Грехи, покаясь, исповедуй

      Иногда самое страшное далеко не одиночество, а момент, когда оно отступает. Когда в дверь стучатся не с бедой, а с теплом, и тогда ты понимаешь: если откроешь, назад дороги не будет. Если не откроешь, задохнешься. Ты стоишь перед дверью, слушаешь, как колотится сердце, и не знаешь, что хуже — потерять себя или найти. Ведь когда-то давно, в другой жизни, ты считал, что выбросил самое главное: надежду, веру и любовь. А теперь они вновь стучат, вновь требуют пустить. Но проблема вот в чем… Они стучат не мягко, не по-доброму. Инородно. Как чужой. Как тот, кого никогда не пускают и закрывают дверь на дополнительный замок. Они агрессивно и зло колотят твою дверь, чтобы в какой-то момент ты наконец-то пустил их в квартиру и посадил за стол пить чай…       Весь день Дима и Сережа делали вид, что ничего не случилось. Сережа работал над своим проектом, что-то активно чертил, правил, даже успел встретиться с заказчиками. Дима же сидел в кабинете, смотрел на пустую папку из-под контракта и не мог сосредоточиться. Мысли разбегались в голове, и в моменте Позов подумал, что даже начали бегать по его кабинету. Он думал о том, что сказал Шастуну, что Сережа всё слышал, что они стояли в коридоре так близко, что можно было коснуться. Но не коснулись.       Вечером, хоть и никого уже не осталось в офисе, парни ничего такого и не делали. Хотя и очень хотелось что-то придумать, что-то такое, от чего волосы Шастуна стали бы дыбом. Позов почувствовал себя подростком, который радуется перспективе разнести кабинет химички в порыве страсти. Но все-таки они, как обычно, вышли из своих кубов, попрощались с охранником и отправились домой. Вот только было одно отличие: они ехали не по своим квартирам, а ехали в одну, Димину. Вместе.       Машина была погружена в тишину. Сережа сидел за рулём, Дима на пассажирском сиденье сжимал папку с контрактом, которую так и не выбросил. В салоне было тепло, пахло кофе и чем-то ещё. Дима долго не мог понять запах, но все-таки ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что пахнет Сережиным шампунем, мятным, свежим. Дима знал этот запах. Он запомнил его ещё тогда, на кухне, когда Сережа гладил его по голове, а он притворялся, что не понимает, что это значит.       — Включай навигатор, — сказал Сережа, не глядя на него. — Я не помню, как к тебе.       — Ты был у меня сто раз, — Дима посмотрел на Матвиенко, максимально не доверяя ни единому слову.       — Сто раз я ехал по навигатору. У меня память на дороги плохая.       Дима усмехнулся. Сережа действительно мог не помнить дороги, что всегда веселило Позова. Дима взял телефон, включил навигатор, положил на торпедо. Голос робота забормотал: «Через двести метров поверните направо». Сережа повернул не глядя. Дима расслабился и позволил себе выдохнуть после тяжелого дня. Он смотрел в окно на убегающие назад огни и думал о том, что этот вечер может всё изменить. Или ничего не изменить. Он не знал. Он вообще ничего не знал, только то, что если сейчас не сделает шаг, то не сделает никогда.              Квартира встретила их тишиной и запахом пыли — Дима давно не убирался. Он включил свет в прихожей, посторонился, пропуская Сережу. Тот скинул куртку, повесил на вешалку, осмотрелся.       — Не изменилось, — сказал он, как будто ожидал увидеть какие-то серьезные изменения в планировке или интерьере.       — А что здесь может измениться? — спросил Дима, проходя на кухню.       — Ты. Но ты, кажется, тоже не изменился.       Дима обернулся. Сережа стоял в дверях, смотрел на него с тем самым выражением, которое Дима никак не мог расшифровать. Или не хотел. Потому что если расшифруешь, придётся отвечать.       — Проходи, — Дима указал на стулья у стола. — Чай будешь?       — Не хочу чай.       — Кофе?       — Дима, — Сережа шагнул вперёд, серьезно глядя в глаза Димы, отчего по спине пошли мурашки. — Я не за этим приехал.       Дима замер. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрел на Сережу, который стоял теперь совсем близко, протянув руку и не касаясь.       — А за чем? — Дима спросил шёпотом.       — Ты знаешь, — ответил Сережа. — Ты всегда знал. Просто делал вид.       Они стояли в полумраке кухни, только свет из коридора падал на пол, рисуя длинные тени. Дима слышал своё дыхание, Сережино и больше ничего. Ни машин за окном, ни шагов соседей, ни гула холодильника. Только они. Только этот момент.       — Я боюсь, — Димино лицо искренне опустилось, а брови сложились в домик.       — Знаю, — ответил Сережа.       — Я не… я не знаю… со мной что-то не так, я…       — Дима, — перебил Сережа, и голос его был мягче, чем когда-либо. — Замолчи.       И сделал шаг. Последний. Тот, который сократил расстояние до нуля. Сережа не стал ждать, не спросил разрешения. Просто положил ладонь на щёку Димы, так осторожно, как будто тот мог разбиться, и поцеловал. Не пьяный поцелуй в кабинете, не отчаянный, не неуклюжий. Спокойный. Уверенный. Настоящий.       Дима закрыл глаза. Чувствовал Сережины губы. Тот самый вкус, тот самый сладкий и желанный привкус, тот самый запах, от которого у него подкосились ноги. Он не знал, куда деть руки — положил их на плечи Сереже, потом скользнул выше, в волосы, такие же мягкие, как он запомнил. Он целовал в ответ немного неумело, но уже не боясь. Не прячась. Потому что прятаться было некуда. Потому что Сережа видел его насквозь.       Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Сережа не убрал руку, оставил её на щеке Димы, гладил большим пальцем скулу.       — Всё? — спросил тихо, будто боялся, что Дима сейчас убежит. — Ещё будешь бояться?       — Буду, — выдохнул Дима. — Но уже не так.       — Пойдём, — сказал он, беря его за руку. — Не будем здесь. Пойдём туда, где мягко.              Тоска затыкается по-разному: работой, алкоголем, чужими губами. Но разницы нет. Всё равно остаёшься один, когда гасишь свет. Если только кто-то не остаётся рядом. Если только ты сам не просишь его остаться.       В комнате было темно, только уличный фонарь за окном бросал на пол бледные прямоугольники на разбросанные книги, на пыльные жалюзи, которые Дима обещал помыть ещё в прошлом месяце. Савина уехала, а за домом следить Позову было некогда. Сережа вошёл первым, остановился посреди комнаты, оглянулся. Дима стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на него.       Секунда. Другая. Тишина такая плотная, что можно потрогать.       — Иди сюда, — сказал Сережа тихо.       — Я здесь.       — Нет. Ты там. Наблюдаешь. Прячешься за дверью, как всегда.       Дима шагнул. Один. Второй. Третий — и между ними не осталось воздуха. Внутри что-то шевельнулось. Наконец-то оно сработало, наконец-то Дима почувствовал, что готов ко всему. И теперь осталось только взять то, чего так долго хотелось.       — Ладно, я больше не хочу ждать, — Дима впервые так волновался. — Не хочу гадать, боишься ты или нет, хочешь ты или нет, останешься ты или сбежишь утром. Сегодня давай без вопросов. Не думай. Ты слишком много думаешь.       Сережа сглотнул. Горло пересохло, сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.       — Хорошо.       Дима шагнул вперёд. Схватил его за ворот рубашки, резко, жадно, так, что пуговицы звякнули об пол, разлетелись в разные стороны, покатились под диван, в темноту. Матвиенко ахнуть не успел, как Дима уже впился в его губы. Не ласково. Не нежно. Грубо, требовательно, заставляя открыться, впустить, подчиниться. Его язык скользнул внутрь, горячий, властный, и Сережа застонал от неожиданности, от того, как сильно это было, от того, как тело откликнулось на эту грубость, что было максимально странно. Мгновенно, безоговорочно, как будто только этого и ждало.       — Ты… — Сергей выдохнул в перерыве между поцелуями, пытаясь перехватить воздух.       — Молчи, — сказал Дима, не давая договорить. — Ни слова. Ни про работу, ни про страх. Есть только здесь.       Он толкнул Сережу на диван — тот упал на спину, пружины жалобно скрипнули, и Дима навалился сверху, прижимая его за плечи к продавленному плюшу. Матвиенко смотрел на Позова, растрёпанного, с горящими глазами, с приоткрытыми губами, с капелькой слюны в уголке рта, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Не страшно. Нет, страшно, но это другой страх — тот, который не парализует, а заставляет двигаться навстречу.       — Я думал, ты будешь нежным, — сказал Матвиенко хрипло.       — Буду, обязательно буду, — ответил Дима, расстёгивая его ремень. — Потом. Сначала я хочу тебя сломать. А потом собрать заново.       Позов стянул джинсы вместе с бельём одним резким движением, не церемонясь, и Матвиенко оказался полностью обнажённым под ним, на холодном воздухе, в лунном свете. Он хотел прикрыться. Зажмуриться. Сбежать в темноту, где его не видно. Но Дима перехватил его руки, прижал их над головой, сжал запястья так, что нельзя было пошевелиться.       — Не надо, — Позов остановился, глядя сверху вниз. — Не прячься. Я хочу тебя видеть. Всего. Каждую родинку, каждый шрам, каждый сантиметр, который ты стесняешься показать.       