you can take the oxygen straight out of my own chest

Шарль спит, пока они не проезжают половину пути до Милана. Макс даёт ему поспать — после того как разбудил в пять утра и дал не больше двадцати минут на сборы чемодана и посадку в пассажирское кресло своей машины. Вместо того чтобы пытаться с ним заговорить, Макс слушает почти беззвучное радио и ведёт, держа глаза на дороге, а не на спутнике. Всё это кажется почти нереальным. Макс напоминает себе, что всё ещё может развернуться и поехать домой, но понимает, что не хочет. Дома для него почти ничего нет. Ничего, ради чего стоило бы оставаться, во всяком случае. Вождение ощущается комфортно. Знакомо. Вибрация кузова на дорогах Лазурного Берега — ничто новое для Макса, и хотя нога уже начинает ныть после чуть более двух часов работы с педалями, это кажется правильным. Давно Макс не чувствовал потребности куда‑то ехать дальше Монако, и даже эти поездки всегда казались ему обузой. Может быть, отсутствие цели сейчас делает вождение таким комфортным. Поездки в Монако всегда были тщательно продуманы. Спланированы. Съездить туда. Навестить этого человека. Навестить того человека. Остановиться у другого человека и выпить с вышеупомянутыми людьми. Вернуться домой. Сейчас, ведя машину без определённой цели, без временных рамок, Макс почти вспоминает ощущение двадцатилетнего возраста — только итальянские автобаны впереди и он, готовый их покорить. Только я, автобан и Шарль, — подсказывает мозг. Как по команде, с пассажирского сиденья доносится стон; Макс впервые с момента их отправки, с того мгновения, как нажал на газ, смотрит на Шарля. Волосы всё ещё растрёпаны, но на данном этапе их жизни Макс считает, что это, пожалуй, их постоянное состояние. Та же мятая одежда, в которой тот открыл дверь. — Доброе утро, — тихо говорит он, ожидая, пока Шарль окончательно проснётся, и возвращает взгляд на долгую прямую E25 перед ними; образы горных деревень, окружающих их, размываются в боковом зрении, когда они проносятся мимо. Ответ Шарля звучит как что‑то невнятное, пробормотанное сквозь зевок. — Где мы? — спрашивает он, оглядываясь и проводя рукой по волосам. — Сейчас свернём на А7, — отвечает Макс. — Едем в сторону Милана. — Милан, — повторяет Шарль. — А почему мы едем в Милан? — В его голосе сквозит недоумение, ещё слегка смазанное сном. Мило. В, кажется, сотый раз за сегодня Макс отвечает: — А почему нет? И Шарль принимает это как ответ — просто мычит в ответ и ёрзает на месте, пытаясь устроиться поудобнее в кресле, прежде чем снова задремать. Милан никогда не планировался как больше чем короткая остановка в их спонтанной поездке, но потом Шарль спрашивает, бывал ли Макс в этом конкретном маленьком бистро в старой части города, и Макс — разумеется — не бывал, так что Шарль хочет познакомить его с вершиной итальянской кухни, и Макс… В общем, у него нет дел получше. Шарль кажется невероятно знаком с Миланом, понимает Макс, следуя за бывшим соперником в поисках этого маленького, вероятно, дорогущего заведения недалеко от Пьяцца-дель-Дуомо. Уверенность, с которой Шарль переходит от улицы к улице, почти завораживает Макса, который бывал здесь только на рабочих мероприятиях и в определённых местах, никогда не привыкнув активно исследовать и осматриваться. Он держит свои мысли при себе, потому что Шарль смотрит на всё с тоской, которую Макс чувствует всякий раз, приезжая в Монако, и вместо этого они говорят о погоде, новостях и о том, каким был трафик, когда они выезжали, — потому что Шарль уснул, едва сев в машину. Внутри Макс опасался, что Шарля узнают на итальянских улицах, но, похоже, метод Кларка Кента срабатывает: без своей алой экипировки он не похож на Шарля Леклера, бывшего пилота Феррари и четырёхкратного чемпиона мира, а выглядит как любой другой житель города, и никому нет дела до двух случайных туристов, просто гуляющих и тихо болтающих по‑английски. Макс старается не думать о том, почему отсутствие узнавания приносит такое облегчение. Знаменитую площадь и собор видно с террасы ресторана, поэтому они решают сесть снаружи и максимально насладиться остановкой. Заказав еду, Макс наблюдает, как Шарль фотографирует вид с террасы, а потом делает то же