you can take the oxygen straight out of my own chest

Тихий рокот скутера будит Макса. Он моргает, морщась от солнца, пробивающегося сквозь жалюзи его спальни, и переворачивается на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Он лежит так, пока летняя жара позднего утра не становится почти невыносимой, после чего берет телефон с тумбочки, потягивается и протирает глаза. Его рука касается заросшей щетины на подбородке, и он вздыхает, почесывая ее, прежде чем вытащить себя из постели. Его босые ноги стучат по бледному деревянному полу, когда он направляется в кухню и наливает стакан слишком сладкого апельсинового сока. Сев за небольшой остров, он потягивает напиток и разблокировывает телефон, чтобы посмотреть, не скучал ли мир по нему ночью. Несколько уведомлений из Инстаграма: люди отмечают его в постах и пытаются связаться с ним даже через семь лет после того, как он ушел из гонок. Прошло уже семь лет с тех пор, как он сделал это заявление после особенно неприятной аварии, произошедшей из-за замедления его рефлексов, а также неожиданного сочетания резкого поворота и неаккуратности, в результате чего он отправил свою машину прямо в ограждение и получил — наряду с рядом других незначительных последствий, как физических, так и психических — травмы шеи и спины, несколько месяцев мучительной физиотерапии и рекомендацию врача, что для него будет проще всего, если он вообще перестанет участвовать в гонках. Серьёзность аварии стала полной неожиданностью для всех, включая самого Макса, который долгие годы прокладывал себе путь вперёд силой и кулаками. Но всему приходит конец, и в кабинете врача, прищуриваясь от яркого света в комнате, пропитанной запахом дезинфицирующего средства, Макс понял, что это, вероятно, были последние мгновения его карьеры. Однако осознание никогда не представляло для него проблемы. Даже теперь, годы спустя, оно приходит в форме тихого принятия. Он проглатывает подступившую к горлу желчь при одной только мысли о том дне и смотрит обратно на свой экран. Наверху экрана телефона, поверх сообщения Луки «Пожелай мне удачи», на которое Макс отвечает «Тебе не нужна удача, чтобы победить, пацан», висит баннер другого сообщения — всего лишь слова «Откуда ты знал?» и ничего больше. Каким-то образом, даже не глядя на отправителя, Макс чувствует предчувствие. Взгляд на имя наверху экрана, рядом с маленькой круглой иконкой улыбающегося лица, подтверждает его интуицию. «Просто знал», — пишет в ответ Макс. Какие бы мысли ни крутились у Шарля в голове, какие бы идеи ни пролетали в его сознании, Макс не может предложить ничего лучше лжи, которую его пальцы набрали на автомате. Откуда он знал, что хочет уйти на пенсию? Никаких великих озарений, никаких знаков, ничего, кроме тяжёлого чувства в груди, когда он ехал в медицинской машине на обследование, сердце колотилось в желудке, а в ушах звенел белый шум. Он не хотел этого, но знал, что должен. Еще до разговора с врачом эта мысль промелькнула в его голове, как злобный монстр, царапающийся в глубине сознания, худший из возможных сценариев, единственный, которого он никогда не хотел. Не так, не на таких условиях. Две галочки внизу сообщений стали синими, и Макс вышел из приложения. Он допил апельсиновый сок, вернулся в спальню, надел спортивную одежду и проигнорировал гудение, исходящее от устройства. Я не буду в это вмешиваться, — подумал он про себя, и даже он сам знал, что это чушь. Он оставляет свой телефон на кухонном острове, когда выходит из дома. Тёплая средиземноморская погода обдаёт его, как только он ступает на улицу, и он почти решает вернуться; но вместо того чтобы поддаться этим мыслям, направляется знакомым маршрутом — через