Бездушные

      Бежал Диппер во всю мочь, с проявлявшейся даже через бледную кожу горячей краснотой, с проступившими потом на лице и слезами на глазах, в которых дома, вывески и туманные прохожие расплывались водянисто-акварельными цветами. Под быстрыми ногами не прерываясь убегала в противоположную сторону монохромная дорога.       Диппер не думал оборачиваться, страшился не то что остановиться, но ненадолго усмирить налитые тягучей напряжённостью ноги. По телу растекался тяжёлый жар, от которого пылала грудь и казалось невыносимо вздохнуть.       С разъедающей болью в боку, задыхаясь, Диппер по-гигантски неуклюжими шагами влетел через разинутые ворота в небольшой парк и, сгибая накалённое пульсирующее тело, рухнул на первую бросившуюся в глаза скамейку и, зажимая одной рукой саднящий бок, а второй, упершись острым локтем в подрагивающее бедро, схватился за взлохмаченную голову, сдавленно, измученно промычав.       Безутешное, крайне болезненное состояние профессора требовало немедленной медицинской помощи.       Передохнув немного, Диппер с волнением в висках поднялся и с вялостью в икрах поковылял в сторону городской больницы. По дороге из тёмного вороха мыслей ему нужно было отыскать и собрать воедино деликатные, убедительные слова, чтобы описать врачам здоровье Мистера Хааса.       Но вместо этого в пути Диппер впал в подавленное состояние, с горькой ясностью осознав, что доктора, завидев одичавшего профессора, с незамедлительной силой, не слушая его рьяных объяснений, с парой подлетевших молчаливых крепышей обездвижат и увезут Мистера Хааса в уединённое место, где, понаслышке так и не развив способностей к лечению меланхоликов и неврастеников, запрут его в маленькой комнате, лишённой всяких удобств, а если начнёт проявлять чрезвычайную агрессию, то сочтут нужным применить дополнительную силу, чтобы предотвратить опасные действия.       Диппер не мог позволить столь ужасному позору случиться с известным учёным, дурное известие о помешательстве которого вмиг решит судьбу как осиротевших многотомных исследований, так и не появившейся на свет кафедры и оставит гадко смердящее пятно на репутации всего университета. И ни в ком не найдётся ни капли добропорядочной смелости, ни грамма убедительных оснований, чтобы опротестовать решение и преподавателей, и докторов, ведь душевный недуг из-за малоизвестного происхождения и предательски изменчивой природы становился мучительнейшим бременем для больного.       Но Диппер не мог заставить себя поверить в то, что эта «зараза» обладает наследственной, независимой от внешних обстоятельств силой, чтобы порабощать мысли, а затем и разум.       Одарённый живым воображением, ясной памятью и крепким желудком, профессор, которого он знал, не мог мгновенно и беспочвенно стать тем осунувшимся, разгневанным существом, бросающимся на любого, кто случайно и бездумно взглянет на ту… Книга!       Точно выстрелом, оглушённый ужасающей догадкой о причине безумия Мистера Хааса, Диппер, распаленно-красный, вскинул голову. С нахлынувшей волной холода по мокрой спине возник её мрачный угловатый образ. Животная ярость, вспыхнувшая лишь от одного невзначай брошенного взгляда, с этой самой минуты казалась мальчику следствием постороннего влияния на рассудок профессора.       Диппер остановился, мыслями возвращаясь в профессорскую квартиру и с пронзительной отчётливостью вспоминая не только, к пугающему удивлению, незапертую дверь, но и другую странность, разбросанную с кусочками земли и остатками газет в коридоре квартиры в то время, как внешняя лестница с крыльцом были хорошо вычищены.       Учитывая, что дверь в квартиру, по всей видимости, оставалась открытой с того вечера, перед выходными днями, когда Мистер Хаас безвозвратно умолк, то некто мог взойти на крыльцо, подняться по лестнице, разнося грязь, позже беззаботно сметённую со ступеней, без усилий попасть к профессору и что-то с ним сделать.       