслаждением растягивая момент, но в мгновение ока оказался на ней. Его руки скользнули к подолу её платья — прикосновения больше не были неуклюжими, но оставались такими же отчаянными. Он стянул винно-красную ткань через голову, отбросив её в сторону не глядя, а затем избавился от своих брюк и боксеров. Его налитый член скользнул по её бедру, когда он снова наклонился над ней. От этого трения он зашипел, чувствуя, как сильно уже изнывает от желания. Он опустил взгляд и увидел её прекрасную молочную кожу, усыпанную золотом веснушек и раскрасневшуюся от желания. — Т-ты такая охуенно красивая, — прохрипел он, пожирая глазами её тело: изумрудное кружево бюстгальтера и её блестящую от влаги киску, от вида которой у него пересохло во рту. — В-всё, к чему я прикасаюсь… всё моё. Эти слова будто даже не принадлежали ему. Рот говорил сам, пока всё его внимание уходило на то, чтобы не позволить давлению у основания позвоночника опуститься ниже, в яйца. Как он мог быть уже так близко, если едва успел её коснуться? — Т-твоё, — выдохнула она, выгибаясь, пока он тянулся расстегнуть её бюстгальтер. — Только твоё. Её слова, эта сладкая покорность, в которой, однако, было не меньше собственничества, заставили огонь в его венах взреветь. Он опустил голову, накрывая губами твердый розовый сосок, а его ладонь скользнула вниз по её животу, ища жар между её ног… но что-то остановило его. Из его груди вырвался гортанный звук, настолько сильный, что он чуть не подавился им. Его план распробовать её, насладиться ею, сгорел дотла. Это была не просто похоть — это было более глубокое, непреодолимое влечение, какого он никогда прежде не испытывал. Он неосознанно сдвинулся ниже, обхватив её бедра руками, чтобы приподнять их, и устроился между её разведённых ног. Воздух вокруг них потяжелел, пропитавшись ароматом их возбуждения и той самой влажной дымкой, что когда-то окутывала их в гостиничном номере. Гул её кожи теперь ощущался не мягким шипением, а ревущим потоком. И в то же самое мгновение он почувствовал, как из-под половиц поднимается низкая вибрация — настоящая дрожь, сотрясшая весь каркас кровати в такт его сердцебиению. — Ч-что-то... происходит, — слова едва сорвались с его губ, как раскалённый добела разряд, настолько сильный, что он граничил с болью, пронзил его тело в том месте, где его руки сжимали её бёдра. Он отпрянул, сквозь зубы вырвалось резкое шипение, а всё его тело оцепенело. Он зажмурился, крепко сжав челюсти: казалось, он сгорал изнутри, но это было лучшее чувство в его жизни. Он почувствовал её ладони на своём лице — её прикосновение подействовало как прохладный бальзам на внезапно разгорячённую кожу. — Драко? Драко, что не так? Он покачал головой, заставляя себя открыть глаза и встретиться с её взглядом. Мир на секунду поплыл, а затем снова сфокусировался на её лице, искажённом тревогой. — Это о-опять происходит, — тяжело дыша, вытолкнул он. — Я... я н-не знаю п-почему. Это... это как тогда, в гостиничном номере, Гермиона. — Он прерывисто вздохнул, чувствуя, как простыни под ними нагреваются, совсем как в тот раз. — Но это не имеет смысла, — она покачала головой, и Драко отчаянно пытался сосредоточиться на её словах, несмотря на бушующий внутри пожар. — С тех пор твоя магия была такой стабильной, такой спокойной. Даже когда мы… Она сильная, но ты её контролировал. Новая волна обжигающей энергии прокатилась по его телу, заставив стиснуть зубы. — Какая разница? — процедил он сквозь зубы, раздражённый её логикой в момент, когда всё, что он мог чувствовать — это дикое, закручивающееся в спираль ощущение. — Это происходит прямо сейчас . — Потому что сейчас что-то должно быть иначе, — возразила она, на долю секунды опустив оценивающий взгляд на их интимно прижатые друг к другу тела. Сухой, потрясенный смешок вырвался из его груди — звук, полный смеси изумления и чистого, неподдельного желания. — Меерлин, только ты, — прохрипел он, качая головой в неверии. — Только ты могла пытаться диагностировать магическую аномалию, пока я тут буквально разваливаюсь на части прямо на тебе. — Дело не только в тебе, Драко. Она реагирует на нас. Я... — она осеклась, нервно закусив губу. — Я тоже кое-что почувствовала… Драко замер, его бедра застыли над ней, и он опустил голову, пока его лоб не коснулся ее лба. — Что