маленькие деревушки на окраине Сан-Ремо к тропе, что ведёт в холмы. Мышцы горят от долгого безделья, и эта боль заставляет бежать ещё быстрее. Это уносит его в те дни, когда ему было двадцать, и он мчался так же, но всё было совсем иначе. То, что прежде было валуном, теперь — галькой, но ощущения те же. Отгоняя мысли, он бежит. После ухода из Формулы-1 Макс переехал из Монако в пригород Сан-Ремо, к удивлению всех своих друзей и родственников, которые ожидали, что он останется в княжестве, создав там жизнь рядом с большинством «лучших спортсменов» Европы. Но Макс. Макс был измотан. Макс был таким уставшим от всего, а пребывание в Монако слишком сильно напоминало ему обо всем том, что он оставил позади, когда в последний раз вышел из машины. О людях. О гонщиках. Даже о самих гонках, год за годом, в Монако. Все это возвращало ему желание снова сесть за руль или кричать в пустоту, молясь, чтобы кто-нибудь услышал его страдания. Тогда Макс знал, что он мог бы легко продолжить работать в паддоке, возможно, в СМИ. Он был трехкратным чемпионом мира. Конечно, его хотели видеть на телевидении. Но Макс не мог этого сделать. И до сих пор не может. Даже после многих лет перед камерами, мысль о том, чтобы стать одним из репортеров, вызывает у него рвотный позыв. Его отношения с микрофонами всегда были натянутыми. Для него нет жизни в репортажах, он гораздо больше предпочитает быть на гоночной трассе и как можно дальше от других людей. Поэтому, уладив все дела с командой, Макс переехал в Италию. Купил себе небольшой домик с видом на море. Каждое утро бегал. Ездил на велосипеде по деревне. Ходил в походы. Подружился с пожилой парой по соседству, которой осенью нужна была помощь в сборе оливок. Попробовал заняться садоводством, но в итоге остался с пустыми руками. Создал для себя образ мирной жизни. Но этого никогда не было достаточно. Макс успешно не думает о Шарле Леклере до второй недели сентября, когда появляется объявление — и повсюду, куда бы он ни посмотрел, на него смотрит лицо бывшего соперника, которое говорит: да, он уходит на пенсию в конце сезона, да, это его собственное решение, да, команда знает — конечно, знает, иначе бы этого не объявили. На первый взгляд, спокойствие, с которым объявляется эта новость, безмятежность как Шарля, так и его босса команды, выглядят полной противоположностью уходу Макса. В глубине души он знает: если разобрать всё до мельчайших деталей, они будут чувствовать то же самое. Макс смотрит интервью Sky Italia, которое интересует его гораздо больше, чем он хочет признавать. Шарль выглядит уставшим, даже больше, чем в начале своей карьеры в Формуле-1, когда Макс думал, что с ним что-то не так; мешки под глазами напоминают те, что были у Макса в первые недели после аварии. Шарль теперь бледный, болезненный, почти на грани обморока. Но он улыбается, и эта напряжённая складка на губах напоминает Максу кислые послегоночные интервью из былых времён. Макс не думал о Шарле Леклере с окончания сезона в Абу-Даби семь лет назад, когда они расстались с чем-то вроде объятия, но не совсем. Их детское соперничество, возможно, осталось в прошлом, но друзьями они никогда не были, по крайней мере, в том смысле, который имеет значение. Теперь, глядя на Шарля на телевизионном экране — того, кто теребит руки, стараясь ни на что не смотреть, — Макс чувствует сочувствие к другому мужчине. Потому что сам был в такой ситуации, стоял там, где сейчас Шарль: под пристальным вниманием и лупой мира автоспорта, который хочет разжевать их, пока от них не останется ни косточки. Семь чемпионатов мира вместе, и для чего? Иногда даже сам Макс не знает ответа. Лука заходит, когда солнце начинает садиться за