Следовательно, тогда же, когда Диппер, окончив работу, вышел из профессорской квартиры и двинулся к трамвайной остановке, у Мистера Хааса помутился рассудок вовсе не из-за внезапного нарушения здоровья, а из-за того, кто пробрался в его квартиру.       Внезапно он обернулся. Эта бесплодность пролетающих мимо лиц, мёртвая пристальность прозрачных окон, гудящий в ушах тяжёлый, железный шум — всё с такой резкой болью пронзило его, что Диппер, охваченный инстинктивным страхом перед небоскрёбами, которые, как ему почудилось, вот-вот содрогнутся, как фарфоровый сервиз от нечаянно бухнувшего под столом колена, и обрушатся на маленьких безразличных людей, перебежал дорогу.       Он попал на улицу, по обе стороны застроенную светло-стеклянными кубами и темно-бетонными кубоидами, стоящими то впереди, то позади друг к другу и, к зловещей фантазии, являющими геометрически-точное, жутко гипертрофическое подобие начатой шахматной партии, в которой Диппер, словно ладья, продолжил прямо идти к больнице. Но не заметив впереди бордюра, будто глубоководный хищник, камуфляжным окрасом слитый с пыльной серостью, оступился с подпрыгнувшим к горлу сердцем, остановился, машинально выбросив в стороны руки, и вцепился ошеломлёнными глазами в дорогу, не понимая, то ли она качалась от его сбившегося шага, то ли он сам шатался, словно круглый младенец, впервые пытающийся держать равновесие.       Постояв на месте, Диппер растерянно вскинул бледное лицо к высокому ясному небу, которое в ответ с леденящим презрением бросило на него пристальный взор. Он оцепенел; мысли в одночасье затихли, поблекли; а к одеревеневшим ногам подкрался панический страх, что сейчас по чьей-то жестокосердной воле небо с громоподобным шумом упадёт на него, раздавит его худую душонку.       Диппер был готов поклясться всем миром, что в сей ужасный миг, небо посмотрело на него человеческими глазами, и уверовал, что оно живое существо, одаренное невиданной силой и нерушимой властью. Вокруг него беспрерывно и, казалось, совершенно бесцельно бродил одурманенный люд, проезжали тарахтя механические звери, недвижный воздух, как большая стена, стоял в пыли.       Странное, необоримое желание бросило его на другую часть улицы.       Пытаясь скрыться от пытливой небесной громады, Диппер прошмыгнул за угол, пробежал по узенькой грязной дорожке между высокими кирпичными зданиями и вышел к небольшой деревянной церквушке.       Пристальный далёкий взгляд скрылся за седой пушистой бровью. Понемногу оправившись от наваждения, Диппер, несколько раз проморгав, огляделся, с испугом осознав, что с самого начала двигался не в сторону больницы. Он ненароком забрёл в один из бедных польских районов, коих за последние год прибавилось в разы. Невысоких деревянных церквушек здесь было в изобилии — поляки, хоть почти всегда смурные, с причудливым акцентом говорящие на английском языке, казались набожным народом.       Диппер развернулся, желая пойти обратно, но сделав шаг, вмиг обессилел и едва не свалился наземь, будто был толкнут со чьей-то незримой, но крепкой рукой. Ему стало вновь тяжело дышать, помутнело в глазах. В пронзительном приступе тошноты, Диппер согнулся к земле, вытянул руки и, почти встав на четвереньки, глубоко, сосредоточенно вздохнул.       Тугая судорога со временем прошла. Почувствовав долгожданное облегчение, он присел на колени, поднял голову, приоткрывая влажные глаза, в тот же миг лицезревшие напротив мыршавое лицо с большими, как два перепелиных яйца, желто-белыми глазами. В брезгливой спешке Диппер покачиваясь поднялся на ноги.       