самое. Он отправляет один снимок сестре, другой — старшему племяннику с сообщением: «Можешь поливать мои помидоры раз в пару дней? На кухне есть сухой корм для кошек, так что наполняй миски на террасе, когда будешь заходить. И гладь котов. Им нравится внимание». Лука отвечает цепочкой больших пальцев вверх и вопросом: «Когда вернёшься?» «Не уверен». Макс сначала смотрит на Шарля, потом на бурлящую внизу площадь, набирая ответ. «Предупрежу заранее». Остаток утра они проводят, исследуя город. Шарль незаметно фотографирует Макса перед собором и после пересылает ему снимок, Максу приходится буквально вытаскивать Шарля из Гранд-Галереи, чтобы они не просидели там весь день. Выбирают три случайные точки с TripAdvisor, но когда видят, что это сплошь церкви, а ни один в церковной архитектуре не смыслит, то сворачивают в уютную кондитерскую за джелато — клубничным и шоколадным. Они сидят в парке, едят джелато и наблюдают за проходящими мимо людьми. Максу ненавистна эта тишина, повисшая между ними, но он также не знает, как начать разговор о чём‑то большем, чем погода, а о ней они уже говорили десятки раз с тех пор, как Шарль проснулся, в жалких попытках поддержать беседу. Макс иногда украдкой поглядывает на своего спутника. Чем дольше длится молчание, тем напряжённее становятся плечи Шарля — явные признаки сдерживаемого напряжения. Макс видит, что Шарль глубоко задумался, и хотя ему хочется избавиться от этого неудобного чувства, он не может заставить себя заговорить. Так что он просто сидит и смотрит, как проходят люди, зачерпывая ложкой своё джелато. В конце концов тишину нарушает Шарль: — Думаешь, мы совершили ошибку? — При виде озадаченной гримасы на лице Макса он поясняет: — Приехав сюда. Выехав вообще. Это ошибка? Потому что в глубине души я жду звонка с требованием вернуться домой — из‑за интервью, или потому что опоздал на какое‑то мероприятие, или что‑то в этом роде. — Ты хотел приехать? — при виде подтверждающего кивка Шарля Макс говорит: — Тогда нет. Не думаю, что это ошибка. — Озадаченная гримаса сменяется полуулыбкой с ноткой веселья. — Ты ещё свежий после работы. Я уже привык не иметь никаких обязательств, а ты всё ждёшь, что кто-то притащит тебя куда-нибудь за шкирку. Шарль мычит в ответ: — Пожалуй. — Хочешь вернуться? — спрашивает Макс, когда Шарль ничего больше не добавляет. — Нет, — отвечает Шарль после нескольких мгновений тишины. Он полностью сосредотачивает внимание на Максе. — Куда дальше? Перед тем как покинуть Милан, Макс находит место, где ещё продают открытки, и покупает четыре штуки. Одну отправляет матери — единственное, что на ней, это криво нарисованное сердечко и его имя. Вторую — сестре, небрежно чиркая: «Мне понадобилось семь лет». Луке пишет: «Надеюсь, ты не забыл про мои помидоры». Последнюю кладёт в рюкзак. У почты его ждёт Шарль. Не спрашивает, не комментирует — просто бросает Максу лёгкую улыбку, плюхается на водительское сиденье машины и заводит мотор. В итоге они продолжают ехать севернее Милана без назначенного направления — снова. Макс позволяет Шарлю вести машину и решать, куда направляться, а Шарль не может толком выбрать, так что просто выезжает на A9 и мчится по автомагистрали, окружённой длинными полосами полей с посевами. ​Макс смотрит на проносящиеся мимо пейзажи, но всё одно и то же — тракторы и грязь, виноградники и разбрызгиватели воды, километр за километром. В конце концов он закрывает глаза и переключается на радио. Ведущий тараторит по-итальянски на высокой скорости, и Максу лень пытаться разбирать, о чём речь, так что он просто позволяет звуку его голоса заполнить тишину и не даёт себе уйти в мысли. Они подъезжают к швейцарской границе, Шарль продолжает вести машину. Поля сменяются горами. Разбрызгиватели — водопадами. Оба до сих пор не сказали ни слова. Где‑то около Лугано Шарль жалуется, что проголодался, и Макс предлагает: — Ты за рулём. Если хочешь остановиться, можем пообедать где‑нибудь. Мне всё равно. Шарль находит общественную парковку в городе, глушит мотор и ищет рестораны поблизости. Через Google Maps они прокладывают маршрут к какому‑то месту у озера, спускаются туда на обед, и Макс отправляет Луке ещё одну фотографию — на