Матвиенко дрожал от того, как Дима смотрел на него: медленно, с наслаждением, с каким-то голодом, который пугал и заводил одновременно. Он смотрел на его грудь, широкую, на его живот с дорожкой волос, которая уходила вниз, туда, где член уже был твёрдым, прижатым к животу, с капелькой смазки на головке, на его сильные, напряжённые бедра, на след от ремня на боку, на родинку у ключицы, на шрам на колене, там, где он разбился в детстве, упав с велосипеда. Сережа так долго ждал этого, видел во снах, а теперь в реальности это оказалось совершенно другим, совершенно новым и нужным.       Дима смотрел долго, не отводя взгляда, и Матвиенко чувствовал, как этот взгляд жжёт кожу, проникает внутрь, сжигает всё, что было до. Защиту. Броню. Спокойствие. Остаётся только тело. Только желание. Только Позов сверху — и больше ничего.       — Ты красивый, — шепнул на ухо Дима, отчего пошли новые мурашки. — Ты знаешь, что ты красивый?       — Не знаю, — ответил Матвиенко. Голос сел, прозвучал чужим, хриплым, будто не его.       — Узнаешь.       Позов наклонился и поцеловал, но уже не грубо, а медленно, глубоко, смакуя. Его язык входил в рот плавно, как в медленном танце, и Сережа отвечал, учился, забывал про страх, про отказы. Дима отпустил его запястья — Сергей мог бы убрать руки, мог бы оттолкнуть, но не убрал, обнял за шею, притянул ближе, запустил пальцы в его волосы, такие мягкие, шелковистые.       — Сними, — Сережа стал говорить настойчиво, даже строго. — Сними с себя всё. Я хочу тебя чувствовать. Хочу прижиматься к твоей коже, а не к ткани.       Дима поднялся на колени, стянул свитер через голову быстро, не глядя, отбросил в угол, даже не услышав, куда он упал. Потом расстегнул джинсы, стянул вместе с бельём, нетерпеливо, путаясь в штанинах, чуть не упав, и Сережа не сдержал усмешки. Дима поднял на него глаза. Смущённый, злой, прекрасный.       — Смейся, смейся. Успеешь.       Он остался таким же обнажённым, как и Матвиенко. И для Сережи теперь Дима был другим. Не тем коллегой в рубашке, не тем другом, который пьет кофе по утрам. Он был мужчиной. С широкими плечами, с твёрдой грудью, с тёмными сосками, с животом с небольшими кубиками пресса, подтянутым, с родинкой на бедре, о которой, скорее всего, Дима не знал.       Сережа смотрел и не мог отвести взгляд. Так же, как минуту назад Дима смотрел на него. Разглядывал, запоминал, хотел. До боли в паху, до дрожи в коленях, до желания протянуть руку и коснуться. Наконец-то, после стольких месяцев «нельзя», «не сейчас», «мы просто коллеги».       — Иди сюда, — позвал он. Голос сел до шёпота, но Дима услышал.       Позов подался вперёд, прижался к нему всем телом, горячим, пахнущим городом и кофе. Их члены соприкоснулись, твёрдые, скользкие от смазки, которую Позов уже выдавил на ладонь, пока Матвиенко не видел, и последний застонал громко, не сдерживаясь. Не потому, что хотел показать, а потому, что не мог иначе. Слишком много ощущений. Слишком долго он этого не имел. Слишком долго запрещал себе хотеть.       — Ты тоже, — сказал Матвиенко, скользя руками по его спине к поясу, хотя пояса уже не было. — Ты уже всё снял. Я хочу тебя трогать. Я хочу…       Он не договорил. Позов поцеловал его, не давая закончить. Потом отстранился, посмотрел в глаза. Там было что-то, чего Сережа до этого ни разу не видел, то, что выбивало из колеи.       — Чего ты хочешь? — Дима заставил читать по губам, прошептал, почти не разжимая рта.       — Тебя, — сказал Матвиенко. — Всего. Сейчас. Не думая.       Дима кивнул и начал опускаться. Он целовал его шею, то место, где бьётся пульс, где кожа тоньше всего, где Сережа чувствовал себя уязвимым. Лизнул, прикусил, почувствовал, как тот выгибается под ним, как его дыхание сбивается, как руки вцепляются в плечи, оставляя следы ногтями.       — Понравится, — сказал Дима между поцелуями, обводя языком ключицу. — Обещаю.       Он опускался всё ниже. Ключицы — лизнул ямочку, где собирается вода после душа. Грудь — провёл языком вокруг соска, не касаясь, дразня, заставляя Сережу извиваться и просить. Потом взял его в рот — нежно, почти невесомо, пососал, покусывая, пока Матвиенко не застонал громко, в голос.       — Дим, — выдохнул он. — Пожалуйста.       — Что «пожалуйста»? — Дима поднял голову. Глаза блестели в полумраке, губы были мокрыми.       — Не останавливайся.       — Я и не собирался.       