От тех глаз рассеивались морщинистые борозды, ползущие к грязной, с торчащими газетными обрывками окатистой бороде, которая походила на взъерошенного зверя, от лютого голода вгрызшегося в то пристально смотрящее безобразное лицо. Старик был невысок, бос, страшно худ, с большим щербатым ртом.       — Простите. — боязливо пробормотал Диппер по-английски и, обмерив того быстрым взглядом, попытался успокоиться, думая, что подошедший незнакомец всего лишь обнищалый поляк.       Ни бродяга, ни его глаза не шевельнулись.       — Простите, — повторил Диппер нарочито громче и, чураясь этой застылости, пошёл прочь, но спустя миг, пронятый жгучим холодом, почувствовал, что горбатое, сухопарое тело последовало за ним.

***

      Диппер шёл расторопно, с пружинистой напряжённостью в ногах и глухой тяжестью в груди. Всё казалось декорациями кошмарного сна. Ему думалось, что не сейчас, так через минуту другую он, внезапно обессилев, упадёт пластом на землю, а старичок тут же подскочит, живо взберётся на его спину, нагнется, труся грязной длинной бородой, раскроет большой щербатый рот и заглотит его голову целиком.       Диппер не узнавал своих мыслей, как в бредовом сне, отчаянно спасаясь от скользкой, безобразной тени, которую он считал одним из извращённых воплощений морока, большой, рыхлой тучей наплывшей на него, на дороги, на дома, на весь город. От жалкой беспомощности, от переполняющих смутных чувств Диппер, не сбавляя шагу, отхватил себя звонкой пощёчиной, с жадной надеждой, что от резкой, ослепительной боли в голову хлынет поток ясных мыслей, пронзая тьму, в которой он медленно задыхался, и что через миг он с громким вздохом вскочит с нагретой постели, преисполненный сил и долгожданной радости, что нет никакого больного бродяги, что профессор здоров и, как всегда, ожидает его возвращения, и что небо смотрит на простирающийся внизу мир по-доброму. Но вокруг как прежде всё мутнело в глазах, а ногам становилось всё тяжелее и надсаднее двигаться дальше, будто они по щиколотку были погружены в тягучий песок.       Безудержно вытирая мокрое пылающее от удара лицо, Диппер столкнулся с идущей навстречу дородной фигурой, не то женской, не мужской, в длинном пальто и, мгновенно отскочив, в неразборчивой спешке завернул за угол, выйдя к веренице коренастых зданий, стоящих в стылой серости, с чернеющими, как трупные гнойники, окнами, под которыми, как наросты, убого и шатко, торчали дощатые пристройки с разинутыми деревянными ртами.       Диппер оказался в одном из беднейших районов, в занесённой пылью и сором улочке опасного гетто, куда со всего города, как из канализационных труб, стекались обезображенные болезнями бедняки, нелегальные мигранты, голодные фабричные рабочие и неотесанные рабы из бывших британских колоний.       Распотелый и потрёпанный, с беспокойно бегающими глазами, Диппер бросился к одной из расхлябанных пристроек и схоронился за кучей трухлявых мешков и гнилых досок.       Старика не было нигде не видно. Не издавая ни звука, Диппер с изнывающим от нетерпения сердцем ждал, когда старик потеряет след и отправится на тщетные поиски в отвратную глубь района, чтобы наконец выпрыгнуть из-за мусорной кучи и стремглав побежать по той же неказистой дороге, по которой безумец загнал его в это убогое место. Он ещё раз огляделся и уже было приготовился выскочить, броситься прочь, как вдруг сзади подкрался болезненно хриплый смех.       — Och! — бедняг широко улыбнулся, показывая чёрный щербатый рот, и залепетал на польском языке. — Jak dobrze, że cię znalazłem! To musiałeś być ty! Od samego początku tylko Ty!       С выпученными глазами, предательски занемелый от вязкого кома в горле, Диппер рванул прочь, но наскочив на торчащую доску, словно умышленно заготовленную ловушку, упал, механически согнув колени и упершись мокрыми ладонями в наждачную землю, и оголтело вскрикнул, когда почувствовал грубую пятерню на плече.       