этот раз синеющей воды, окружённой альпийскими горами. «Разве ты не был в Милане раньше?» — приходит ответ от Луки меньше чем через минуту. Макс отвечает: «Ага». «Так держать! Счастливого пути». Пока Макс набирает «Спасибо», Шарль спрашивает: — Ты бывал здесь раньше? Убрав телефон в карман, Макс отвечает: — Нет. Я не был во многих местах Швейцарии. Австрия — да, конечно, я годы провёл, гоняя за Ред Булл, и мы всегда устраивали кучу сумасшедших челленджей по всей стране. Но не в Швейцарии. А ты? Шарль качает головой. — У меня редко выдавался отпуск не по работе, а если и выдавался, то всегда в какое-нибудь солнечное место или популярный лыжный курорт. — Точно, солнце. Будто ты не из Монако, и тебе совсем не хватает солнца, — не удерживается Макс от поддразнивания, чувствуя приятное тепло от смеха Шарля. — Но это не то же самое солнце, знаешь ли. К тому же ты сам много лет жил в Монако. Ты уже практически француз. Подняв бровь, Макс спрашивает: — Не монегаск? К тому же, это не я сказал, что мне нужно солнце. — Нет, ты ещё не дотянул. Посетитель из Ниццы, может. Итальянцем ты не можешь быть — твой итальянский ужасен, и тифози тому вторая причина. Так что ты частично француз. Привыкай, — Шарль пропускает мимо ушей замечание о монакской погоде, а его лицо озаряет уверенное самодовольство. Макс морщит нос. — Я теперь в Италии живу. Соседи меня тоже любят, между прочим. — Нет‑нет, — спорит Шарль, — итальянцем ты не можешь быть. Даже я хожу по тонкому льду, а я‑то выиграл четыре титула за Феррари. Я слышал твой итальянский — чудо, что соседи вообще с тобой общаются. — Мой французский тоже довольно паршивый, — замечает Макс. Вся эта беседа такая нелепая и глупая, но Шарлю явно весело, и Максу тоже — игривая перепалка возвращает его к тем временам, когда они были моложе и спорили о всякой ерунде просто ради спора. И это первый настоящий разговор с тех пор, как они сели в машину после Милана, так что… Он подыграет. — Я думал взять уроки когда‑нибудь, но, опять же, в Монако почти все говорят по‑английски, так что нужды не было. — Уроки тебе точно нужны, — соглашается Шарль. — Сколько лет ты в Монако жил? Двадцать? И языка толком не выучил. Честно, тебе должно быть стыдно. — Каюсь! Мне стыдно! — смеётся Макс. Даже когда официант приносит еду, они продолжают смеяться и поддразнивать друг друга, и впервые за более чем семь лет Макс не чувствует себя таким одиноким. — Хочешь на Сан-Сальваторе? — спрашивает Шарль, когда они выходят из ресторана, глядя в телефон, где у Макса на виду открыта вкладка TripAdvisor. — Говорят, там очень красиво. — Конечно, — отвечает Макс. — Но сначала купим воды или что-нибудь, не хочу, чтобы мы там сдохли. Шарль соглашается, и они заходят в магазин, берут бутилированную воду, сушёные орехи и фрукты. Потом решают сесть на фуникулёр из Парадизо на вершину горы. Кроме них, в вагончике горстка других людей, и Макс садится рядом с Шарлем, чтобы не оказаться плечом к плечу с незнакомцами. — Есть идеи, куда дальше? — спрашивает Шарль, когда вагончик трогается. Он откидывается на спинку сиденья и смотрит на Макса с полным вниманием. Макс на секунду задумывается. — Лихтенштейн? — Лихтенштейн? — повторяет Шарль, морща нос. — А что там вообще есть? — Можно в Вадуц, например. Это столица. Там вроде замок какой‑то есть, и честно, я там никогда не был. Может быть весело. — Даже для себя Макс звучит не слишком уверенно. Но то, что он говорит, правда. Это может быть интересное место, которое стоит посетить, хотя бы для того, чтобы сказать, что он там побывал. Шарль, похоже, соглашается. Или ему всё равно, и он даёт Максу рулить. — Хорошо. Пока фуникулёр поднимается по рельсам, разговор между ними затихает. Вместо этого они наслаждаются видом в окна и прислушиваются к тихому гулу других туристов вокруг. В какой‑то момент Шарль достаёт телефон и снимает короткое видео: камера скользит от озёр и гор к Максу и обратно. Макс отправляет фото матери и остаток поездки просто смотрит в окно, наслаждаясь медленным покачиванием вагончика. Им требуется около двенадцати минут, чтобы добраться до вершины Монте Сан-Сальваторе, где они выходят, и Макс потягивается — шея начинает побаливать от долгого