почувствовала? — выдохнул он, грудь тяжело вздымалась от усилия не заставить её замолчать своим ртом. — Скажи мне, Гермиона. Что ты почувствовала? Она прерывисто выдохнула ему прямо в губы, и он облизнул свои, надеясь уловить на них её вкус. Он смотрел, как её глаза на секунду прикрылись, а затем снова распахнулись, и он не мог понять, чудится ему это или карамельные искорки в её радужке действительно отливали золотом. — Это... это похоже на... на пузырьки шампанского. Такое покалывание прямо под кожей везде, где ты меня касаешься, но... — она раздосадованно покачала головой. — Почему ты чувствуешь это настолько сильнее? Пожар в его жилах взревел с новой силой, заставив его снова процедить воздух сквозь зубы. У него не было для неё ответа — по крайней мере, логичного. Он наклонился, его губы замерли в миллиметре от её губ, и выдавил: — Понятия не имею, любимая. Я, чёрт возьми, ничего из этого не понимаю. Он прижался к линии её челюсти жадным, лихорадочным поцелуем. — Всё, что я знаю, — прошептал он, скользя губами к её щеке, — это то, что мне хочется еще. А затем его губы жадно впились в её губы, впитывая их вкус. Поцелуй стал взрывом. Он ворвался языком в её рот так, словно пытался распробовать саму магию, пульсирующую в ней, в надежде, что это пьянящее покалывание пузырьков шампанского, о котором она говорила, одурманит его на всю оставшуюся жизнь. Она ответила на его безумную энергию своей собственной: её губы раскрылись навстречу ему, а ладони скользнули с его волос вниз по спине, и ногти вонзились в кожу. Он надеялся, что она оставит следы, которые будут саднить ещё несколько дней. Он прервал поцелуй только для того, чтобы попробовать её шею, слегка прикусив зубами пульсирующую жилку. Её сладкий, цветочный аромат, смешавшийся с пахнущим грозой запахом его собственной магии, заполнил его лёгкие. Шелковые простыни в местах соприкосновения с его телом казались невероятно горячими — на них уже проступали подпалины. — Драко... — выдохнула она, откинув голову на подушки, пока его губы спускались всё ниже, к округлости её груди. — Прошу… Он посмотрел на неё сверху вниз — его грудь тяжело вздымалась — и увидел это. Отражение его собственных сияющих глаз в её зрачках, словно расплавленная ртуть, которую объяло пламя. Её глаза отражали этот свет в ответ — расширенные зрачки, окружённые шоколадными и карамельными оттенками, которые словно плавились в серебряном огне. У неё перехватило дыхание:— Твои глаза... — её взгляд светился тем яростным, заворожённым восхищением, в котором не было ни капли страха. Те же самые слова, что и давным-давно, сорвались с её клубничных губ: — Прекрасны. И хотя простыни под ними уже тлели, а язычки пламени лизали его кожу, напоминая о временах, когда он до ужаса боялся причинить ей боль... на этот раз, пока магия сжигала его заживо, он точно знал: этого не случится. — Ты н-нужна мне, — слова прозвучали хрипло, как молитва, на которую она обязательно ответит, судя по тому, как её зрачки сузились, удерживая в фокусе этот жидкий шоколадно-карамельный коктейль. — Родная... — Драко, пожалуйста... — всхлипнула она, обхватывая ногами его талию и притягивая его вниз. Он толчком вошёл в неё, и весь мир растворился в чистом, раскалённом добела блаженстве. Сверхновая, в тысячу раз мощнее, чем когда-либо прежде. В тот миг, когда он оказался в ней полностью, он ощутил это — мощный, тектонический сдвиг где-то глубоко внутри, словно последняя часть его магического ядра, скрытая за стеной, начала с боем прорываться сквозь толщу льда. Он замер так, глубоко погружённый в неё; каждая его мышца окаменела, пока он пытался справиться с перегрузкой чувств. — Драко, — выдохнула она под ним, и в её голосе смешались шок и благоговение, когда маленькие, беззвучные язычки серебряного пламени вырвались из простыней там, где его пальцы сжимали ткань. Они танцевали без всякой вреда, не поджигая простыни и не обжигая его девочку, просто существуя. — Посмотри, что ты со мной делаешь, ведьма, — прохрипел он, заворожённый скорее ею, чем огнём. — Ты поджигаешь мою душу, любовь моя. Она так стонала, пока он глубоко вбивался в неё. С каждым толчком, с каждым её звуком, складывавшимся в прекрасные аккорды у него в ушах, он чувствовал, как от льда откалывается ещё один кусок. Серебряное пламя на простынях вспыхивал