Старческие руки, хоть и выглядели хилыми, но хватали бодро и цепко, словно найденную золотую монету.       — Czekaj! Czekaj! — бродяга, задыхаясь от волнения, одержимо затряс его. — Powiedz!.. Czy poczułeś jego spojrzenie, jego siłę?       Он усиленно пригвоздил Диппера к земле и, не отнимая сухощавые руки, заговорил исступленнее и громче:       — Jesteś w jego mocy. Widziałeś ją. Nie byli tacy, którzy tam chodzą, — бродяга с нетерпеливой радостью указал в сторону, откуда прибежал, скрываясь от него, Диппер, — i tam i tam, — оставшись на месте, он стал без удержу, с каким-то утробным удовлетворением трясти руками в разные стороны, — wszędzie majaczą swoimi ostrymi głowami, a wszyscy są oszustami! Wszyscy, wszyscy!.. A Ty, No powiedz! Poznałeś prawdę?       В искажённом от ужаса лице мальчика не было ни кровинки.       — Я не понимаю. — его ослабевший тихий голос прозвучал словно в пустоте.       — Tylko wybrańcy mogą poznać prawdę o diable. — бродяга сочно засмеялся. — Też go widziałeś? Tak? Powiedz! Powiedz dobrze!       Пока он содрогался всем грязным, скукоженным телом от блаженного волнения, Диппер, с резким оживлённым шорохом завозив под ним ногами, поднялся, в пыли и царапинах, и принялся убегать, но давящийся гомерическим смехом безумец по-лягушачьи расставил босые ноги с кривыми, налезающими друг на друга пальцами, нагнал его и, вцепившись пальцами в плечи, заголосил с необыкновенной живостью и решительностью:       — Ja też wiem o tej prawdzie! Pokażę go, pokażę! Ja też niedawno upadłem!       Оплетя Диппера длинными, худощавыми руками, он удивительно сильными, болезненными рывками потащил мальчика по неизвестной дороге между пыльно-серыми, загаженными, с битыми окнами улочками и, нырнув в неприметный, тёмный дворик, приволок его к захламлённой пристройке с покосившейся дверью.       Диппер, охваченный страшной мыслью, что безумец сейчас убьёт его здесь, задёргался из последних сил, но бродяга, ослеплённый собственными видениями, резко остановился, стремительно выбросил костлявую руку и с запалом приказал:       — Patrz! Tam! Tam!       Диппер бессильно поднял наполняющиеся слезами глаза и посмотрел в сторону, куда настойчиво указывал старик.       Совсем невдалеке медленно и понуро, не замечая никого, двигалась высокая чёрная фигура. Кажется, то был мужчина.       — Diabeł! Tutaj jest. Ale on mnie nie potrzebuje. Szukał innego! I widziałem go, widziałem go! Chciał prawdy!.. Teraz i Ty znasz tę prawdę! Ma takie oczy!       Бродяга, оскалившись, растянул пальцами землистую, морщинистую кожу на лице и, таращась на Диппера, как цирковой уродец, с полусогнутыми ногами, поднимая поочерёдно огрубевшие чёрные пятки, заплясал, восклицая:       — Teraz też wiesz! Jesteś teraz na Jego łasce! Teraz Cię znalazł!       Как вдруг замер на месте, словно наведённый на прицел, и с широкой, блаженной улыбкой, с тихо выползшими из-под неё словами «A on cię zabierze», стремглав побежал прочь.       Безотчётно провожая его растерянным взглядом, Диппер услышал шорох подбирающихся сзади шагов и, затаив дыхание, пронзил немигающими глазами медленно всплывающую над головой сумрачно-синюю тень, неожиданно, с манерной вежливостью по-английски поинтересовавшуюся, всё ли у него хорошо.       Разворачивая отяжелевшее тело, Диппер до последнего момента верил, что внезапно появившийся над ним силуэт был ещё одним мороком, но, к счастью или сожалению, за его спиной всё время стоял живой мужчина в длинной тёмной, как его тень, одежде.       — Ты цел?       Незнакомец равнодушно поглядел в оторопелое лицо и, минутой погодя, с деланной любезностью протянул руку.       — Встать сможешь?       