Позов опустился к животу, аккуратно прошелся языком чуть ниже прямо в паху. Когда Дима резко и без предупреждений схватил член в рот, Сережа вцепился в простыню, зажмурился, закусил губу до крови. Горячо. Влажно. Глубоко. Дима водил не спеша, но настойчиво, работая языком, касаясь зубами, заглатывая почти до основания. Матвиенко слышал свои стоны, громкие, сорванные, чужие, и не мог их остановить. Не хотел. Позов хотел слышать — значит, будет слышать.       Ритм ускорялся. Дима двигался быстрее, жёстче, иногда вынимая член изо рта и проводя языком по головке, собирая смазку, заставляя партнера задыхаться от удовольствия. Матвиенко вцепился в его волосы, но не отталкивая, а притягивая, направляя, умоляя продолжать. Он чувствовал, как удовольствие поднимается откуда-то из живота, как нарастает, как сжимается всё внутри в тугую пружину. Не сейчас. Ещё рано. Не останавливайся. Но я не выдержу.       — Дима, — выдохнул Матвиенко, чувствуя, что ещё минута — и он кончит. — Я сейчас…       Позов отстранился. Резко, оставив Сережу на грани, дрожащего, мокрого от слюны и смазки, почти рыдающего от напряжения.       — Зачем?! — его друг под ним простонал. — Зачем ты остановился?       — Потому что я хочу быть в тебе, когда ты кончишь. Чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Слышать, как ты кричишь мне в плечо.       Позов потянулся к тумбочке, нащупал смазку (Дима вообще не помнил, чтобы покупал, может, Сережа принёс сам, может, это было здесь всегда, ждало своего часа), презервативы. Разорвал упаковку зубами (в мыслях Матвиенко пронеслось «по-киношному»), надел быстро, привычным движением. Сережа смотрел на его руки, как он смазывал себя, как сжимал член у основания, чтобы не кончить раньше времени, и у него текли слюни от желания. Он хотел его. Спустя столько времени он может себе позволить об этом не только думать, но и говорить.       — Повернись, — сказал Дима, но Матвиенко покачал головой.       — Нет, — ответил он твёрдо. — Хочу видеть тебя. Каждую секунду. Хочу смотреть тебе в глаза, когда ты войдёшь.       Позов кивнул. Приподнял дрожащее тело за ноги, положил себе на плечи. Сережа чувствовал головку у входа и замер, боясь дышать. Ожидание было почти невыносимым. Дима ждал и не торопил, давая Сереже привыкнуть к мысли, к ощущению, к тому, что это происходит на самом деле. После Матвиенко выдохнул и расслабился. Зажмурился на секунду, открыл глаза и кивнул.       Дима медленно, миллиметр за миллиметром, аккуратно входил, чувствуя, как Сережа сжимается вокруг него, как будто не хочет отпускать. Матвиенко закусил губу, до крови, до солёного вкуса. Глаза закатились, на ресницах повисли слёзы от переполнения. Он чувствовал Диму внутри так глубоко, как никогда никого не чувствовал. Заполненным. Целым. Живым.       — Сереж, всё хорошо? — спросил Дима, останавливаясь, когда вошёл до конца.       — Да, — тот выдохнул. — Не двигайся. Дай мне секунду.       Дима замер, посмотрел на раскрасневшегося, с разметавшимися волосами, с губами в крови, со слезами на ресницах, и чувствовал, как тот постепенно расслабляется, привыкает, открывается. Пальцы разжимаются, дыхание выравнивается, страх уходит, уступая место доверию.       — Теперь можно.       Дима начал двигаться сначала медленно, ритмично, почти не выходя, позволяя привыкнуть, почувствовать каждый сантиметр. Потом быстрее, жёстче, резче, заставляя Сережу вскрикивать, выгибаться, вцепляться в плечи ногтями, оставляя алые полосы. Они двигались в такт — Позов толкался вперёд, Матвиенко подавался навстречу, сбиваясь на стоны, теряя связь с реальностью.       В комнате было слышно только дыхание, влажные звуки тела, скрип пружин и тихие «да, да, не останавливайся». Дима наклонился, поцеловал грязно, мокро, кусая за губы, слизывая кровь, и ускорился. Его бёдра бились о ягодицы Сережи, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в голове, в каждой клетке тела. Тело чувствовало, как приближается разрядка и не хотел её отодвигать. Он хотел упасть в неё, разбиться, потеряться.       — Я сейчас, — выгибаясь, выдохнул Матвиенко. — Дима, я…       — Кончай, — грубо прозвучало в ответ, Дима ускорялся сильнее.       Сережа кончил первым с громким, сорванным стоном, выгнувшись дугой и обхватив ногами талию Димы, прижимая к себе, не давая выйти. Он чувствовал, как сперма заливает собственный живот, грудь, как горячо и липко, как это грязно и прекрасно. Дима вошёл в него ещё несколько раз сильно, почти жестоко, и тоже кончил с рычанием, уткнувшись лицом в шею Сережи, кусая и оставляя след, который не заживёт несколько дней.       