Бездушные

***

      Переплыв тёмные, океанские просторы, лайнер пришвартовался к пристани, на которую по присосавшимся к борту мосткам стеклись не то воодушевлённые смельчаки, не то хитрые беглецы, но все, как один, раздражённо суетливые, утомлённые долгим путешествием. Диппер и Мистер Хаас мгновенно растворились в шумном потоке смуглых, желтых, белых, рябых и чумазых лиц, которые рассыпались по пристани, как бисер.       Преодолевшие беспокойные воды, ступившие на землю, где всё казалось лучше и белее, где дышалось по-другому, люди с блаженным трепетом, не сговариваясь между собой, гордо провозглашали себя «благословенным Богом» поколением, которое выбралось из дремучей тьмы европейской цивилизации и теперь ехидно посмеивалось, и стреляло надменно-укоризненными взглядами по Старому Свету, погибающему от жадности королей и продажничества епископов.       Давно отпустила умы золотая лихорадка, перестала бить распотелые медно-красные тела железнодорожная горячка, измождённую землю избороздили стальные рельсы, по которым поползли, свирепо рыча и источая жирный дым, «чёрные дьяволы».       Пока долины и холмы вширь обрастали бревенчатыми деревушками, Нью-Йорк, Цинциннати, Сент-Луис и Чикаго росли подобно бисквитным коржам на торте — пышно и с гонором, к смиренно немотствующим небесам. Из деревянного коренастого городишки, ещё в памяти старожилов проедаемого одичалым пожаром, выросла могучая громадина из камня и стали. Дороги начали заполняться рычащим четырёхколёсным зверьём, а улочки помельче и непригляднее — потным, рабочим душком и неразборчивыми смесями диалектов, никогда не звучащих в таком необыкновенном изобилии.       Чикаго предстал пред Диппером устрашающе-могучей громадиной, одетой в сталь, перепоясанной железными и трамвайными дорогами, меж которых в геометрической строгости стояли стеклянно-кирпичные здания, а вокруг наполняли горячий воздух невнятные голоса, злобные гудки, резкие оклики. Жизнь в городе была стремительна и шумна, искусственна и безлика…       В том сорном непрерывном шуме, среди модных бутиков, небольших отелей, ремесленнических лавок, аптечных домов, овощных базаров, кофеен и баров, на выделенном сочно-зелёном лоскутке располагался Чикагский университет.

***

      Плодотворны были сентябрьские деньки; солидны костюмы, звучны и ясны мысли профессоров, учтивы улыбки.       Мистер Хаас начал проводить лекции по философии, пока Диппер как вольный слушатель, заблаговременно занявший место в первом ряду, в трёх шагах от профессорского стола, прилежно составлял записи.       В объяснении многовековых проблем и вопросов Мистер Хаас был на зависть хорош. Казалось, его знания неисчерпаемы, а потоки мыслей неохватны, что после молчаливых часов на всю аудиторию оседало лёгкое чувство недосказанности, которое могло растаять только на следущей лекции.       После всех бумажных хлопот профессор через неоднократные обращения к университетским коллегам сумел снять Дипперу чистенькую комнатку у одной пожилой женщины, которая овдовела несколько лет назад. При жизни её покойный муж был учёным-ботаником, известным в узких кругах, из которого на помощь явился его бывалый товарищ, тот дальний предприимчивый знакомый, о котором мы всегда слышим только хорошее, и посоветовал обратиться к одной старой англичанке, которая искала одинокого, с понятной работой или серьёзно занятого учёбой жильца. Её дом, по-викториански собранный из тёмного камня, ненастный, как грозовая туча, находился в уютной близости к Гайд-парку. И это обстоятельство было как нельзя замечательным, ведь дорога до университета теперь отнимала у Диппера меньше получаса.       Съёмная комнатка оказалось отражением её чопорной, мелочной душонки: сливочно-белая маленькая, как табакерка, обставленная кроватью с выпирающими железными рёбрами, стоящим у костлявого подножья столиком с аномально-высокими ножками, чтобы называться прикроватным, и смехотворно-узенькой поверхностью, чтобы быть письменным, со старым деревянным табуретом, позорно загнанным под низ.       