Не сказав ни слова, Диппер опустил усталые глаза на длинную ладонь, змеёй выползшую из-под чёрного рукава, боязливо положил маленькую руку в плотоядно впившиеся пальцы, ощущая, какими цепкими и холодными они оказались, шатко поднялся, с промелькнувшей улыбкой смотря на мужчину, который не спеша поворотился в сторону, куда побежал старик, и бесстрастно произнёс:       — Тот человек душевно болен. Вероятно, поэтому и затаскивает сюда напуганных прохожих и говорит им что-то о дьяволе.       — Да… да. — с нервными заминками ответил Диппер, пассивно кивая и высвобождая руку из упругих, паучьих пальцев. — Меня тоже застал врасплох. Вот и заплутал теперь. Простите. Вы бы не могли меня… проводить?..       Мужчина сокрушенно вздохнул, разворачиваясь к Дипперу. Вид у него был удручённый, будто он долгое время кого-то или что-то искал, но так и не сумев найти, случайно встретив до ужаса перепуганного мальчика, захотел забыться, оказав тому сердобольный жест.       Диппер смутился, спрашивать ли, как ему думалось, с непрошеной любезностью имя случайного спасителя, поэтому решил представиться сначала сам. Если незнакомец с восковым лицом захочет, расскажет о себе или хотя бы ограничится хмурым, но понимающим кивком.       — Меня зовут Диппер Мейсон Пайнс. Но все зовут просто Диппером.       С невыразимой усталостью в немигающих желтых глазах мужчина сухо произнёс «Билл», и оба двинулись по серой, пыльной дороге дальше по району.       Шествуя рядом, Диппер исподтишка с невольным, юношеским любопытством стал разглядывать несговорчивого незнакомца, примечая то, что не было ухвачено первым — самым невнимательным — взглядом. Его скуластое лицо с прямым чуть крупноватым носом мало того что было ужасно малокровно, так и казалось безупречно чистым: ни родинки, ни прыщика, ни морщинки, ни щетинки, ни царапинки — ни одной шероховатости, которые уже в те нелёгкие годы — а на вид ему около тридцати лет — сплошь изборождали мужские лица. Сам Билл был весь угловат, немного худощав, но признаться, даже при своей телесной тонкости и аномальной белизне выглядел весьма недурно.       Одолеваемый сумбурным чувством, Диппер осторожно улыбнулся:       — Я… Ещё раз хотел поблагодарить вас за помощь.       — Не стоит. Так поступил бы каждый на моём месте.       Но чем пытливее Диппер рассматривал его, тем больше в голове закрадывалось опасений о настоящих мотивах чужака по имени Билл.       На ум приходили всевозможные предположения. Манеры по-прежнему выдавали скрытную и довольно замкнутую личность, прибывшую, как ненароком пришло Дипперу, с далёких северных земель. В самом деле Билл мог быть из Швеции или Норвегии: сказывались его рослость и белокожесть, но всё же он был некрепок, даже в некотором смысле по-женски худ, с выразительными косточками на тонких запястьях и длинными пальцами.       На поляка, тем более бедного, Билл не походил вовсе.       Из-за своей сдержанности и мрачности Диппер стал предполагать, что в нём текла английская кровь, хотя житель туманного Альбинона представлялся ему высоким поджарым джентельменом с чисто-выбритыми бульдожьими щеками, но английский язык, которым в безупречности владел Билл, был необычайно чист — окающие гласные, булькающие, будто в чайнике, согласные. Звучал он прекрасно на британский манер, причём безо всяких скверных, бродяжнических ужимок, которые грубо и рыхло, точно оспа, искажали речь. Но всё-таки Билл не казался Дипперу отважным первопроходцем с всепоглощающей верой и большими надеждами, что ещё в тёмные, промозглые годы были привезены сюда в засаленных складках тёплых одежд и чёрных щербатых от цинги ртах.       При этом, несмотря на чистую и гладкую внешность, его движения — неспешные, какие-то вялые — были очень подозрительны. Как прежде, Билл шёл рядом, но молчаливо и отстранённо и по-прежнему был чем-то омрачён.       — Вы давно в Чикаго?       