в такт его движениям, взбираясь всё выше по изголовью кровати. Он гнался за чем-то — за ощущением завершённости, которому не мог дать имени, но которого отчаянно жаждал. Его контроль начал трещать по швам, а сила внутри нарастала до невыносимого предела, пока пламя танцевало всё выше и выше. Ритм Драко сбился. Его тело дрожало и покрывалось потом, волосы прилипли ко лбу от напряжения, с которым он пытался сдерживаться. — Гермиона, — выдохнул он, в голосе прорезалась паника, когда серебряные языки пламени заметались беспорядочнее. — Я не могу… не могу это контролировать. Это слишком… Он наблюдал, как этот блестящий ум работал в течение мучительных секунд, которые казались вечностью, пока она не впилась ногтями ему в спину, чтобы прижать его к себе как можно сильнее; ощущение влаги на спине было трудно различить — пот это или кровь от того, как она впивалась в него. — Я знаю, ты не причинишь мне вреда. Твой огонь меня не обжигает, Драко… Я горю для тебя, любовь моя. — Пожалуйста, Драко, позволь… Она даже не успела договорить, как мощный импульс пронзил его с еще большей силой, и он вогнал себя в нее еще безжалостнее. Он толкался в нее, пока ее саму накрывал оргазм, заставляя ее плоть сокращаться вокруг него восхитительными волнами. — ГЕРМИОНА! — взревел он, срывая голос, когда излился в неё — горячо и бесконечно, как тогда на кухне. Его сперма вытекала из её тугой киски на бёдра, а серебряное пламя впитывалось обратно в его кожу. Оставляя их переплетёнными друг с другом в безмолвной темноте. Драко рухнул на неё, лбом прижимаясь к её лбу, их рваное дыхание заполняло тишину. Он всё ещё был глубоко внутри, его вес тяжело придавливал её, и какая-то тонкая, едва живая часть сознания понимала: ему нужно сдвинуться. Она была такой податливой под ним, что он подумал — возможно, она уже провалилась в сон, такая же вымотанная, как и он. Со стоном, в котором смешались жуткая усталость и нежелание отстраняться, он собрал последние остатки сил. Медленно вышел из неё, и сонный стон, сорвавшийся с её губ в темноте, подтвердил: она была так же близка к сну, как и он. В ту секунду, когда он больше не был внутри неё, его охватил глубокий, мучительный холод. Холод, которого он не чувствовал уже так давно. Бушующий огонь в венах угас до испуганного мерцания; отсутствие тепла стало невыносимым. Даже на дюйм оказаться вдали от неё — всё равно что лишиться куска собственного сердца. Он не думал. Он просто действовал. Ему было всё равно, что отчаянный звук вырвался из его горла, когда он перекатился на бок, руки сами собой обвились вокруг её талии и притянули её обратно к себе. Он прижал её вплотную — её спина к его груди, ноги переплелись с её ногами, не осталось ни единого дюйма пространства между ними. В тот миг, когда её кожа коснулась его, боль исчезла. Огонь в его ядре успокоился, превратившись из испуганного мерцания в ровное, довольное гудение. Он уткнулся лицом в её буйные, пахнущие цветами кудри, вдыхая её запах, чтобы не дать панике захлестнуть себя. Рука крепче сжалась вокруг её талии, ладони скользили по её животу — он держал её так, будто стоило разжать объятия, и темнота заберёт её у него навсегда. Последнее, что увидел Драко, прежде чем мерный, тихий ритм дыхания Гермионы не убаюкал его, — простыни на кровати были целы: ни следа гари, ни пепла. Лунный свет, льющийся из окна, заставлял что-то мерцать на том самом месте, где плясали серебряные языки пламени. Это был тонкий слой тёмного порошка, осевший на изумрудном шёлке. На первый взгляд — обычная сажа, но без малейшего намёка на тусклость. Когда глаза привыкли к полумраку, Драко разглядел: пыль состояла из крохотных кристаллических частиц, ловивших слабый лунный свет и заставлявших простыни мерцать — словно их усыпали толчёными чёрными бриллиантами. Он протянул руку и провёл пальцем по порошку, оставляя на коже тонкую тёмную мерцающую полосу. Он понятия не имел, что это такое. Знал только, что это красиво — и похоже на звёздную пыль. Последняя мысль, промелькнувшая в его голове — это не может быть звёздной пылью — прежде чем сон утянул его в забытое воспоминание; ему было восемь лет…

