Асеев умел молчать

Асеева призвали на фронт. Пастернак туда тоже собирался, ещё с месяц тому назад, но его признали негодным по здоровью. Маяковского тоже не взяли, только уже из-за «неблагонадежности». В общем и целом, необходимо было прощаться с Колей, который уезжал завтра вечером. Они собрались втроём у него на квартире: тут было тесновато, но тихо и уютно. Сумка с собранными на фронт вещами стояла в прихожей, а они сидели в небольшой комнатушке и, разговаривая, без счета рюмок потягивали алкоголь. Володя вообще по обыкновению пил мало, больше подпаивал других в компаниях, но сегодня был хмур и пригубил лишнего. Борис в моменты эмоционального возбуждения меры не знал, так что и тут возникло опьянение. Коля и вовсе готов был себя уже хоронить и от того полбутылки водки ушло только в него одного. Пастернак уже несколько раз собирался уходить, но всё находились новые поводы остаться. В конце концов, не каждый день провожаешь лучшего друга черт знает куда и черт знает на сколько. Вот он опять встал, махнул Маяковскому рукой, мол, пойдем. Тот поднялся, не споря. Правда засиделись. — Коля, как адрес станет известен...ты напиши, куда письма отправлять, — улыбнулся уголком губ Борис. Они с Асеевым знали друг друга с университета, то есть года эдак с 1909. И почти ни раза за это время не разлучались. Даже странно было всё происходящее. С Володей же Коля познакомился в 1913 году, в каком-то литературном кафе. Как-то сам завязался тогда разговор, а позже и дружба. Маяковский был харизматичным и заполняющим всё пространство одним лишь своим присутствием человеком, но, конечно, Асееву было всё равно невдомёк, как так быстро Борис и Володя – люди совершенно разные по своему складу и своей природе – очаровались друг другом, что сейчас были не разлей вода, оба во взаимном восхищении. Впрочем, они были крайне своеобразными людьми. Возможно, в этом и крылась тайна такого притяжения. Коля, конечно же, кивнул на просьбу Пастернака, а после вызвался проводить обоих до улицы и подождать вместе извозчика. Так и сделали... Простояли на морозе они с полчаса. Уже промёрзли до костей, Борис несколько раз во тьму окликивал: «Извозчик!», но черт с два. Никого! Асеев в итоге не выдержал первым: — Пойдемте обратно внутрь, это просто невыносимо. Я околею прям тут! — Да давайте ещё подождем. Минут пять хотя бы. Вдруг кто проедет всё-таки? — предложил Володя. Послушали. Подождали. Никого. Вернулись обратно в натопленную квартирку. В квартирке было хорошо по сравнению с улицей: тепло, почти жарко. Сняли пальто, шапки... Коля не понял, через сколько времени и когда конкретно (в голове уже всё смешалось в один зыбкий комок) он приметил, что друзей в гостиной нет. Прошёл в спальню (свою, на минуточку! Пускай и съмную) и обнаружил их. Пастернак, кажется, к тому моменту не соображал вообще ничего – только чувствовал лопатками стену в безвкусных обоях позади себя. А Маяковский (Коля с тех пор запомнил, что Володе лучше не пить больше пяти стопок без закуски) прижимал его к этой самой стене. Они целовались. Асеев замер на пороге, сглотнув. Потом был провал в памяти. Дальше помнил он лишь то, что как-то оказался рядом с ними, втянутым в эту вакханалию. Нет, вроде нет, – никого не целовал. Но точно его пальцы расстегивали чужую рубашку (уже и не уверен, чью именно), руки касались тела, а кровать нещадно скрипнула. Коля предпочитает не говорить об этом эпизоде своей жизни. Он вообще мастер замалчивания, когда необходимо – вон, как хорошо молчит уже второе десятилетие о том, что дружили они втроём, вместе с Борисом, а не так, как принято говорить нынче советскими исследователями. И не только дружили. Но это было лишь однажды. И он молчит. Пастернак тоже молчит. Тот вообще делает вид, что с Маяковским был знаком лишь поверхностно. На самом деле, очень даже глубоко, а не поверхностно. Борис выгнулся навстречу Володе, когда тот проник внутрь пальцами. Они, кажется, делали так уже не в первый раз. Коля тем временем припал к его шее губами, оставляя след. Пастернак что-то бормотал – у Асеева сложилось ощущение, будто что-то подобное он слышал на лекциях в университете. Только тогда он