Заплатив за месяц, Диппер оставил чемодан за дверью, предварительно вытащив пару вещи и разложив их на том же подножье, с жалостливым недоумением оглядел стол и, ничего лучше не придумав, как сделать из него братскую могилу для газет, журналов и прочих черновых бумаг, покинул комнату.       Во второй половине дня Диппер, прогуливаясь, дошёл до университетской библиотеки, заглянул в неё, остановился у одного книжного небоскрёба и, сам того не заметив, принялся работать.       Он быстро стал желанным гостем в профессорской квартире, где было просторнее ногам и свободнее мыслям, где он, лишившись всякой возможности соблазниться томными желаниями об отдыхе, был готов до горячо-малиновых вечеров помогать Мистеру Хаасу.       Диппер заполнял долгие списки, не спеша выписывал номера страниц из разноязычных источников под размеренно-строгую диктовку, вновь перепроверял библиографию на малейшие несоответствия с уже написанными главами, выделял нечёткие, спорные кусочки и вносил их в отдельную, многокамерную таблицу, которую профессор после независимого осмотра настоятельно просил разбавить более свежими номерами из похожих произведений, почти всегда приносимых Диппером из университетской библиотеки, в которую он стал ходить каждую неделю строго по субботам.       Мистер Хаас с гордостью представлял Диппера американским коллегам как преданного ученика и надёжного помощника, который, сделавшись такой же ценной частью его научной работы, потихоньку приобретал завидную перспективу через год другой стать амбициозным студентом и полноправно ступить на путь «гремучей» университетской жизни. Но для этого сейчас Дипперу приходилось добровольно хоронить себя в историях, безвозвратно прошедших, но сохранивших свои невзрачные, чёрно-белые облики на разворотах страниц.       В тот ветрено-тёплый вечер, как обычно просмотрев список фамилий, чьи труды Диппер уже аккуратно разложил на письменном столе, Мистер Хаас отдал ему другие записи с очередной настоятельной просьбой отыскать, постранично отметить нужную литературу по последним — самым сложным — вопросам, принести всё в понедельник к началу его лекции и, наконец, с ленивой, механической улыбкой отпустил домой.       Накануне девяти часов Диппер ушёл от Мистера Хааса.       На шумной улице мимо него проезжали, дружелюбно кивая чёрными мордочками, Фордовские малышки, напоенные керосином, по железным лентам, заворачивавшимся на углах в полукольца, дребезжа ползли сытно наевшиеся цветным людом трамваи.       Небо посмурнело; в прямоугольных прозрачных окнах желтели маленькие солнца, то висящие в низком искусственно-белом небе, то спустившиеся и блуждающие по комнатам. Но вокруг всё шумело, как утром.       А ведь Чикаго был куда молчаливее в первые годы своего рождения. Теперь в пахучем воздухе неутомимо носились поющие голоса итальянцев, смешливый говор ирландцев, долгие речи немцев, а в последнее время не менее говорливые и разгоряченные возгласы мексиканцев и жилистых афроамериканцев, прибывающих в накалённый город, как свежий уголь в гигантскую каменную топку. Улицы обретали черты поселившейся на них жизни и всё сильнее напоминали с высоты птичьего полёта огромное полотно, собранное из разных лоскутков с незыблемыми авторитетами и строгими порядками.       Диппер шёл не спеша, утомлённый и счастливый работой за эту неделю. Завтра он планировал провести весь день в университетской библиотеке. Но воскресенье Диппер неизменно посвящал собственным желаниям, втайне лелеемых на протяжении недель. В этот раз днём он намеревался во время прогулки заглянуть по совету одного студента-ирландца в недавно открывшуюся чайную лавку, а вечером, по правде говоря обещающим стать в наивысшей степени удовлетворительным, потому что хозяйка, обыкновенно занимавшая яйцеподобную гостиную, впервые за долгое время уходила с подругой в театр, на час другой побыть наедине со своими мыслями в антикварной тишиной с горячим травяным чаем и, наконец, дописать письмо, которое начал ещё в прошлое воскресенье.       