горизонтом. Макс сидит на террасе, любуясь видом на скалистое итальянское побережье и не обращая внимания на ветер, бьющий ему в лицо, и сильный дождь, который начался через несколько минут после того, как он вышел на улицу, чтобы полить помидоры, растущие у него в терракотовом горшке в одном из самых солнечных уголков террасы; в каком-то смысле ему становится легче, когда он чувствует себя ответственным за другое живое существо. Подросток входит в дом Макса так, будто он здесь хозяин, проходит через гостиную к раздвижной двери, ведущей на задний двор. Там он находит Макса, сидящего на старом деревянном стуле, который скрипит при каждом его движении. Макс, похоже, погружен в раздумья, и инстинкты Луки подсказывают ему развернуться и уйти, но дядя услышал его, как только тот ступил на бледный паркетный пол, и машет ему рукой, даже не глядя в его сторону. Игнорируя скрип отъезжающей двери, Лука переступает порог. Он остается под навесом, не желая промокнуть под дождем, и спрашивает: — Что ты делаешь на улице, старпер? Простудишься, и нам тогда ещё похороны устраивать. — Заткнись, мелкий. Я от простуды не умру, — легко огрызается Макс, разворачивая стул так, чтобы смотреть на племянника. — Знаешь, дождь классный. Не помню, когда в последний раз был на улице в такую погоду. — Ага, ну, я не в восторге, — Лука в ответ удостаивается фырканья. — Пойдём внутрь. Может, ты ещё можешь себе позволить заболеть, но я — нет. У меня есть гонки, которые надо выигрывать и посвящать любви всей моей жизни. — Твоя мать в курсе об этой самой «любви»? Она была бы в восторге, уверен, — замечает Макс, поднимаясь и покачивая головой с притворным раздражением. — Ладно, всё равно шея будет болеть, как сука. Когда он встаёт рядом с Лукой, то качает головой так, что капли дождя, застрявшие в его волосах, разлетаются в сторону подростка; тот шипит в ответ и отмахивается от него. Макс только смеётся и идёт в ванную за полотенцем, пытаясь вытереть вымокшие под дождём отросшие светлые пряди. Пока он ходил, Лука уже устроился на своём обычном месте на двухместном диване в гостиной Макса, подсунув ноги под себя и уставившись в новостной канал, который Макс оставил включённым, выходя на улицу. Макс на короткий миг прислушивается к ведущему, рассказывающему о завершении карьеры Шарля, а потом спрашивает: — Хочешь чего-нибудь выпить? Сок? Молоко? Наверное, в холодильнике ещё остался шоколадный, с прошлого раза, когда ты у меня ночевал. — О, да пошёл ты. Мне пятнадцать, а не пять. — А мне тридцать восемь. И что? Макс достает из холодильника две банки Спрайт и протягивает одну Луке, который берёт её и снова устраивается в мягких подушках. Присев на пустой диван, Макс какое-то время наблюдает за ним. Лука выглядит уставшим, замечает он. — Ну как жизнь чемпиона? Держишься там? — Нормально, — отвечает пацан. Он вскрывает банку, делает глоток и продолжает: — Живу как король, сам знаешь. Мне предложили контракт в команде получше. Менеджер говорит, надо соглашаться. Макс приподнимает бровь: — Ну, радость на лице не читается. — Да рад я, просто… — Лука вздыхает. — Не знаю, потяну ли. Как ты справлялся? — Времена были другие, — Макс старается говорить как можно спокойнее и поддерживающе, не желая его отговаривать, но всё же не скрывая правду. Внезапно он вспоминает первые пару лет своей карьеры в Формуле‑1 и то, почему о более возрастных пилотах часто говорили как о «паддок‑дедах», каким бы нелепым ни казалось само это понятие. По сути они были наставниками, людьми, которые хотя бы не позволяли своим командам расползаться по швам, и любой совет от такого человека стоил дороже золота. Даже не имея собственных детей, Макс заботится о племяннике