От нахлынувшего волнения и нестерпимых мук неопределённости голос Диппера звучал натруженно, но молчать сил у него не осталось: от Билла начинало веять какой-то призрачной опасностью.       — Где-то две недели. — недолго думая, ответил мужчина, не удостоив его даже мимолётным взглядом.       Наконец Диппер понял, из-за чего чувствовал странную опасность. Ленивая, неприхотливая походка, равнодушные движения рук, мертвенно-белое лицо, тёмные от изнеможения глаза, с рабской тяжестью прикованные к дороге, — всё с самого начала выдавало в Билле смертельно утомлённого старика, доживающего свой век в одиноких грезах и пыли шумного города.       Он был тонок и бел, как лист, пропитанный мертвецкой усталостью. И теперь Диппер серьёзно усомнился в билловых летах. Всё в нём казалось не так. Диппер не понимал, что он делал в том грязном районе, какая неведомая болезнь или редкая, врождённая особенность довела его кожу до поразительно чистой, сверхъестественной белизны, делающей его вид холодным и загадочным. Само существование Билла начало приводить мальчика в ужасное замешательство.       — Прошу прощения. Я, наверное, вас сильно беспокою. — с осторожностью поглядывая на мужчину, пробурчал Диппер. — Только сейчас понял, какой плохой оказалась затея просить проводить меня. У вас наверняка есть дела поважнее. Извините.       — Нисколько. Сегодня и так день не задался.       Билл как бы невзначай посмотрел на Диппера; ни один мускул на алебастровом лице не дрогнул, а в голосе неизменно сквозило тупое равнодушие.       Ощущая каждой жилкой скрытое, но едкое неприятие Биллом всех его упорных попыток начать разговор, Диппер замолчал, решив больше ни о чём с ним не говорить и с тайным нетерпением дожидаться благополучного момента их необратимого расставания.       Они вышли к другому — более чистому, оживлённому — району, оказались на длинной улице, где в безразличной спешке ходили, не замечая друг друга, люди, которых Диппер стал цеплять взглядом одного из другим, понемногу ощущая спокойствие на сердце.       — Чем занимаешься в Чикаго? — внезапно спросил Билл, и Диппер, вздрогнув от неожиданности, заторопился ответить:       — А! Это!.. Приехал… учиться. В Чикагский университет. С профессором. Вот. Помогаю ему в работе. Ну и лекции… пока как вольный слушатель посещаю.       Пока он говорил, явственно почувствовал, что Билл стал украдкой рассматривать его.       — Так молод, а уже ходишь в университет.       — Поначалу многие удивляются, — с лёгким смущением улыбнулся Диппер и, прочистив горло, продолжил бодрее: — многие считают, что я ещё школьник, но школу я уже окончил. А профессор интеллигентный, очень начитанный человек, к тому же опытный путешественник. Он оценил мои способности и предложил поехать с ним в Америку в качестве помощника.       — Все интеллигенты рано или поздно становятся заядлыми путешественниками. — ответил Билл с усталостью, но какой-то оскомистой, будто говорил об этом уже не раз.       — Как вы правы!       Разговор, казалось, начал понемногу оживляться; по крайней мере, Диппер уже не возвращался к мрачным мыслям о скрывающемся под именем Билл лжеце и постарался себя убедить в том, что из-за дурного сна, длительного голода, откликающегося надрывным мяуканьем в желудке, и бредовых мыслей о потустороннем преследовании он выдумал эту призрачную опасность.       Идя по улице, Диппер сильнее ощущал спокойствие. Избавившись от безумного бродяги, найдя дорогу из Фуллер парка, он вот-вот сможет с чистым сердцем поблагодарить Билла за помощь, распрощаться с ним навсегда и начать тщательнее обдумывать помощь профессору, но ровный поток его мыслей прервался от резкого Биллового голоса, наполненного томительной завистью.       — Наверняка у него в доме масса книг о древних цивилизациях, культурах, религиях и философских учениях. Готов поспорить, что проводить время с таким человеком будет невосполни-и-имо приятно. — Впервые Билл улыбнулся, но картинно, совсем безрадостно.       