Диппер твёрдо решил закончить эту неделю с долгожданным душевным спокойствием, которое он редко ощущал, в последнее время погрязнув в каждодневных, эфемерных делах и нескончаемой, бумажной работе.       Однако Диппер не догадывался, что после этой недели даже такое маленькое, беззащитное счастье исчезнет из его тихой жизни, оказавшейся иллюзией дурного сна, который он видел каждую ночь, и началось всё тем ветреным тёплым вечером, когда профессор внезапно прекратил давать о себе знать…

***

      Поначалу, спустя два минувших выходных дня, Диппер, никогда не заявляясь к кому-то спонтанно, ни о чём пугающем, тем более сверхъестественном думать не мог, беззаботно идя по утреннему, прохладному парку в университет с надеждой встретить Мистера Хааса в длинном коридоре или на подходе к аудитории.       Однако подозрения возникли сразу же, когда профессор, отличавшейся превосходной памятью и практически поминутной пунктуальностью, не явился на собственную лекцию.       Диппер стал чаще, с неослабеваемым беспокойством смотреть на часы и в тот день ушёл из университета с ворохом невнятных ответов смущённых лекторов на вопрос о внезапном и необыкновенно странном исчезновении Мистера Хааса. Возвратившись домой, Диппер до конца дня спрашивал хозяйку, также поддерживавшую связь с профессором, о каких-либо новостях, но ничего не шло.       Ночью Диппером овладевало неизъяснимое мучительное чувство.       Стало навязчиво казаться, что Мистер Хаас, уже рассказывавший о тягостных последствиях беспросветной работы, когда голова забита настолько, что не слышно собственных мыслей, а всё тело становится до неузнаваемости неуклюжим и вялым, неосознанно вновь довёл себя до того опустошённого состояния и, осознав критичность всей ситуации, но в то же время позабыв об остальном, поспешно уехал. Бумажной, а в сущности бесплодной работы в университете с каждым месяцем становилось больше, да и немало сил забирало написание независимой философской программы, привычно начинавшееся после обеда и продолжавшееся до глубоких сумерек.       Однако, живее размышляя над этим предположением, Диппер не смог припомнить другого дня, когда профессор мог быть так омрачён каким-то рабочим вопросом или личным происшествием, чтобы неожиданно и бесследно исчезнуть. Ещё с университетских лет, будучи одним из самых прилежных студентов, Мистер Хаас не умел пускать свою жизнь насамотек, при этом оставляя все решения в строжайшей тайне. Он всегда был ответственен и серьёзен, быстро научился ладить с чикагскими приятелями, при этом не разорвав связей с некоторыми коллегами-учёными, работавшими в Европе. Но сейчас словно безвозвратно умолк.       На следующий день возвратившись из университета с порожней тяжестью, из-за которой не ощущалось ни голода, ни усталости, Диппер застал на кухне хозяйку, сидящую за нетронутым чаем и в каком-то озабоченном молчании читающую газету. На краю скатерти он заметил запечатанное письмо. Подойдя к столу, с мутной надеждой, что в нём какие-то новости о профессоре, взяв конверт, Диппер прочёл инициалы отправителя и обомлел.       Радостные и в то же время волнительные мысли, от которых затрепетало сердце, заставили на мгновение забыть об исчезновении Мистера Хааса. Сжимая в пальцах письмо от ненаглядных сестрёнки и тётушки из далёкой занесённой белыми туманами Англии, Диппер ринулся в комнату.       Плюхнувшись на кровать, он раскрыл белоснежный конверт и дрожащей рукой достал драгоценные мысли, по которым невыразимо скучал: Дорогой Диппер,       Вот прошёл уже почти месяц с твоего отъезда. Я стала писать письмо уже на следующий день после наших с тобой именин. Я всё время представляла, как ты плыл на том большом корабле в дальние-дальние земли. Расскажи, как прошло твоё путешествие? Когда приехал в Нью-Йорк, много ли необычных вещей увидел? И как тебе университет? Что ты изучаешь?.. Столько у меня вопросов… Хоть, по мнению тётушки, приличная леди не должна интересоваться подобными вещами, мне очень хочется узнать, чему ты посвящаешь всё своё время. Потому что очень и очень скучаю!       