Они лежали, не двигаясь. Оба на грани обморока, оба мокрые от пота, оба пытающиеся отдышаться. Дима вышел медленно, осторожно, снял презерватив, завязал, кинул в мусорку. Матвиенко не двигался, лежал с закрытыми глазами, разметавшись на диване, и чувствовал, как по ногам течёт, как тело ломит, как внутри всё горит. Хорошо горит. Живо.       Дима прилёг рядом, притянул его к себе, укрыл пледом, который свалился на пол в пылу. Поцеловал в лоб, в щёку, в губы. Провёл ладонью по его животу, стирая сперму, собирая её на пальцы. Сережа смотрел на это и не мог отвести взгляд. Внутри вспыхнуло снова, хоть и слабо, но отчётливо. Он хотел его опять. Прямо сейчас. Несмотря на усталость, на пульсирующую боль в заднице, на то, что сил не было даже дышать.       — Ну как? — спросил Позов, чуть улыбаясь.       — Я хочу повторить. Немедленно. Я даже не знал, что ты так хорош.       Дима устало, счастливо, засмеялся, прижался к Матвиенко всем телом, чувствуя, как тот всё ещё дрожит, как его сердце колотится даже через грудную клетку.       — Дай отдышаться. И повторим. У нас вся ночь.       Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга, и Дима думал о том, что никогда раньше не чувствовал себя таким живым. Всё, что было до этого, женщины, каких-то пару мужчин, любой секс в коморках и туалетах баров, было как чёрно-белое кино. А с Сережей цветное. Громкое. Грязное. Настоящее. Неприличное, невозможное, неправильное и такое желанное, что перехватывало дыхание.       И страшно было только одно: что завтра он, скорее всего, проснётся и сделает вид, что ничего не было. Потому что так легче. Потому что он не умеет по-другому. Потому что признать, что это ему нужно морально, что это любовь, — значит признать, что Сережа стал для него кем-то большим. Прям как Катя. А этого он боялся больше всего.       Но сейчас он позволил себе не думать о завтра. Позволил себе просто чувствовать. Тепло чужого тела, прижатого к его боку. Дыхание на своей шее, такое ровное, спокойное, живое. Руку, которая гладит по груди, выводит круги, успокаивает. И внутри — не пустоту, а что-то другое. Тяжесть. Полноту. Почти счастье.       — Дим, — тишину нарушил Матвиенко, когда дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться как бешеное.       — М? — голос сонный, но внимательный.       — Я не хочу, чтобы это был просто секс.       Дима приподнялся на локте, посмотрел на него. В полумраке его глаза блестели. Отливали зеленым, глубокие настолько, что можно утонуть.       — А что ты хочешь?       Матвиенко молчал долго. Так долго, что Позов, наверное, уже уснул. Но не уснул, ждал следующей фразы, которая, возможно, заставит сейчас же притвориться спящим.       — Я не знаю, но не просто секс. Ты, скажем так, был человеком, в которого я был влюблен долгое время.       — А кем ты хочешь, чтобы я был? — голос Позова был ровным, но Сережа чувствовал: внутри тот замер.       — Не знаю, — повторил Сережа. Хотелось сказать «парнем», «второй половинкой», но даже во снах такие фразы не проскакивали. — Просто… останься. Не уходи утром без меня. Не делай вид, что ничего не было. Останься.       Дима долго смотрел на него. Потом наклонился, поцеловал в лоб долгим, тёплым, почти отцовским поцелуем.       — Я никуда не уйду, — сказал Дима. — Я здесь. Это все-таки моя квартира. Захочешь — уйдешь сам.       Сережа закрыл глаза. И впервые за долгое время не от отчаяния, не от усталости, а от странного, непривычного спокойствия, провалился в сон. Без снов, без кошмаров, без той привычной тяжести на груди. Он спал, прижимаясь к Диме, чувствуя его дыхание на своей шее, и знал даже сквозь сон, что это не конец. Это начало. Чего именно он ещё не знал. Но впервые хотел узнать.              Дима проснулся от того, что Сережа вставал. Не резко, не шумно, но все равно так, что дал себя разбудить. Он осторожно выбрался из-под пледа, прошлёпал босыми ногами на кухню. Позов слышал, как зажурчала вода, как звякнула кружка, как щёлкнул чайник. Лежал с закрытыми глазами и знал: сейчас начнётся. Разговор. Взгляды. Вопросы, на которые у него нет ответов.       Сережа вернулся с двумя кружками. Поставил одну на тумбочку — для Димы. Сел на край дивана, отпил из своей. Молчал. Дима приоткрыл глаза. Серое утро за окном, Сережа в одних трусах, с мокрыми после душа волосами, с кружкой в руках, такой домашний, такой чужой и такой близкий одновременно.       — Доброе.       — Доброе, — Сережа улыбался, отчего становилось еще более невыносимо.       