так, как если бы он был ему сыном, и всегда пытался остановить его склонность всё пережёвывать в голове. В спорте нет места излишним размышлениям. Сам Макс никогда таким не был, но Лука и не особенно похож на него, и если Макс может помочь ему справиться с неуверенностью, он сделает для этого всё, что в его силах. Мальчишка уже под его крылом, и он не собирается переставать поддерживать его из‑за такой мелочи, как несколько мгновений самосомнений. — Я видел, как ты водишь. Я, на минуточку, сам тебя этому учил. Если контракт хороший — бери. Обсуди всё с менеджером и посмотри, сходятся ли цифры. Но даже не думай, что у тебя не получится только потому, что ты считаешь себя недостаточно хорошим. — Лука выглядит не слишком убедённым, поэтому Макс добавляет: — Ты не такой хороший, как я, но всё ещё вполне ничего. Для младенца. — Да пошёл ты, — фыркает младший, смеясь так же, как всегда, когда Макс переходит на подколки. Это работало, когда ему было пять; работает и сейчас. — Не понимаю, почему мама всегда говорит о тебе с такой нежностью. Ты же просто худший. — Рыбак рыбака видит издалека, пацан. Лука не отвечает. Он смотрит на телевизор, где Шарль говорит с репортёром о причинах своего решения уйти. Проходит какое‑то время, прежде чем он спрашивает: — Что ты об этом думаешь? — Я не удивлён, — отвечает Макс. — Мы не бессмертны. Это было лишь делом времени. Если честно, больше всего удивляет, что он вообще продержался так долго. Может, и я бы смог, будь у меня такой выбор. — Странно, знаешь? Я вырос, глядя на вас всех. А теперь он последний, кто остался, и даже он уходит. Такое ощущение, будто часть моего детства исчезает. Макс понимает, о чём он. Когда‑то, в те времена, когда гонщики, на которых он вырос, один за другим начинали уходить из спорта, он чувствовал то же самое. Потом постепенно ушло и его собственное поколение: нехватка мест и наплыв молодёжи в итоге вытесняли старых пилотов, и тогда он осознал, что рано или поздно очередь дойдёт и до него. Он никогда не ожидал, что ему придётся совсем бросить гонки. В его голове всегда должно было находиться занятие: какая‑нибудь серия, по ступенькам которой можно карабкаться, новое препятствие, которое нужно преодолеть. И, возможно, он и правда смог бы, даже после аварии, но, сидя в той медицинской машине, он понял одно. Этого достаточно. Мысль поделиться этим с племянником кажется неправильной. Вместо этого Макс говорит: — Жизнь идёт дальше, пацан. Иногда и ты должен. И надеется, что этого достаточно. Иногда, в свои хорошие дни, Макс ездит с Лукой на картинг. Запах жжёной резины вызывает ностальгию, и Макс редко выдерживает там больше нескольких часов, прежде чем всё становится слишком тяжело и нахлынувшая тошнота начинает его одолевать; уже бывало, что ему приходилось опорожнять желудок в одну из урн, а на следующий день в прессе появлялись фотографии этого «шоу» с заголовками, которые самым изощрённым образом обвиняют его в опьянении. Его сестра понимает, почему у него больше нет желания туда ездить. Сначала он с радостью играл роль тренера для племянника — и для младших братьев и сестёр тоже, даже если жизнь в итоге развела их по разным дорогам, и теперь Макс каждый месяц ходит на самые разные мероприятия, от футбольных матчей до выпускных и концертов, потому что просто не умеет им отказывать, — как на попытку вернуться хоть в какую‑то форму гонок, пусть и с края трассы. Но когда это стало только ухудшать его состояние вместо того, чтобы помогать, он перестал. В последнее время он выбирается на гонки только тогда, когда они проходят недалеко от дома. Лука всё равно зовёт его на каждую из них. Вместо этого Макс проводит дни на террасе своего дома: поливает помидоры в горшках, бегает, катается на велосипеде, помогает соседям в саду и просто пытается удержаться в целости, не разорвавшись по швам. И если это значит разочаровать племянника, то… Что ж, так тому и быть. К тому времени, как приходит весна, Макс сыт по горло. В октябре он съездил к друзьям в Монако, но не смог продержаться там дольше трёх дней. Занёс свои полувянувшие помидорные кусты в горшках в дом, поставил их у раздвижной двери на террасу. Ходил в походы. Почти весь ноябрь помогал соседям собирать оливки, а потом несколько дней лежал в кровати, глотая обезболивающее. Починил трубу в ванной в коридоре, которая текла с тех пор, как он сюда въехал. Катался на велосипеде до соседней деревни. В декабре слетал в Амстердам навестить свою непоседливую сеструи по просьбе её старшего сына не дать ей загонять себя до смерти на работе. Встретил Новый год со своей вечно тревожащейся матерью. Кормил бездомных котов, которые обосновались в его саду. Январь и февраль он работал в цитрусовом саду вместе с местными, собирая лимоны и апельсины не потому, что ему нужны были деньги, а потому что им нужна была помощь, и даже со всеми своими диагнозами он всё ещё мог больше, чем старики. Два месяца запах цитрусов пропитывал каждый уголок дома, пока от вкуса свежевыжатого сока у него не стало подступать к горлу. А может, дело было в новостях о начале зимних тестов. Дни пролетали в тумане. Большую часть времени Макс даже не мог вспомнить, чем занимался все эти месяцы. Когда приходит март, он встречает его с распростёртыми объятиями. Первые лучи ранневесеннего солнца, мерцающие в оконных стёклах, делают дом светлее. Когда становится теплее, он снова выставляет пустые терракотовые горшки в солнечный уголок террасы, а когда находит в одном из них дремлющего дворового кота, подстилает ему старые банные полотенца. Первые гонки сезона создают в его доме постоянный фон, звук наполняет пространство, которое в остальное время погружено в тишину. Он не смотрит сами заезды — за последние семь лет такое случается редко, — но слушает болтовню итальянских комментаторов и до боли знакомый рёв моторов на трассах по всему миру, занимаясь делами по дому. Лука иногда навещает его, но у того тоже есть свои гонки, и даже материнская тревога за старшего брата не может заставить его бросить их. Ради спокойствия и сестры, и самого себя Макс раз в несколько дней пишет ей, чтобы она знала: он жив. Однажды он принимает приглашение Луки и едет на гонку. К двадцатому кругу его уже тошнит, и он покидает трассу, стараясь произвести как можно меньше шума. Горшки на террасе пусты. Он как раз моет посуду в раковине на кухне, когда телевизионная трансляция привлекает его внимание. Тарелка чуть не выскальзывает у него из рук при виде Шарля на Sky Italia, разговаривающего с тем же репортёром, с которым он объявлял о завершении карьеры. На экране за их спинами крутятся повторы гонки, а Шарль, похоже, даёт профессиональные комментарии — тот самый экспертный взгляд бывшего пилота, который на телевидении всегда в цене. Поставив тарелку обратно в раковину, Макс сосредотачивается на экране и на своём бывшем сопернике. В его взгляде есть что‑то такое, от чего Макс хмурится, и становится только хуже, когда камера берёт крупный план и под ярким светом студии особенно заметными становятся впалые щёки и тёмные круги под глазами Шарля. И, может быть, просто может быть, эта тень на его лице — не больше чем эффект камеры. Может быть, скорее всего, это всего лишь плод разыгравшегося воображения Макса. Но когда Шарль говорит, в его голосе слышится почти кислотная нотка, покрытая слоями и слоями горечи — по крайней мере, для Макса, который за свою жизнь