Я расписала календарь до следующих рождественских каникул, чтобы отсчитывать дни, когда ты вернёшься к нам.       У нас всё хорошо, тётушка продолжает работать в ателье, на здоровье не жалуется, хотя по вечерам до сих пор одержимо растирает колени мазью из лечебных трав. Через неделю я вновь пойду в аптеку за новой порцией.       Вот ещё что… Думала, что не нужно говорить об этом, потому что знаю, что будешь очень волноваться, но мы договорились писать обо всём, обо всём! Поэтому я расскажу о том, что случилось уже в первую неделю после твоего отплытия. Я бы сама не поверила в это, но такая неразбериха происходила наяву. Ох Дипп, те недели были самыми невероятными и самыми жуткими в моей жизни! Во всем Лондоне едва ли не объявили комендантский час в связи с таинственными смертями. Сама, к счастью, не видела тех случаев, но очевидцы говорили, что люди внезапно теряли рассудок и бросались с мостов и пирсов в Темзу, и умирали либо от остановки сердца, либо от воды. Потом в других городах некоторые бросались под копыта и колёса телег, а в Ливерпуле прямо в океан и плыли неизвестно куда. Его Величество отдало приказ изучить эту заразу и найти лекарство. Но за все время поисков возможных ответов никто так и не узнал, откуда она появилась, но многие стали полагать, что передавалась она по воздуху, поэтому жителям в поражённых городах настоятельно рекомендовали носить тканевые маски и стараться лишний раз не вступать в близкий контракт на улицах. Но смерти всё равно происходили! Как прежде, неожиданно и в разных местах! Мне было очень страшно выходить на улицу, даже днём. Но мы в порядке, хотя тётушка тогда очень переживала за ателье, даже плакала, по ночам, тихо-тихо, но я всё равно слышала. Многие говорили, что болезнь больше поражала мужчин, а кто-то видел какие-то чёрные знаки на всех жертвах. Но до сих пор остаётся загадкой, почему всех больных нестерпимо тянуло к воде и откуда появилась эта зараза. Всвязи с возможными причинами её возникновения были проведены чистки на всех площадях и улицах. И вот уже больше трёх недель таких случаев ни в Лондоне, ни в других городах не случалось. Последние были в Ливерпуле. Уже думаю — обошлось!       Надеюсь, у тебя, Дип-Доп, всё хорошо! Не бойся за нас. Упорно учись, чтобы стать великим учёным, построить какую-то невероятную штуковину и добираться к нам, в Лондон, прямо в наш дом за считанные секунды! Крепко обнимаем! Любим и скучаем! Твои Мэйбл и тётушка Марта       Глаза защекотали слёзы. С нежной грустью улыбаясь, Диппер легонько провёл пальцем по последним словам. Он ещё раз прочёл письмо, улёгшись на подушке, и, закончив, устремил озадаченный влажный взгляд в сливочный от лампы потолок. Сердце было полно радости от того, что Мэйбл с тётушкой Мартой здоровы, но от событий, рассказанных сестрой, на грудь легла немая тревога.       В комнату тихо вошла хозяйка, положила на стол, обросший записками, конвертами и черновыми бумажками, свёрнутую газету и, сумбурно произнеся что-то о несчастных больных, ушла обратно на кухню, прикрыв дверь.       Диппер, лишь молча глянув ей вслед, продолжил размышлять:       — У стольких людей случилось внезапное помешательство? И случилось оно сразу после того, как я покинул Англию… Сначала в окрестностях Лондона, потом в Ливерпуле…       Он с тайным страхом вспомнил случай, когда ещё в Ливерпуле, в людном, крикливом порту, неизвестный человек бросился в холодную воду, точно желая поплыть вслед за лайнером. Теперь эта смерть казалась всего лишь одной из длинной цепочки других одержимостей.       — Все жертвы бездумно бросались в воду, но с какой целью? Неужели они стремились попасть на корабли? И если, по словам Мэйбл, те странные случаи прекратились несколько недель назад, тогда не означает ли это, что «одержимые» наконец оказались на борту какого-то судна? Значит, одержимостей не стало только в Англии, но они не исчезли совсем. Тогда где же они происходят теперь?..       Неожиданно пронзённый устрашающей мыслью, возвратившей с ясной силой слова зашедшей хозяйки, Диппер, сжимая письмо в руке, поднялся, подполз к подножью, выловил лежащую наверху свёрнутую газету и, шурша страницами, беспокойными глазами отыскал новость, о которой вскользь сказала хозяйка. Речь шла о странном поведении пассажиров «City of New-York» в порту Нью-Йорка, затем о похожих случаях на железнодорожных станциях, в Филадельфии и Питтсбурге.       Однако «одержимость», рассказанная Мэйбл, была отличной от той, что описана в газете: теперь «заражённые» не кидались воду, а шли с какой-то таинственной последовательностью: из порта, минуя большие города, прямиком на поезд, мчась в неизменном направлении, всё дальше и дальше, вглубь континента. Впоследствии тела некоторых «заражённых» находили в крайне изнеможённом состоянии, заключая, что за последние недели жертвы полностью отказались от воды и всякой пищи.       Отложив газету на край кровати, оглушённый мыслью о пугающей связи между загадочной болезнью и внезапным исчезновением профессора, Диппер приложил холодную ладонь ко лбу и без сил упал на подушку, решив больше не терять времени и отправиться к Мистеру Хаасу ранним утром.

***

      С усилием перетерпев долгую беспокойную ночь, Диппер поднялся с воспалёнными глазами, умылся, натощак надел синее пальто, спустился и, бледный, взволнованный, отправился к профессору.       По дороге на него с неприятными порывами ветра находили скверные мысли о потусторонней природе этой загадочной болезни, сильнее размышляя о которой Диппер невольно ускорялся.       Всё вокруг стало таким безобразным, едким для усталых глаз, бесцельно плывущим по одинокой морщинистой дороге, незаметно заворачивающейся в грустную улыбку безмолвного парка. Всё вокруг глядело на Диппера, идущего тем спешным, потерянным шагом, когда пришёл туда, где ходить было запрещено, и теперь, запримеченный холодным, недоброжелательным взглядом, мерещимся позади, по сторонам, из-за каждого оголившегося дерева, отчаянно пытающегося как можно быстрее покинуть этот невзрачный, одичалый парк.       Стоящие поблизости дома, аккуратно разделённые друг от друга подстриженным газоном и низкими заборчиками, а внутри разбитые на небольшие квартиры, которые сдавались ирландцам, испанцам и немцам, стали казаться Дипперу, невольно посмотревшему на них, пустыми и заброшенными. Шум от проезжающих машин был слышен точно через пушистую перину. Диппер невольно подумал, что по-прежнему лежал плашмя в постели и, всполошённый ночными мыслями, сейчас в усталой полудрёме видел перед собой мнимо-живую проекцию города, и вновь начал ощущать тот зловещий, таинственный взгляд, въевшийся во всё, как плесень.       Но в один миг призрачно-белая тихо качающаяся перед мутными глазами улица вдруг опрокинулась и рухнула под ноги, споткнувшиеся о хмурый бордюр. Ударяя колени, с расставленными по-собачьи руками Диппер вскинул бледное онемевшее от страха лицо, увидев впереди приоткрытую калитку, а за ней кирпичный дом с закрытым профессорским окном, которое обрело какой-то отрешённый, жутковатый вид.       Отряхнувшись и не спеша поднявшись по подметенной лестнице в светлый коридор, Диппер, наступая на сонную тишину, подошёл к квартире Мистера Хааса, дверь в которую, к похолодевшему сердцу, оказалась незапертой.       Осторожным шагом зайдя во внутрь, Диппер почувствовал отвратный запах человеческих нечистот. Пронзённый рвотным позывом, он, едва не выбежав обратно в коридор, резко прикрыл ладонью скривившийся рот.       