***

17 июля 1988 года Шершавая кора древнего дуба впивалась в его маленькие ладони, но Драко почти не замечал. Он был сосредоточен: лоб нахмурен от старания, один безупречно начищенный ботинок нащупал выемку в стволе, и он подтянулся выше. Воздух в лесу Дин был густым, влажным и пах землёй — совсем не похожий на ухоженный, пропитанный ароматом роз воздух садов Мэнора. Здесь пахло сырой почвой, сосновыми иголками и чем-то древним, диким, от чего магия под его кожей начинала гудеть. Прощальные слова отца прозвучали, как всегда, чётко и сухо: — Я встречаюсь со старым знакомым, Драко. Можешь осмотреть поляну, но не уходи далеко. И постарайся свести грязь к минимуму. Но лесу не было никакого дела ни до безупречных мантий, ни до невидимых границ, за которые нельзя заходить. Он был живым, дышащим существом, и впервые Драко ощутил восторг, не связанный с идеально выполненным виражом на игрушечной метле. Это было по-настоящему. Это было приключение. Наконец он устроился на толстой ветке высоко над землёй, свесив ноги. Отсюда мир казался морем зелени и золота: послеполуденное солнце просачивалось сквозь густую листву. Сидя на дереве, он чувствовал себя королём этого дикого королевства — безмолвным наблюдателем в мире, полном жизни, которую он не видел, но ощущал вокруг. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие запахом хвои и влажной земли. Он как раз откинул голову на крепкий ствол дуба и смотрел, как один упрямый лист кружится вниз, к лесной подстилке, когда услышал это. Не звук самого леса — не хруст ветки и не птичий крик. Что-то совсем другое. Всхлип. Маленький, сбивчивый, приглушённый густыми деревьями. Драко замер и склонил голову, прислушиваясь. Он знал, что ему нельзя уходить с поляны, но звук повторился. Теперь чуть громче — и сомнений уже не осталось: кто-то плакал. Он торопливо спустился с дерева, начищенные ботинки скользили и цеплялись за кору. Когда ноги коснулись мягкой мшистой земли, он замер и снова прислушался. Тихие всхлипы доносились откуда-то совсем рядом. Драко осторожно зашагал глубже в лес, отодвигая большой влажный папоротник, и увидел её. Она сидела на земле у подножия другого большого дерева, маленькие плечи дрожали. Девочка с совершенно невероятным количеством каштановых кудрей, которые, казалось, жили собственной жизнью. Одно колено было содрано до крови; ярко-красная полоска проступала сквозь грязь на коже. Одежда на ней была странная — штаны из грубой синей ткани и яркий джемпер, а вовсе не приличные мантии или аккуратные платья, как у Пэнси или Астории. Его взгляд приклеился к ссадине на её колене, к крови, пачкавшей странные штаны. Должно быть, ей было больно. Мама всегда говорила, что слёзы ссадины не лечат, зато лечат исцеляющие чары. Ему нельзя было пользоваться магией за пределами мэнора, и отец велел не уходить далеко… но она так сильно плакала, что у него самого заныло в груди. Он на секунду закусил губу, а потом решился. Отодвинул папоротник и сделал неуверенный шаг на маленькую поляну. Под ботинком тихо хрустнула веточка, и девочка резко подняла голову. Глаза у неё были очень большие — цвета шоколадно-карамельных ирисок, которые мама иногда позволяла ему после ужина, только сейчас они блестели от слёз. По носу и щекам были рассыпаны маленькие коричневые точечки, но на солнце казалось, будто кто-то случайно взмахнул кистью с золотой пылью прямо у неё перед лицом. Нижняя губа дрожала, и по какой-то причине, которую он не мог толком понять, Драко подумал, что это очень мило. В тот миг, когда их взгляды встретились, у него в груди случилось что-то странное — в венах зашипело незнакомое чувство, немного похожее на магию, только громче. А следом живот провалился куда-то вниз, как в самый миг перед тем, как метла отрывается от земли. Ноги будто сами понесли его вперёд. Он медленно пересёк маленькую поляну и остановился прямо перед ней. Странное шипучее чувство в животе становилось сильнее с каждым шагом. Он опустился рядом с ней на влажную мшистую землю, совершенно не заботясь о том, что колени его сшитых на заказ брюк теперь испачкаются. Вблизи золотые точки на её щеках оказались ещё красивее. Она уже перестала плакать и только смотрела на него своими большими ирисково-карими глазами; нижняя губа всё ещё едва заметно дрожала. — Как тебя зовут? — спросил он. И увидел, как её нижняя губа снова дрогнула, прежде чем она сделала неровный, всхлипывающий вдох. — Г-Гермиона, — сказала она тихим, дрожащим голосом. Она шмыгнула