слышал этот тон чаще любого другого и видит насквозь ту искусственную мягкость, за которой Шарль прячет себя. — Ты полон дерьма, — шепчет Макс. Качнув головой, он снова берёт тарелку и продолжает тереть её. К тому времени, как стопка посуды высохла и вернулась на место, трансляция закончилась. Макс всё ещё думает об этом. Он не уверен, что заставляет его взять телефон и открыть переписку с Шарлем. Сообщения от прошлого лета смотрят на него — единственные, что видны на экране. «Выпьем?» — набирает он, но стирает сообщение, прежде чем успевает наделать глупостей вроде нажатия «отправить». Он не понимает, почему, но следующие недели проводит в мыслях о Шарле. В глубине сознания постоянно маячит образ бывшего монегаскского гонщика — его лицо, искажённое всем тем, что Макс сам когда-то чувствовал и до сих пор чувствует, когда дела идут плохо и уныние дней становится невыносимым. Куда бы он ни посмотрел, повсюду ему кажется, что на него смотрит лицо Шарля. Интервью, журналы, соцсети; похоже, все теперь хотят Шарля, хотят услышать его мнение обо всём, прежде чем разобрать его на части. И Макс видит борьбу на лице Шарля. Видит морщины, тени, пустоту в глазах, когда тот замолкает, читает его язык тела — потому что, даже если они никогда не были особенно близкими друзьями, Макс многие годы был тем, кто разрывал Шарля на куски. Если есть кто-то, кто знает Шарля до самых глубин, то это Макс. Шарль пишет ему пятого апреля. Макс сидит на шатком старом стуле на своей террасе вместе с одним из дворовых котов — пухлым коротконогим рыжим табби, который отказывается спать в подстилках, что Макс соорудил, и вместо этого развалился на мягкой подушке любимого кресла Макса, — когда телефон в кармане начинает вибрировать. «Это когда-нибудь проходит?» — гласит сообщение. Макс чешет кота за ушком и размышляет над ответом. Если честно, он и сам не знает. Некоторые дни даются легко. Другие проходят в тумане. «Нет», — отвечает он через пару минут. — «Просто привыкаешь». «Дерьмово», — отвечает Шарль на следующий день. «Как ты столько времени справляешься?» «Я не справляюсь», — пишет в ответ Макс. Ему плевать, что Шарль об этом подумает. Спустя несколько дней: «Это, по-моему, нездорово». Макс так громко фыркает, что черепаховый котёнок на его коленях срывается и уносится в розмариновые кусты, окружающие дом. «Я на пенсии. Здоровье меня не волнует. К тому же, не тебе это говорить». «Справедливо». Макс не отвечает. Пятнадцатого Шарль пишет: «Когда приедешь в Монако?» «Когда захочу, это же всего час езды. Зачем?» «Тут стоит бутылка дорогущего Совиньона, который манит меня. Было бы неплохо открыть её с кем-нибудь». Это уже опасная территория. «Будет Хайнекен — и я, пожалуй, заскочу». «Идиот», — приходит ответ. «Ладно». Макс поддаётся внезапному порыву и смеётся. Увидеть Шарля Леклера вживую впервые за более чем семь лет почти кажется лихорадочным сном. Издалека он выглядит так же, как и тогда, давным-давно. Только когда подходит ближе, Макс замечает всё то, что телевизионные камеры, похоже, подчёркивают: круги под глазами, сжатые в тонкую линию губы. При виде Макса уголки его губ приподнимаются в вежливой улыбке. Осторожной. Макс понимает, в чём дело: без вечного напряжения гонок, чемпионатов, команд и трассовых конфликтов — которые, несмотря на все публичные заявления, всегда отравляли их отношения, — без всего этого они не знают, о чём говорить друг с другом. И столько времени прошло с их последней встречи, не говоря уже о разговоре. Молчание, в котором они просто смотрят друг на друга, кажется удушающим. — Итак, — первым заговорил Макс, чувствуя себя идиотом из‑за неловкости. — Если я правильно помню, мне обещали пиво. Выражение