слушал это от преподавателя по лингвистике. Маяковского это бормотание не смущало, даже наоборот: он ловил почти каждое слово, прикасаясь губами к губам. Коля чувствовал себя заворожённым происходящим. И удивительно причастным. Его руки скользнули ниже, нащупали член Бориса. Сжали у основания. Он сам припал грудью к чужой спине, слегка липкой от пота. Одно движение – вверх, другое – вниз... Пастернак в моменте вздрогнул и замолчал. Асеев не сразу заметил, что тот закусил Володин палец. «Так вот почему у Маяковского всегда царапины на пальцах. От зубов» — отметил он про себя. Это действительно объясняло. — Коля, у тебя соседи сильно ворчливые? — спросил вдруг его Маяковский, посмотрев исподлобья. — Боря молчать не умеет. Иногда это ужасно смущает. Коля отчего-то нервно сглотнул, кадык дёрнулся. — Я завтра отсюда уеду. Не всё ли равно? — отозвался Асеев, и сам удивился твердости своего севшего в моменте голоса. — Всё равно, — ответил хрипло Борис вместо Володи. — но ты, Маяковский, идёшь к черту. Я всегда говорю в тему. — В прошлый раз ты цитировал Платона в оригинале. — Конечно. Я говорил о пошлом и небесном Эроте, — Пастернак не открывал глаз, только качнулся слегка назад, к Коле. Он полулежал. Маяковский тем временем добавил второй палец, заставив его дёрнуться. Асеев непроизвольно сделал ещё несколько движений по чужому члену, чувствуя, как разгоряченное тело (Борис ведь всегда холодный, как лёд! Этот жар стал для Коли открытием) пробивает мелкая дрожь. — Я надеюсь, что хотя бы в тему цитировал? — вдруг полностью ощутив азарт ситуации, уточнил с каким-то привычным задорством Коля. — Само собой, — выдохнул с нажимом Пастернак, откидывая голову ему на плечо. — я всегда говорю в тему. ὅταν δὲ ἐκεῖνος πλησίων ᾖ, ἀναπνεύει τε καὶ λήγει τοῦ πόνου, ἀπόντος δὲ πάλιν ὀρέγεται καὶ ὀρεγόμενος ἀπορεῖ. Асеев невольно фыркнул, вдруг припадая губами к шее Бориса. Рука попыталась неумело, но найти единый ритм, двигаясь вверх-вниз и оглаживая головку. — Опять Платон, — выдохнул Коля ему в кожу. — «И когда первый возлюбленный рядом, он, как и другой возлюбленный, забывает о муке, а когда его нет, опять томится желанием и томится в недоумении». Володя, может, языков и не знает, но я-то их помню хорошо. Маяковский хмыкнул. Почти довольно. — Ещё немного, и я всё-таки начну ревновать, — пробормотал он. Асеев заметил только сейчас, что тот какой-то излишне сосредоточен, почти до безумия аккуратен, осторожен. Нежен. С тем, как Володя вел себя обычно, это так разнилось... И тут в памяти невольно всплыло одно прошлогоднее письмо Бориса. В нем Пастернак как бы невзначай тогда написал: «Маяковский чуток до сверхъестественности. Как ты, Коля, будучи ему другом, можешь звать его хамом?». Теперь ясно стал понятен смысл этих слов. — А если мы окажемся с тобой, Володя, вместе внутри, будешь ревновать? Ты настолько не любишь делиться? — неожиданно даже для самого себя, съязвил Асеев. Борис ткнул его локтем куда-то область бока. — Ты такое же трепло, как и я... — фыркнул он, но не успел договорить, потому что Володя внутри согнул пальцы, нажимая на нужную точку, заставляя выгнуться навстречу. — Делиться, Коля, — отозвался наконец Маяковский. — я умею. Если, конечно, Боря будет не против. Это не... слишком? — последнее слово прозвучало неуверенно, вопросительно. Он ждал вердикта. Боялся сделать что-то не так. А Коля вдруг почувствовал непреодолимое желание к этому разделению, почти сам себя испугавшись. Что ответил Борис – Асеев не запомнил. Дальше остался только жар. Только дыхание. Только переплетение тел. Коля в какой-то момент ощутил вес Бориса на себе — горячего, расслабленного, пахнущего потом и дешевым одеколоном. Пастернак не смотрел на него, уткнувшись лицом в сгиб локтя, только тяжело дышал, и Асеев чувствовал, как его дыхание сбивается от каждого движения Маяковского, всё ещё остававшегося у него за спиной. — Ты как? — шепнул Коля ему в висок, оглаживая пальцами лопатки, выступавшие под смуглой, липкой от пота кожей. Борис не ответил, только качнул головой, мол, молчи. Или «всё хорошо», или «не спрашивай сейчас». Асеев замер, чувствуя, как внутри нарастает странное, почти