носом и тыльной стороной ладони вытерла мокрую щёку. — А тебя? Гермиона. Он никогда раньше не слышал такого имени. Оно звучало красиво. Ему понравилось — он понял это сразу. — Драко, — сказал он, чуть выпятив грудь, как отец учил делать, когда представляешься. Он увидел, как её губа перестала дрожать, а вместо этого между бровями появилась маленькая сосредоточенная складка: она словно пробовала его имя на вкус. — Драко, — повторила она, а потом вынесла вердикт: — Смешное имя. Никто никогда не называл его имя смешным. Это было сильное имя. Семейное имя. Драко нахмурился и попытался состроить такой же строгий взгляд, какой видел у отца, но, кажется, у него получилось не очень хорошо. — Гермиона тоже смешное, — парировал он. Звук, который вырвался у неё после этого, уже не был всхлипом. Это был маленький, переливистый смешок. И стоило этому смешку коснуться его слуха, как странное проваливающееся чувство снова вернулось в живот — на этот раз сильнее. А шипучее ощущение в груди будто весело защёлкало и загудело вместе с её смехом. Он не понимал, что происходит, но решил, что это шипучее чувство ему нравится. И её смешок тоже нравился. Он словно прогнал последние остатки грусти из её ирисково-карих глаз, заставив их засиять, как блестящие золотые звёзды. Его собственная маленькая улыбка слегка поблекла, когда взгляд снова опустился с её сияющих глаз на колено. Ссадина всё ещё немного кровоточила. На самом деле порез был не страшный. Ничего такого, что нельзя было бы исправить капелькой магии. Он знал, что не должен колдовать за пределами Мэнора — отец объяснил это очень ясно. Но мама всегда говорила: невежливо позволять кому-то страдать, если можешь помочь. А ещё ему не нравилось смотреть, как дрожит её губа, даже если это было очень мило. Он на мгновение закусил губу. — Хочешь, я это исправлю? — спросил он, чуть приподняв руку, пока в ладони собиралось знакомое тёплое гудение. Драко увидел, как её улыбка исчезла, сменившись той самой сосредоточенной эмоцией, которую он уже видел, когда она повторяла его имя. Она склонила голову набок, и кудри упали на одно плечо — как шоколадные шёлковые ленты. — Исправишь? — спросила она. — Как? Теперь растерялся уже он. Драко опустил руку, и тёплое гудение рассеялось в ладони. Он посмотрел сначала на собственную руку, потом снова на её лицо. — Ну… магией, — медленно сказал он, будто объяснял самую очевидную вещь на свете. И нахмурился. — А как ещё исправлять ссадины? Он увидел, как меняется её лицо. Растерянность растаяла, уступая чему-то, чему он не мог подобрать имени: её звёздные глаза засияли так, будто он только что доверил ей самую невероятную тайну на свете. Она подалась вперёд, теперь так близко, что он видел золотые искорки в её ирисково-карих глазах, и её голос стал шёпотом. — Ты… ты тоже умеешь колдовать? Он посмотрел на неё так, будто она спросила, голубое ли небо. Какая странная мысль. — Конечно, — просто сказал он. Прежде чем она успела сказать что-то ещё, он протянул руку и осторожно положил ладонь на её разбитое колено, стараясь не давить на ссадину. На секунду закрыл глаза, сосредотачиваясь изо всех сил. Он почувствовал, как знакомое тёплое гудение собирается в ладони, как магия жужжит под кожей, прежде чем выйти наружу. Он услышал, как она резко втянула воздух сквозь зубы, и открыл глаза. Она крепко зажмурилась, а нижняя губа снова дрожала. Он подержал ладонь ещё мгновение, чувствуя, как гудение стихает, пока кожа под его рукой стягивается обратно. Он посмотрел на неё, ожидая, что она откроет глаза и восхитится его работой. Но её глаза так и остались крепко зажмуренными, а зубы теперь впились в нижнюю губу. Тихий жалобный звук, который она издала, сказал ему: щипало сильнее, чем он думал. Гордость слегка померкла. Он не хотел снова заставить её плакать; ему не нравилось, как от этого сжимается сердце, и он не знал, как это остановить. Тогда Драко вспомнил прошлое лето, когда Пэнси упала с его игрушечной метлы и сломала лодыжку. Она плакала и плакала, а отец, после того как резким движением палочки вправил кость, опустился перед ней на колено, посмотрел Пэнси прямо в глаза, а потом наклонился и осторожно поцеловал её в кончик носа. «Ну вот, малышка. Больше никаких слёз», — сказал он, и Пэнси тут же перестала плакать. Драко посмотрел на хорошенькую