В тёплой квартире, где чуть брезжил свет расцветающего дня, его окружила ужасающая тишина — за всё время, проведённое здесь с профессором, ещё не было так тихо. На полу валялись кусочки земли и грязных рваных газет.       Неторопливой поступью Диппер, закрывая половину лица, устремился в пустую глубь, к двери кабинета, за которой по мере приближения сгущался зловонный запах и доносился тяжёлый, точно охваченной неутомимой тревогой, топот чьих-то больших ног.       С пробежавшим вдоль лопаток холодком Диппер вплотную подошёл к двери, со страхом взялся за ручку, приотворил и украдкой заглянул во внутрь.       Шелковые шторы слетели с карниза, и молочная ткань, безобразно, подобно одряблевшей коже, мешками провисала перед слезящимися глазами, узревшими первобытное безумие. Толстобокие шкафы с настежь раскрытыми, а где-то разбитыми стеклянными дверцами казались пухлыми жабьими тельцами, нещадно развороченными острым клювом цапли, подранные книги, как истерзанные кроличьи туши, были разбросаны по ковру, на котором, помимо множества грязных бумажных останков, смрадно желтели лужи мочи с ссохшимися кучками испражнений.       Онемелый и бледный, точно восковой, Диппер устремил влажный взгляд на того, кто некогда был улыбчивым, словоохотливым профессором.       Его лицо осунулось, посерело, покрылось жесткой щетиной и стало походить на ворсистую тряпку с водянисто-красными глазами. Завернув вертлявое тело в замаранный халат, Мистер Хаас бестелесным и бестолковым существом бродил по кабинету, время от времени резко сгибая спину, точно разрываемый непроходящими приступами тошноты. В крест-накрест сведённых на груди окостеневших руках виднелись чёрные уголки безымянной книги.       Для него, казалось, Диппер, стоявший на пороге, был незрим и неслышен.       Не сводя с него растерянных глаз, Диппер на силу пошевелил губами «Что с вами?», не понимая, услышал ли его слова профессор или всё прозвучало в его спутанных мыслях.       Мистер Хаас неожиданно замер. Не взглянув на Диппера, профессор тихо, неразборчиво ответил на чей-то посторонний, отдалённый голос, который смог услышать только он. Отчаянно прижав скрещённые руки к груди, профессор вновь заметался из угла в угол, тяжело вздыхая, почти хрюкая, шурша листами, наступая на изуродованные книги.       Задыхаясь от горячих слёз, бросившихся глаза, от острой дрожи, пронзившей тело, Диппер безжалостно сжал ручку двери и, дёрнувшись вперёд, истерично прокричал:       — Профессор!..       И не сдержавшись, разрыдался, туманными глазами смотря на обезумевшее лицо, которое отупело смотрело в угол. Заливающийся слезами, взгляд Диппера спустился на широкую закутанную грудь, на которой была распята чёрная, как гранитная плита, книга, и вдруг похолодел от неизъяснимого, мучительного чувства, словно был вновь пойман и теперь в упор пронзён тем леденящим, потусторонним взглядом. Парализованный, Диппер потерянно поднял глаза, сталкиваясь с воспалённо-красными, одержимыми глазами профессора, который, будто взбесившийся пёс, внезапно клацнул зубами и рявкнул:       — Моё!       В эту самую минуту он сорвался с места и понёсся на мальчика, неудержимо и остервенело крича:       — Моё! Моё! Моё!..       Сбивчивым, нетвёрдым шагом отступая, машинально утаскивая за собой дверь, которая, захлопнувшись, через миг взорвалась оглушительным рёвом, Диппер, словно споткнувшись о невидимую преграду, повалился на пол, оторопело смотря на безудержно грохочущую дверь. Всё замерло в нём. В нахлынувшем на него дымном мраке чудилось, будто по обе стороны коридора стены начали расти, а его, отчаянно забывшего, как двигаться, охотно затягивает трясина.       Задыхаясь от невыразимого ужаса, скользя, по-кроличьи дрыгая ногами, Диппер шатко поднялся, накренился, вонзившись иступленными глазами в дверь, рванул, не помня себя, вперёд, выскочил в коридор, пролетел лестничные ступени, перепрыгнул крыльцо, пересёк дорогу и, не слыша под собой ног, бросился прочь от кирпичного дома.