лица Шарля смягчается; он усмехается и качает головой. — Ах да. Я, значит, предлагаю тебе дорогущее вино, а ты предпочитаешь пиво. Я был вот настолько… — он сжимает пальцы, показывая крошечный зазор, — близок к тому, чтобы отозвать приглашение. — Но не отозвал, — самодовольно замечает Макс. — Но не отозвал, — с раздражённым вздохом повторяет Шарль. Жестом указывая на комнату за спиной, он добавляет: — Ну давай уже, проходи и садись. Или ты так и будешь стоять тут, как статуя? Шутливо отдав честь, Макс опускается на диван Шарля. Хозяин исчезает на пару минут, но вскоре возвращается с двумя стеклянными бутылками Хайнекен, которые ставит на овальный журнальный столик, после чего устраивается на модульном диване. ​Макс оглядывает гостиную. Приятный интерьер. Современно, простые базовые цвета и много света. У окна, с видом на гавань Монако, стоит пианино. ​Справа, у стены, разместился стеллаж с пёстрыми шлемами, трофеями, фотографиями с подиумов и командными снимками, а также прочей алой атрибутикой, собранной за годы; ярко‑красный, огненный цвет этих вещей — единственное пятно среди серого, белого и бежевого в комнате. — Удивлён, что Феррари позволили тебе всё это оставить, — говорит он, смотря на трофеи. — Феррари позволили мне оставить машину, — парирует Шарль. — Сомневаюсь, что они скучают по паре кубков. Потянувшись, Макс наклоняется вперёд и берёт одну из бутылок пива. Откупорив её, делает глоток и морщится от первого жжения в горле. Он вспоминает о собственной коллекции трофеев карьеры, спрятанной в картонных коробках в запасной спальне его дома. Он отмахивается от этой мысли, не давая ей перерасти во что‑то, к чему не хочет прикасаться. Вместо этого спрашивает: — Как ты сам? Он говорит медленно, давая Шарлю выбор — ответить формально или ступить на опасную территорию. Тень — та самая тень, что лежит на его лице во всех публичных появлениях с тех пор, как стало известно о завершении карьеры, глубина, немым криком требующая помощи, та же тень, что утягивает Макса на дно, стоит ему хоть на секунду задержаться в прошлом, — скользит по лицу Шарля. Она исчезает так же быстро, как появляется, но Макс это замечает. — Могло быть и лучше, — наконец говорит Шарль, когда затянувшаяся пауза, кажется, вот‑вот треснет. — Тут просто… пусто, понимаешь? Ничего не происходит. Я провожу целые дни здесь, смотрю телевизор, играю на пианино, но даже это со временем надоедает. Будто… мой смысл исчез. Гонки были всем, чем я когда‑либо занимался. Я не знаю, что мне с собой делать теперь. Шарль выглядит таким же подавленным, как и звучит. Вид когда‑то вечно позитивного Шарля Леклера в таком состоянии больно цепляет Макса за живое. — Да, — говорит он. — Знаю. Шарль усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Чувствую себя таким идиотом, потому что не должен так себя вести. И, скорее всего, у тебя всё было хуже. Я хотя бы смог гоняться до сорока. Ты даже этого не смог. — Уж как есть. Сейчас уже ничего нельзя изменить. — Ты бы вернулся, если бы у тебя был шанс? Если бы последствия аварии в один день просто исчезли? Максу даже не нужно задумываться над ответом. — Не раздумывая. Мысль о том, что он снова пустил Шарля Леклера в свою жизнь, вызывает у Макса смешок, когда он позже ночью лежит один в постели. Кто бы мог подумать, что нас сведут вместе наши кризисы среднего возраста? Забавно. Через пару дней после их третьей, пропитанной пивом, жалобной вечеринки Шарль пишет: «Хотел бы я куда‑нибудь уехать». Сообщение напоминает Максу разговор, который у них уже был на одной из таких встреч, когда всё зашло слишком глубоко, они изрядно захмелели, и всего внезапно стало слишком много. — Ты когда‑нибудь думал о том, чтобы