девочку перед собой, на её всё ещё сморщенное от боли лицо. И прежде чем успел подумать, наклонился вперёд. Он осторожно прижался губами к самому кончику её носа. Лёгкое, мимолётное касание — но в тот же миг странное, кружащее чувство вспыхнуло у него в груди: сотня маленьких бабочек разом взмыла вверх. Он медленно отстранился, и как раз тогда её глаза дрогнули и открылись. Звёздные глаза широко распахнулись от удивления, а по щекам и переносице, там, где были рассыпаны золотые крапинки, разлился мягкий, красивый румянец. Он не смог сдержать застенчивую улыбку, потянувшую губы, хотя уши тут же стали горячими. Гермиона снова хихикнула, и щекам стало совсем жарко; ему захотелось натянуть мантию на голову и спрятаться от неё. Тишину леса прорезал женский голос, звонко и четко: — Гермиона! Ужин почти готов, милая! Ты где? Девочка вскочила на ноги; глаза чуть расширились от паники, пока она вытирала следы слёз на щеках. — Ой! Это моя мамочка, мне надо идти! Драко тоже поднялся, отряхивая грязь и мох с колена брюк. Выпрямившись, он вдруг понял кое-что. Он был выше неё. Не намного, но достаточно, чтобы видеть макушку её кудрявой головы. От этой мысли бабочки в животе снова затрепетали. Она повернулась к нему и подарила маленькую застенчивую улыбку. — Спасибо, — сказала она, указывая пальцем на идеально зажившее колено. — За то, что вылечил мне колено. Прежде чем он успел ответить, сквозь деревья со стороны, откуда пришёл он сам, раздался другой голос — ниже и строже: — Драко! Пора уходить. Не копайся! Он посмотрел в сторону отцовского голоса, потом снова на Гермиону. — Мне лучше идти, — сказал он, разочарованный. — Это мой папа. — Было приятно познакомиться, Драко, — сказала Гермиона, и он увидел, что она тоже расстроена. Она сделала крошечный, неуверенный шаг назад, словно на самом деле не хотела уходить. Потом снова шагнула к нему, и он почувствовал, как его ноги тоже двинулись вперёд, пока они не оказались совсем близко. Он ещё никогда не стоял так близко к девочке — даже к Пэнси, — и не успел он что-нибудь сказать, она поднялась на носочки и поцеловала его. Это был его первый поцелуй. Он закончился меньше чем за секунду. Но за эту секунду всё его тело снова наполнилось тем самым порхающим чувством в животе; щёки и уши вспыхнули жаром, и ему стало слишком горячо — как если стоять слишком близко к огню после того, как пришел с мороза. Шипучее чувство в груди превратилось из счастливых маленьких хлопков в громкий, жужжащий порыв, от которого странно заложило уши. Он смотрел, широко раскрыв глаза, как она отпрянула с тихим вздохом, а щёки её залил яркий, нежный румянец. Драко не двигался. Просто стоял, прижав одну руку к животу — прямо поверх бабочек, — а другую к тому месту, где только что были её губы. Он почти подпрыгнул, когда кончики пальцев обожгли нижнюю губу. А потом услышал, как она ахнула. Мягкая, смущённая улыбка исчезла, сменившись широко распахнутым, застывшим ужасом. Краска схлынула с её лица, рот приоткрылся. Её звёздные глаза смотрели уже не на него, а куда-то поверх его плеча. Он увидел, как она сделала ещё один дрожащий шаг назад, вскинув руку ко рту. Бабочки внутри Драко разлетелись прочь. — Что такое? — спросил он, оборачиваясь, чтобы увидеть, что так сильно её напугало. Далеко смотреть не пришлось. На краю маленькой поляны стоял его отец; серебряный набалдашник трости блестел в пятнистом солнечном свете. Люциус посмотрел на него — на руку, всё ещё прижатую к губам. Затем холодные серые глаза остановились прямо на Гермионе. Ледяной ужас окатил Драко. Он видел, как взгляд отца скользнул по её яркому джемперу и грубым штанам, и не понимал, почему от этого тот стал ещё злее. Губы отца изогнулись в той едва заметной, жёсткой усмешке, которая означала глубокое недовольство. Драко не понимал. Ему нравился её смешной джемпер. — Драко, — голос отца был низким, холодным и тягучим, и от него у Драко снова странно сжался живот — только уже совсем не так приятно и шипуче, как раньше. — Подойди сюда. Отец сделал медленный, намеренный шаг вперёд. Потом ещё один. Его высокая фигура заслонила солнце, бросив длинную тень, которая полностью накрыла Гермиону. Он не остановился рядом с Драко, а прошёл мимо, вставая прямо между ним и его новой подругой. Теперь Драко видел только спину отца — стену