Пауза. Тишина. Только чайник шумит на кухне. Внутри Димы тоже было тихо. Не та звенящая пустота, от которой хочется выть, и не тяжёлый ком, мешающий дышать. Просто тихо. Словно кто-то взял и выключил звук. Ему стало легче. Позов не анализировал, не задавал себе вопросов «что это было?» и «что дальше?». Не думал о Сереже, о том, что тот, возможно, ждёт слов или обещаний. Не прокручивал в голове варианты развития событий. Просто лежал, чувствуя непривычное облегчение, как после долгой болезни, когда температура наконец падает, не выздоровление, просто передышка. Но ему хватило бы и передышки. Ему вообще много ли не надо — лишь бы стало легче. И сегодня утром стало. А завтра — он подумает завтра. Или не подумает. Скорее всего, не подумает, потому что думать — значит решать. А решать он не хотел.       — Ты как? — Сережа вытащил из размышлений так резко, что Дима даже не сразу понял, что он обращается именно к нему.       — Нормально.       И это было правдой. Нормально. Не хорошо, не плохо. Нормально, как всегда. Сережа ждал. Дима знал, что он ждёт, когда Позов скажет что-то про них. Про эту ночь. Про то, что было. Про то, что будет. Но Дима молчал. Потому что нечего было сказать.       — Мне пора, — сказал наконец Сережа.       — Куда?       — На работу. Проект доделать.       В субботу. Проект. Сережа будто сам все понял, будто не хотел опять спрашивать про них. Дима не спросил, правда ли это. Не спросил, почему нельзя остаться. Просто кивнул.       — Ладно.       Сережа встал, начал одеваться. Быстро, молча, не глядя на Диму. Джинсы, свитер, носки натянул даже не глядя. Потом замер у двери, обернулся.       — Дим.       — М?       — Это… — Матвиенко замолчал, подбирая слова. — Ты знаешь, что это было? Для тебя?       Дима посмотрел на него: на босые ступни (обуться ещё не успел), на кружку в руках, на лицо. Спокойное, выжидающее, такое родное.       — Помогло.       Сережа замер. «Помогло». И снова не «я тебя люблю», не «давай попробуем», не «это было важно». Помогло. Как таблетка. Как алкоголь. Как работа.       — Понятно, — кивнул, улыбнулся. Криво, через силу.       — Сереж, — начал Дима.       — Не надо, — перебил тот. — Всё нормально. Я понял.       Он обулся, взял ключи, вышел в коридор. Дима остался сидеть на диване, с кружкой в руках, с горьким кофе на языке, с пустотой внутри. Слышал, как хлопнула дверь, как затихли шаги на лестнице, как где-то далеко завелась машина — Сережина, с вечно пикающей бортовой панелью.       Дима не побежал за ним. Не крикнул в окно. Не набрал через минуту: «Вернись». Он просто сидел, пил кофе и думал о том, что сегодня суббота, что проекта никакого нет, что Сережа ушёл, потому что не дождался. Опять. В который раз.       Позов поставил кружку на тумбочку, лёг на спину, уставился в потолок. Вспоминал ночь, их руки, губы, шепот. Чувствовал — тело помнит, отзывается теплом. Но голова…голова была пустой. Он не знал, хочет ли он «их». Не знал, может ли. Не знал, что сказать Сереже, когда они увидятся в понедельник.       «Спасибо, было приятно»? «Давай повторим»? «Это ничего не значит»?       Он не знал. Он вообще ничего не знал. Знал только, что Сережа ушёл, а он остался. Один. Снова. И внутри не пустота, что-то другое. Похожее на ту тяжесть, но это не она. Эта какая-то другая, которую он не мог назвать. Он не строил планов. Не думал о завтра. Не представлял, как скажет Савине. Дима просто лежал на продавленном диване, смотрел в потолок и чувствовал: ничего не изменилось. Он всё так же боится. Всё так же не умеет. Всё так же выбирает молчание, потому что слова сложнее. А Сережа… Сережа, наверное, плакал в машине. Или нет. Сережа вообще редко плакал. Он больше ждал. Но даже его терпение не бесконечно. Дима знал это. И ничего не мог с этим сделать. Пока не мог.

***

      Дима сбился со счёта, да и не пытался считать, сколько уже длились такие высокие отношения с Сережей. Это стало привычкой, ритуалом, необходимостью, как кофе по утрам или как выпить на ночь, чтобы отключиться. Но теперь он не пил. Теперь он звонил Сереже.       «Приезжай». Одно слово. Иногда написанное, иногда сказанное в трубку хриплым голосом после тяжёлого дня. И Сережа приезжал. Всегда. Даже если было поздно, даже если устал, даже если в выходные хотел побыть один. Он приезжал, потому что Дима позвал, потому что он ждал этого звонка всегда. Даже когда понимал, что не должен.       