Дипперу вмиг стало неприятно от такого развязного тона, от этой неживой, по уши растянутой улыбки, но, не подавая виду, с надеждой на скорое расставание мальчик натянуто улыбнулся и тихо, многократно согласился:       — Да… Да. точно. Точно…       Диппер не знал, какие ещё перемены произойдут в Билловом лице, если он неосознанно начнёт выказывать свой страх. От его бесчувственного, пасмурно-промозглого взгляда, неожиданно возникающей даже как уветливый знак улыбки всё тело каменело, словно стояло в устрашающей близости к смертельно больному. Он решил сдержанно ждать момента, когда с вольным вздохом скажет ему: «Спасибо за помощь. Дальше я один пойду. Прощайте», но своим угодливо-механическим ответом мальчик лишь зацепил любопытство Билла, теперь никуда не желающего уходить.       — Что-то случилось?       Диппер вздрогнул, как мышь, и потупил взгляд, нервозно жуя губы.       — Неужели ему нездоровится? — в голосе Билла отчётливо слышалось подозрение, которое, казалось, волновало его необыкновенно, а в Диппере вновь всё похолодело и замерло.       Не глядя на мужчину, с набухающими слезами он выговорил надсадно, с тихо поднимающейся вместе с кошмарными воспоминаниями тошнотой:       — Я… правда… Не знаю…       Тем временем они уже были на другой стороне дороги, где Диппер и намеревался завершить их немногословное знакомство, но, проходя мимо стеклянных зданий с туманными витринами, они неотступно двигались дальше, не слыша шагов, ни своих, ни прохожих, не глядя друг на друга, в тесной напряжённости.       — Он себя хорошо чувствует?       — Странно… — вздохнул обречённо Диппер.       Желанное, неминуемо скорое расставание теперь виделось ему необоримо далёким, невозможным случиться на этой дороге, среди проносящихся мимо человеческих теней со стёртыми лицами. Билл, шедший рядом, казался единственным, реальным существом. Прежней отчуждённости в нём уже не было. В настоящую минуту, в неизменной близости к Дипперу, слыша его усталое дыхание, стараясь равняться с его маленькими шагами, Билл чаще и смелее устремлял на него взгляд, в котором некогда темнело глубокое безразличие, но после того, как мальчик заикнулся о «странном» поведении профессора, пробудился таинственный интерес.       — Как это «странно»?       Диппер ускорил шаг, чувствуя, как пытливее начал смотреть на него Билл, который, словно почуяв его страх, отвёл глаза, по-житейски улыбнулся и заговорил с лёгкой фамильярностью:       — Ничего не подумай. Просто сейчас очень неспокойно, причём не только здесь. Многие стали вести «странно». Ты наверняка слышал о жутких случаях в порту Нью-Йорка и на вокзале в Филадельфии. Там люди тоже вели себя нездорóво: внезапно теряли рассудок, без остановки неслись куда-то, бормотали что-то на непонятном языке, рычали, как звери, когда к ним кто-то приближался.       Он усмехнулся от собственной догадки.       — Не иначе как происки дьявола.       Диппера обожгло холодом от этого слова. Чужой взгляд вновь поцарапал его спину. Он обернулся, широко раскрыв испуганные глаза, и, когда Билл вновь поравнялся с ним, серьёзно взглянул в его самодовольное лицо.       — Почему вы уверены, что это была именно дьявольская одержимость, а не малоизученная болезнь?..       Губы Билла дрогнули в призрачной улыбке:       — Дело в том, что я священник. Мне хорошо знакомы такие случаи, как одержимость дьяволом. Мне доводилось не раз бывать на обрядах экзорцизма и наблюдать подобное, «странное» поведение. Потеря контроля над собственным телом, страшная, съедающая изнутри мания. А в случае, который я видел в порту Нью-Йорка, мания возникала из-за конкретного предмета.       