чёрной мантии, — но заметил, как Гермиона вздрогнула и сделала крошечный шаг назад, когда отец приблизился к ней. Драко не мог вдохнуть. Из-за стены отцовской мантии он увидел блеск полированного тиса: Люциус поднял трость, и змеиная голова отъехала назад, открывая спрятанную внутри палочку. Нет, — кричал его разум — беззвучная, отчаянная мольба. — Не трогай её. Она моя подруга. Она меня поцеловала. Он смотрел, застыв на месте, как отец направляет кончик палочки прямо в лицо девочки. — Обливиэйт. Бледный мерцающий луч сорвался с палочки и на долю секунды окутал голову Гермионы, а после исчез. Драко увидел, как всё её тело обмякло, а ужас на лице сменился пустой, затуманенной растерянностью. Её звёздные глаза, только что такие широкие от страха, теперь казались просто пустыми. Люциус опустил палочку, и змеиная голова с мягким щелчком вернулась на место, закрывая наконечник. — Тебя зовёт мать, — сказал он равнодушным голосом. — Ступай. Не сказав больше ни слова, Гермиона неуверенно повернулась и пошла обратно между деревьев. Шаги были медленными, механическими. Она не оглянулась. С каждым её шагом, с каждым кусочком расстояния между ними Драко чувствовал, как чудесное шипучее чувство в груди начинает угасать. Тепло в руках отступало, а вместо него в груди поселялся странный холод, которого он никогда раньше не знал. Он смотрел, пока её яркий джемпер не превратился в крошечное цветное пятно среди деревьев. А когда она совсем исчезла из виду, бабочки в животе пропали. Остался только холод. Ему это не нравилось. Горячее, злое чувство закололо за глазами, вытесняя печаль. Это было нечестно. Он сжал маленькие руки в кулаки по бокам и вскинул сердитый взгляд на отца — на те самые холодные серые глаза, которые, как говорила мама, достались Драко от человека, на которого он сейчас так злился. — Это нечестно! — вырвалось у него, и он в сердцах топнул блестящим ботинком по мху. — Незачем было так грубить! Она меня поцеловала! Люциус посмотрел на него сверху вниз — лицо непроницаемо, ни единого намёка на то, что выходка сына хоть как-то задела его. Холодные серые глаза не выражали ни капли тепла. — Это, — произнёс отец низко, опасно протягивая слова и небрежно указав в сторону, куда ушла Гермиона, — была магла. Это легко понять по нелепой одежде, которую они носят. Ты не общаешься с такими, Драко. Никогда. И не позволяешь им прикасаться к тебе. Драко растерялся. Магл? Но это не имело никакого смысла. Он покачал головой, маленькие кулаки разжались, пока он пытался объяснить. — Но она не такая, — настаивал он, глядя на отца снизу вверх и стараясь заставить его понять. — Она сказала мне… сказала, что тоже умеет колдовать. Значит, она ведьма! Люциус коротко и пренебрежительного вздохнул. — Не будь наивным, Драко. Девчонка лгала. Маглы известны своей лживостью, особенно когда сталкиваются с теми, кто выше их. Драко ему не поверил. Не смог. То, как она прошептала ему свою тайну, как её глаза сияли, словно блестящие звёзды, — это не было ложью. Он знал, что не было. Лицо стало горячим. Руки стали горячими. Странный, незнакомый жар начал собираться глубоко в животе и расходиться по венам, будто у него поднялась температура. — Она не врала! — настаивал он уже громче, и маленькие ладони снова сжались в тугие кулаки. — Не врала! Холодные серые глаза Люциуса сузились; терпение явно иссякло. — Довольно, Драко, — произнёс он, и голос его опустился до опасно тихого уровня. — Разговор окончен. Идём. Пора домой. Отец повернулся, ожидая, что он последует за ним. Но Драко не двинулся. Жар внутри больше не был просто ощущением. Он стал громким, давящим, рос в груди с такой силой, что казалось его вот-вот разорвёт. Мир по краям начал мерцать. — Нет, — произнёс он, и это слово вырвалось таким вызывающим криком, что удивило даже его самого. И едва оно сорвалось с губ, он разжал маленький дрожащий кулак. Это была не мысль и не заклинание, но из раскрытой ладони вырвалась ослепительная, беззвучная струя серебряного пламени, пронеслась через поляну и ударила в ближайшую сосну. Дерево не просто задымилось, оно мгновенно взорвалось столбом серебряно-оранжевого огня. Треск горящей хвои и лопающейся смолы вдруг стал оглушительным в тихом лесу. Серебряное пламя не угасало. Оно ревело, взбираясь по стволу с неестественной скоростью, пожирая