Дима не спрашивал, как у него дела. Не интересовался проектом, тем самым, который он спас, не замечал, что Сережа похудел, что под глазами залегли тени, что он иногда смотрит в окно пустым взглядом, будто думает о чём-то, чего не говорит. Дима замечал только одно: когда Сережа рядом, ему легче. Тело переставало ныть, мысли переставали кружиться в бесконечном хороводе «что если», «надо было», «почему я». Он просто отдыхал. В чужих руках, в чужом теле, в чужом дыхании. И этого было достаточно.       Позов путал близость с любовью. Не потому, что был глуп, а потому, что очень давно не чувствовал ни того, ни другого. С Катей всё было правильным, семейным, «так надо». С Сережей запретным после смерти жены и каким-то острым. И эта острота казалась ему настоящей жизнью. Он думал, что, если ему хорошо в постели, значит, он исцеляется. Если он может кончить, значит, жив. Если он не один в этой квартире, значит, одиночество отступило.       Позов не понимал, что Сережа не лекарство и что лекарство не лечит, оно только снимает симптомы. А болезнь остаётся. Где-то глубоко, под слоем страсти, под тяжестью чужого тела, под запахом пота и простыней. Она ждёт. Она всегда ждёт.       Сережа ждал тоже. Месяц. Два. Он не считал дни с той первой ночи, считал, но перестал себе в этом признаваться. Он думал: «Сейчас. Ещё немного. Он придёт в себя, перестанет бояться, увидит». Но Дима не приходил в себя. Он просто брал. Без слов, без обещаний, без утреннего кофе вдвоём, без «как прошёл твой день?». Дима открывал дверь, молча раздевал Сережу, молча вёл в комнату, молча брал то, что ему было нужно. А утром уходил на работу первым, оставляя на тумбочке ключи от квартиры и холодную кружку с остывшим чаем.       Сережа не жаловался, думал: «Он не умеет иначе. Он привык к одиночеству. Он боится». Он оправдывал Диму, потому что иначе пришлось бы признать: его используют. Не любят, не ценят, не видят в нём человека. Это означало признать, что Сережа — просто инструмент, обезболивающее. Принимают, когда больно, и забывают, когда становится легче.       Однако Сережа пытался говорить. Осторожно, боясь спугнуть.       — Дим, может, сходим куда-нибудь? Не только… ну, ты понимаешь.       Дима смотрел на него удивлённо, будто Сережа заговорил на незнакомом языке.       — Зачем? Нам и здесь хорошо.       И Сережа замолкал. Потому что спорить было бесполезно. Потому что «здесь» — это была квартира Димы, его диван, его постель. Не «они». Не «вместе». Просто место, где Диме становилось легче.       Матвиенко хотел большего. Не «семьи» в громком смысле (детей, ипотеки, совместных выходных у тёщи), он хотел, чтобы Дима спросил: «Как ты?». Чтобы посмотрел на него не как на предмет удовлетворения потребностей, а как на человека. Чтобы сказал: «Останься. Не сегодня — навсегда». Чтобы признал, что Сережа для него — не просто тот, кто затыкает дыру, а тот, без кого дыра становится невыносимой. Но Дима молчал. Он брал и молчал. Он улыбался и молчал. Он жил, впервые за долгое время, как ему казалось, и молчал о самом главном.       Но однажды вечером Сережа не приехал. Дима прождал до полуночи. Сначала с раздражением, потом с беспокойством, потом с глухой, непонятной тревогой. Набрал номер — абонент был недоступен. Написал в мессенджер — сообщение зависло непрочитанным. Он прождал ещё час, потом лёг спать один впервые за месяц. И не мог уснуть. Ворочался, сбивал одеяло, прислушивался к тишине. Внутри снова закипала тоска — та самая, которую он привык затыкать чужим телом. А тела не было.       Утром Дима приехал в офис раньше обычного, надеялся увидеть Сережу, поговорить наедине до начала рабочего дня, спросить, что случилось. Но кабинет Матвиенко был пуст. На столе чисто, ни бумаг, ни чертежей, ни фиалки. Только конверт. Белый, плотный, с его именем, написанным Сережиным почерком. Дима открыл дрожащими руками. Внутри — одна страница. Несколько строк.       «Дима. Я ухожу. И да, не от тебя, а в принципе… Не из-за того, что разлюбил. А потому, что люблю слишком сильно, чтобы быть просто затычкой твоей дыры. Ты не видишь во мне человека, ты видишь спасение. А я не хочу быть спасением. Я хочу быть тем, кто рядом. Не только в твоей постели. Не только когда тебе больно. Я хочу, чтобы ты знал, какой у меня был день. Я хочу, чтобы мы спорили о том, кто моет посуду. Я хочу, чтобы ты злился на меня за разбросанные носки. Я хочу жить, а не спасать…»       Внутри что-то клокотало. Дима понимал, что сзади страницы еще есть продолжение, знал, какие там слова, но перевернуть было сложнее, чем открывать конверт.       «...но ты не готов. Может, когда-нибудь будешь. Найди меня, когда сможешь увидеть во мне человека, а не таблетку. Я буду ждать. Как умею. Твой Сережа».       