уехать ненадолго? — как‑то спросил Шарль. На его лице было странное выражение, которое Макс не мог разгадать, как ни старался. Задним числом ответ кажется очевидным. — Да, — ответил Макс, когда вопрос уже как следует лег между ними. — А ты? — Каждый день. — Как ни странно, Макса это совсем не удивило. Шарль продолжил: — Просто. Сесть в машину и поехать куда‑нибудь. Или в самолёт. Всё равно. Взять отпуск, где‑нибудь в тихом, приятном месте. Ты, наверное, делал так уже миллион раз. Я просто хочу лечь и расслабиться. Это только даст мне больше времени на подумать, — хотел сказать Макс, но прикусил язык. Это было полной противоположностью тому, что ему нужно было тогда и нужно сейчас, тому, о чём он тосковал с той минуты, как его этого лишили, — полной противоположностью отсутствию тишины. Но Шарль не понимает этого — пока нет, не сейчас, и не поймёт, пока тишина не доберётся до него так же, как до Макса, не оставит его избитым, разорванным и жаждущим жизни, которую он никогда не сможет вернуть. Но этого, скорее всего, никогда не случится — не так, как с Максом, который скучает по той части своей жизни, словно по отрезанной конечности, и так и не смог с этим полностью смириться. Макс фыркает, набирая ответ: «Ты же буквально миллионер. Можешь поехать куда угодно». «Пожалуй, ты прав. Но дело не в деньгах. Я не могу просто взять и уехать, когда захочу». «Почему нет?» Макс сажает новый помидорный куст, когда через несколько часов Шарль присылает следующее сообщение. Телефон издает звук уведомления, так что Макс вытирает руки о шорты, чтобы разблокировать экран. Сообщение гласит: «Ты бы поехал со мной, если бы я тебя попросил?» Да, — хочет ответить Макс. — Поеду. Не потому, что это ты, или потому что я хочу увидеть мир. Поехал бы, просто чтобы уехать, но если бы я это сделал, вряд-ли бы вернулся. Но он не отвечает так. Вместо этого своими пальцами, покрытыми землёй, он набирает: «Мы не можем просто исчезнуть, Шарль.» Это почти ощущается как дежавю, когда Шарль спрашивает: «Почему нет?» Внезапно Макс чувствует себя глупо. Действительно. Почему нет? Той ночью Макс засыпает в девять. Ему снится длинная дорога впереди, европейские автобаны, по которым он ездил с отцом в детстве: окна машины опущены, ветер хлещет по лицу. В радио звучат «Битлз». ​Рядом в кресле кто‑то смеётся — беззаботно и громко. Он просыпается в три часа, лежит, глядя в потолок, до четверти пятого, затем встаёт и открывает шкаф. Закончив сборы, ощущает липкие ладони, но в животе — лёгкость. Он садится в машину и едет. Шарль открывает дверь, выглядя полным беспорядком: волосы торчат во все стороны, одежда мятая и не по сезону. При виде Макса на его лице мелькает недоумение, и он хмурится. — Макс, что происходит? Сейчас пять утра. — Поехали куда‑нибудь. — Макс пропускает мимо ушей слова Шарля. Он не нервничает, причин нет. Если Шарль откажет, Макс просто поедет один. Просто. Легко. Шарль смотрит на Макса. Макс видит: он хочет. Хочет сказать «да», но что‑то его сдерживает. — Куда? — наконец спрашивает он, когда они простояли так целую минуту, глядя друг на друга: один в недоумении, другой — в ожидании. — Куда угодно. — Почему? Макс пожимает плечами. — Почему нет? — говорит он так, будто это самый простой ответ на свете, будто сам он не провёл часы, размышляя «почему почему почему». Часть его уверена, что Шарль скажет «нет», и на этом всё закончится, но другая часть полна надежды — потому что, как бы Макс ни справился сам, Шарлю это нужно не меньше. К тому же, Макс давно ни с кем не делал ничего подобного. Шарль снова внимательно всматривается в его лицо и, видимо, находит то, что искал, потому что кивает и тихо шепчет: — Хорошо. Поехали.