болезненное напряжение. Он всё ещё не до конца верил, что это происходит. Что это происходит с ними. Володя навис сверху, целуя позвонок за позвонком, спускаясь все ниже. Коля замер на миг. Горло перехватило. Он видел всё происходящее как из-за мутного стекла. Оставалось только ощущение. Чувство. Кожа к коже, плоть, сжимающая плоть. Маяковский двигался медленно, почти мучительно осторожно, и лицо его в этот момент было сосредоточенным до суровости. Борис выдохнул – протяжно, сквозь зубы, – и пальцы его, сжавшие простыню, побелели. — Тихо, — сказал Володя, и голос у него был низкий, какой-то осевший, чужой. Он наклонился, коснулся губами затылка Пастернака. — тихо, Боря. Асееву вдруг стало почти неловко от собственной ненужности в этом отлаженном, привычном для них двоих ритуале. Но рука Бориса нашарила его ладонь, сжала, и Коля понял – не лишний. Просто сейчас всё по-другому. — Коля, — выдохнул Пастернак, и голос его сорвался, когда Маяковский внутри него сделал ещё одно движение. — Коля, ну же. Этого оказалось достаточно, чтобы сбросить оцепенение. Асеев приподнял бедра, входя в Бориса навстречу, и услышал, как тот всхлипнул – глухо, задушенно, уткнувшись лицом в его плечо. Теперь они оба были внутри него, зажав с двух сторон, и Пастернак между ними казался натянутой струной, которая вот-вот лопнет или зазвучит на такой ноте, что заместо неё лопнут стёкла. Маяковский задавал ритм. У него это получалось естественно, не напряжённо. Коля лишь подхватывал, двигаясь в такт, чувствуя, как Борис сжимается вокруг него, горячий и тесный. — Господи, — выдохнул Асеев, не столько от физического ощущения, сколько от осознания происходящего. — Господи, Боря… Пастернак в ответ лишь закусил губу – до крови, кажется, – и промолчал. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали, и всё лицо было каким-то отстранённым, отрешенным, словно он был где-то далеко, в тех самых пространствах, куда уводила его поэзия. Но тело его жило своей, отдельной от разума жизнью – выгибалось, принимало, требовало. Маяковский, вероятно, чувствовал это острее. Он наклонился ниже, ловя губы Бориса в неловком, перекошенном поцелуе, и Коля видел, как двигаются их челюсти, как переплетаются языки. Влажно. Неистово. — Ты здесь, — прошептал Володя, отстраняясь. — Боря. Ты с нами. Пастернак открыл глаза. В полумраке они казались совсем чёрными, бездонными. Он посмотрел на Колю – долго, пристально, словно видел впервые или, наоборот, прощался навсегда, – а потом перевел взгляд на Маяковского. — Я с вами, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем ожидал Асеев. — Я здесь. И тогда Маяковский ускорился. Коля подхватил новый ритм, чувствуя, как Борис стонет теперь в открытую, не сдерживаясь, не пряча лица. В тесной комнатке этот звук казался оглушающим, неприличным, запретным – и от того ещё более сладким. Пастернак кончил первым – молча, без звука, только выгнувшись дугой и вцепившись ногтями в плечо Асеева. Коля почувствовал, как его сжимает изнутри, и это стало последней каплей. Он кончил следом, теряя ощущение времени и пространства, слыша сквозь шум в ушах, как глухо, со стоном выдыхает Маяковский, добирая своё. Потом была тишина. Коля лежал на мятой простыне, чувствуя, как медленно возвращается пульс к нормальному ритму, и смотрел в потолок. Где-то за стеной капала вода. Из умывальника, наверное. —Ты, Коля, главное пиши с фронта. Адрес отправь, не оставляй в неведении, — раздался в тишине голос Бориса. Тягучий, глухой. Словно ничего и не было. Такой же, как и всегда. —И стихи там продвигай. Нечего гениальности твоей пропадать. Это будет мировая потеря, — отозвался Володя. Асеев окончательно вернулся в Москву только через семь лет. Стихов писать он не перестал и не перестанет никогда. Через восемь лет после его возвращения с собой покончил Маяковский. Через двадцать шесть лет после смерти Володи Пастернак написал, что их близость преувеличивали, и они никогда не были друзьями. А три года тому назад в Переделкине скончался от рака лёгких опальный после международного скандала Борис. Коле самому оставалось уже недолго – с недавних пор застарелый туберкулёз ухудшился.