Диппер судорожно вздрогнул. Перед глазами в смердящем полумраке снова замерещилась загадочная чёрная книга, зияющая в груди профессора, точно пропасть, из которой кто-то с остервенелой прожорливостью смотрел ему в душу.       — Наверняка вы… видели тот предмет?       — Книга. — без колебаний ответил Билл. — Чёрная и очень древняя.       И с ястребиным вниманием поглядел на мальчика, который, бледнея от неотступного ужаса, надтреснутым голосом спросил:       — Вы в Чикаго только по этому?.. Вы хотите найти эту книгу?       — Да. Я шёл по следам одержимых, которые из Нью-Йорка по железной дороге прибыли сначала в Филадельфию, но с поезда не вышли, проехали Питтсбург и внезапно сошли в Чикаго. Последний, у кого в этом городе я видел ту книгу, был старым польским бедняком с окатистой бородой, — он с тайным интересом обратился к Дипперу, — ты его знаешь, ведь именно он затащил тебя в Фуллер Парк.       Сердце мальчика содрогнулось; в голову ударила оглушительная мысль:       — Возможно, из-за этого бродяги профессор тоже сошёл с ума, но тогда непонятно, почему этот бродяга отправился именно к профессору? Так неужели ещё в тот вечер перед выходными этот одержимый пришёл к нему в квартиру с этой книгой?..        — Наверняка он успел передать эту книгу кому-то другому, поэтому она могла оказаться в другом месте, может даже, в другом районе и попасть к кому-то ещё… — продолжал с наигранной задумчивостью Билл, внимательно наблюдая за ним. — Этот круг бесконечен, но главное здесь то, что у всех безумцев были одни и те же признаки помешательства: истощение, бледнота, непонятная речь и жуткая мания куда-то дойти. — вдруг он произнёс стиснутым от крамольного желания голосом, будто ему это было смертельно важно. — Может быть, ты видел похожую чёрную книгу у профессора?..       У Диппера захватило дух.       — Кажется… видел.       Мысли заглушила дрожь; тело наполнилось тянущей слабостью и, словно погружённое в мистический транс, перенеслось на порог профессорского кабинета, и стояло там, неподвижное и прозрачное, среди белеющих в сумрачном воздухе трупов книг. Вновь находясь на том месте, оглушённый тяжёлым, взбудораженным топотом, Диппер предательски не замечал, как в эту минуту исказилось лицо Билла, какой безумной, неподдельной радостью оно было охвачено.       — Этим утром я застал профессора очень бледным и истощённым, в грязном белье… Он будто не видел меня и без устали метался по комнате… с одной лишь книгой в руках.       Неожиданно Диппер прервался, поднял глаза на священника, у которого в неизъяснимом возбуждении начала подниматься грудь, и спросил неуверенным обнадёживающим голосом:       — А… Если вы думаете, что причина такого странного поведения в этой книге… То если эту книгу забрать… профессор вернётся?       Будто от внезапной сильной щекотки, Билл вздрогнул и ответил со странной оживлённостью:       — Уверен, что так и будет. В истории немало примеров, когда люди подпадали под власть древних, проклятых предметов, но если эти предметы получалось у них забрать, то со временем они приходили в себя.       — Он и вправду забыл обо всём, а когда я случайно взглянул на книгу, он кинулся на меня со злобными криками: «моё, моё»… — говоря Диппер невольно уловил под его долгополой одеждой, в месте, ниже свода рёберных костей, где скрывалась мягкость живота, одно непонятное движение, которое не напоминало ни жадного вдоха, ни мимолётного касания ветра.       Сильное и отчётливое, оно походило на движение человеческой ладони, точно прильнувшей и упруго оттянувшей ткань, в томительном нетерпении желая показаться из-за тёмный складок.       Белые тонкие губы растаяли в торжествующей улыбке. Билл с тихим удовлетворением наклонился к оцепеневшему Дипперу, заглянул в большие растерянные глаза и вкрадчиво сказал:       — Думаю, я смогу помочь, если покажешь мне дом, в котором живёт профессор.