Дима перечитал записку три раза. Потом положил на стол, отошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внутри — не тишина. Внутри — звон. Тот самый, когда отключается звук, а потом включается снова — слишком громко, слишком больно.       Он думал о том, что Сережа ушёл. Тихо, без скандалов, без хлопка дверью, без драмы. Просто не приехал, не ответил, оставил бумагу. И Дима понял: он не придёт. Не завтра, не через неделю, не тогда, когда Дима позвонит и скажет «приезжай». Потому что Дима разучился говорить что-то другое.       Позов остался один. Не как после смерти Кати, когда пустота была чёрной, безысходной, без единого лучика. Сейчас пустота была другой. Серой, тягучей, полной сожалений. Потому что он знал, кого потерял. И знал, что потерял по своей вине.       Одиночество после смерти — это горе. Одиночество после любви — это ответственность. Дима остался наедине с тем, что наделал. С месяцем, в котором он брал и не давал. С человеком, которого использовал и не заметил. С чувствами, которые он принял за лекарство, а оказалось — это был последний шанс.       Дима сжал записку в кулаке, сунул в карман. Вышел из пустого кабинета, прошёл по коридору, мимо столовой, где они пили кофе, мимо своего кабинета, в котором целовались в первый раз, мимо лифта, в котором держались за руки. Всё осталось на своих местах. Кроме Сережи.       Он ушёл. И забрал с собой не только своё тело — своё тепло, своё терпение, свою надежду. Он забрал иллюзию, что Дима может быть счастлив, не умея любить. Этой иллюзии больше не было. Осталась только правда: Дима — один. Не потому, что так сложилось. А потому, что сам выбрал.       Вечером Позов пришёл в пустую квартиру. Не включил свет. Сел на тот самый диван, где они впервые были вместе, и долго смотрел в темноту. Мысли не шли — только одна, как заноза: «Что я наделал?»       Ответа не было. И не будет. Потому что ответ не в мыслях, а в действиях. А действовать Дима не умел. Он умел только брать. И теперь остался с пустыми руками — и с бумажкой, на которой Сережа написал то, что Дима боялся услышать.       «Найди меня, когда сможешь увидеть во мне человека».       Дима закрыл глаза. Внутри было пусто. Не та пустота, которую можно заткнуть работой, алкоголем или чужим телом. Пустота, которую нечем заполнить, кроме правды. А правда была в том, что он не знал, умеет ли видеть в Сереже человека. И не знал, научится ли когда-нибудь.       Дима лежал в темноте и внезапно думал о Савине. Она звонила вчера, коротко, по делу: тренировки, экзамены, денег почти не осталось, мама Сережи заболела, она помогает, когда есть время. Он слушал и не узнавал её голос, был такой взрослый, усталый, чужой. Она больше не ждала от него ничего. Не «пап, приезжай», не «пап, скучаю», не «пап, у меня случилось что-то важное, я хочу тебе рассказать». Она просто отчитывалась. Как подчинённая начальнику. Потому что он сам научил её этому молчанию — месяцами не приезжая, не звоня, не спрашивая, как у неё дела на самом деле. Теперь она не спрашивала. Она просто жила свою жизнь там, в Питере, среди льда, прыжков и новых друзей. А он остался здесь в пустой квартире, где даже дочь забыла, как пахнет дом. Дима вдруг понял с ошеломляющей ясностью: он потерял не только Сережу. Он потерял Савину гораздо раньше. Просто не замечал. И теперь одиночество имело два лица: одно смеющееся с фотографии на полке, другое написанное размашистым почерком на листке бумаги. И оба смотрели на него с укором.       Дима сжал записку в кулаке, сунул под подушку — туда, где ещё пахло Сережиным шампунем. Один. Впервые после месяца, полного чужого тепла. И не мог уснуть. Потому что тишина была слишком громкой. Потому что одиночество — не тогда, когда ты один. А когда рядом нет того, кто нужен. А он нужен. Очень. Только Дима понял это слишком поздно.              Дима остался один с пустой квартирой, с контрактом, от которого он отказался, и с запиской, которую перечитывал по десять раз на дню, пытаясь найти между строк то, чего там не было: «Я вернусь». Но там было только: «Найди меня. Если сможешь». Дима не знал, сможет ли. Он вообще ничего не знал — только то, что больше не к кому позвонить с одним словом: «Приезжай». Телефон молчал. И будет молчать, пока Дима не научится говорить по-другому. А он не умел. Он никогда не умел. И только сейчас, лёжа в темноте на диване, где ещё хранилось чужое тепло, он начал догадываться: возможно, ему придётся научиться. Иначе Дима останется здесь навсегда. Один. Со своей пустотой, которую никто больше не согласится заполнять бесплатно.