зелёные иглы и превращая всю сосну в огромный мерцающий факел. Жар был чудовищным, заставив их обоих отступить на шаг. Громкий треск расколол поляну: большая ветвь, целиком охваченная огнём, отломилась и рухнула на лесную подстилку всего в нескольких футах от них, взметнув в воздух россыпь искр. Вид горящего, рушащегося дерева и дикой силы, которую он только что выпустил, наконец пробился сквозь злость Драко, смывая её волной чистого ужаса. Он увидел, как отец попятился; лицо Люциуса побледнело от потрясения и страха, какого Драко никогда прежде на нём не видел. Забыв злость, забыв всё, кроме огня, он бросился к нему. — Папа! — закричал он, и слово вырвалось срывающимся, испуганным воплем, когда он врезался в ноги отца. В ту же секунду сильные руки обхватили его маленькое тело, легко подхватили вверх, и Драко обвил ногами отцовский торс. Мир растворился в тошнотворном, резком рывке, от которого его едва не вывернуло. На долю секунды не было ничего, кроме темноты и давления, а потом всё прекратилось. Запах горящей сосны исчез, сменившись знакомым ароматом маминых роз. Люциус держал его крепко, не давая рассыпаться, пока мир переставал кружиться. Он не отпускал — его руки всё ещё плотно обнимали Драко, и Драко только сильнее вцепился в папу. Ужас и растерянность наконец прорвались из него новой волной сбивчивых, икающих рыданий. — Я-я не хотел, — плакал он, маленькими руками вцепившись в дорогую мантию отца на спине. — Я н-не хотел этого делать, папа, п-прости! Он ожидал резкого слова, холодного выговора за вспышку и потерю контроля. Вместо этого отец зашикал на него и обнял ещё крепче. Драко почувствовал, как ладонь поднялась к его волосам, поглаживая по голове, приглаживая светлые пряди. — Тш-ш-ш, — пробормотал Люциус, как тогда, когда он упал с метлы. — Всё хорошо, Драко. Ты в порядке. Всё хорошо. Но пока рука в его волосах удерживала его на месте, Драко не видел, как другая рука отца подняла палочку, направив её прямо ему в висок. Он даже не услышал тихого шёпота. — Обливиэйт. Мягкая прохладная волна прошла сквозь его сознание. Ужасающий образ горящего дерева, воспоминание о девочке с кудрявыми волосами и звёздными глазами, бабочки в животе, первый поцелуй… всё растворилось в странном пустом тумане. Он всё ещё плакал, но уже не понимал почему. Всепоглощающий страх исчез, оставив после себя только печаль. Драко поднял взгляд на отца; мир расплывался сквозь слёзы, которым он не мог найти объяснения. Люциус опустил палочку, его рука всё ещё слегка дрожала. Драко почувствовал, как отец глубоко, дрожащим вдохом набрал воздуха. — Тш-ш-ш. Всё хорошо, — пробормотал он ему на ухо тем мягким, успокаивающим голосом, которым говорил, когда Драко упал с метлы. — Всё уже прошло. Просто глупое падение с метлы. Ты ударился головой, вот и всё. Драко не возразил. Он устал, а странный холод клонил его в сон. Он опустил голову на плечо отца, сворачиваясь в знакомом запахе дорогой мантии и сандала. Здесь он был в безопасности. Просто ему было… холодно. — Пойдём внутрь. А когда ты проснёшься после сна… — сказал отец спокойным голосом, — думаю, нам нужно будет немного поговорить. Драко позволил отцу нести его в дом; зубы у него стучали, и последнее, что он помнил перед тем, как уснуть в отцовских руках, были собственные слова: — М-мне холодно, папа.

***

24 декабря 1999 года Один рваный вдох разорвал безмолвную темноту комнаты — звук, принадлежавший им обоим в один и тот же миг. Драко резко открыл глаза, сердце колотилось о рёбра. Он почувствовал, как Гермиона шевельнулась рядом, её тело напряглось в его объятиях. Он поднял голову — она сделала то же самое, и их взгляды встретились в тусклом свете предрассветных сумерек. Они смотрели друг на друга, дыхание вырывалось короткими, прерывистыми толчками. Он помнил всё: как исцелил её колено, как поцеловал кончик её носа. И свой первый поцелуй. Он был искренне убеждён, что его первый поцелуй был с Пэнси на Святочном балу. Но всё это время это была Гермиона. Его едва слышно прошептал: — Я помню тебя. Он увидел, как одинокая слеза скользнула по её щеке, но её глаза цвета шоколада и карамели не отпускали его взгляд — и теперь он вспомнил… они были не просто растопленным шоколадом и карамелью. В них мерцали золотые звёзды, когда она произнесла: — Я тоже помню тебя.