сидения. Потом они медленно спускаются по пешей тропе обратно к городу. Шагая, Макс вспоминает жизнь в Монако и подъёмы в горы там во время тренировок в юности. Он улыбается воспоминаниям о тех первых разах, когда он еле дышал к финишу, а по возвращении — вдвое хуже. Лишь позже он осознаёт, что впервые за очень долгое время воспоминания о Монако не вызвали желчь во рту. — Какое твое любимое место из тех, где мы бывали? Ну, из мест, куда ездили на гонки? — спрашивает Шарль в какой‑то момент, пока они делают пятиминутный привал. Оба опираются на высокие деревья, прячась в тени. Для этого времени года в Альпах погода необычно солнечная, хоть и не особо тёплая. На вершинах гор вокруг них ещё сверкает нерастаявший снег, но внизу воздух кажется почти тёплым. Макс на секунду задумывается над вопросом. — Честно, не знаю. Япония всегда была весёлой. И, может, Остин. Еда там хорошая, по крайней мере. А так времени на осмотр достопримечательностей особо не было. — Понимаю, — отвечает Шарль. — Остин мне тоже нравится, там всегда что‑то происходило. Они долго молчат. Каким‑то образом, не говоря ни слова, они чувствуют, когда другой готов идти, и вскоре снова оказываются на тропе, на полпути вниз с Сан-Сальваторе. Макс украдкой бросает взгляд на Шарля, который, кажется, ушёл в свои мысли. Но вместо того взгляда, что Макс видел раньше, Шарль выглядит расслабленным. Спокойным. Едва заметная улыбка тронула его губы, и Макса накрывает воспоминанием о том, как Шарль смеялся раньше, в ресторане, — открыто, громко, очень похожим на того Шарля, которого Макс знал в эпоху гонок, которая теперь кажется была целую жизнь назад. Макс понимает, что хочет заставлять Шарля смеяться постоянно. Эта мысль одновременно приятна и пугающа. Вместо того чтобы зацикливаться, Макс откручивает крышку с бутылки и брызгает на Шарля водой; визг удивления в ответ вызывает у него приступ детского хихиканья. — Макс! — кричит Шарль, звучит наполовину раздражённо, наполовину так, будто сам хочет рассмеяться. Макс даже не замечает, как Шарль хватает свою бутылку, — только когда струя воды летит ему прямо в лицо. Вскоре она опустошается ему на голову, но Максу… Максу плевать. Он смотрит на Шарля, который вот‑вот разразится смехом, с раскрасневшимся лицом, растрёпанными волосами и этим озорным блеском в глазах, который Макс ловил на себе всего несколько раз, но часто видел, направленным на других. И Макс просто… срывается с места и бежит вниз по склону, крича через плечо: — Догони, если сможешь! — и чувствует себя двадцатилетним. К тому времени, как они возвращаются в город, оба чувствуют себя выжатыми, и Шарль предлагает найти отель на ночь — никому не хочется продолжать ехать, а Вадуц, хоть и недалеко, но они уже не доверяют ни себе, ни друг другу за рулём в такой час. Они берут два отдельных номера в семейном отеле — одном из немногих, где хватило свободных мест для постояльцев без брони. Максу место кажется ничего, хоть и далеко от тех роскошных гостиниц, в которых они останавливались во времена гонок; снаружи это типичное здание Лугано, увитое плющом, в окружении растений, а внутри — довольно уютно и комфортно. ​Самое главное — кровать как раз той нужной жёсткости, что подходит для ноющей спины Макса. Едва войдя в номер, он падает на неё, позволяя толстому пуховому одеялу и подушкам поглотить себя целиком, и только тогда последствия их маленького приключения накрывают его полностью. Каждый мускул в теле болит. Он пробует покрутить плечами и повернуть шею, но скованность бьёт прямо по нервам, и он морщится, замирая на месте и уставившись в стену отеля перед собой. Как только внезапная волна боли отступает, он медленно слезает с кровати и идёт к чемодану. В маленьком пакетике на дне лежат его таблетки, и он одной рукой достаёт коробочку, другой массируя место, где плечо переходит в шею, ковыряясь с упаковкой, пока не вытаскивает блистер. Выдавливает одну таблетку, хватает бутылку воды из мини‑холодильника, запивает и осушает всю в один присест. Всё так же держась за шею, возвращается к кровати и осторожно ложится, уставившись в потолок номера и ожидая, пока скованность уйдёт. Не больше пяти минут спустя в дверь стучат. С стоном Макс вытаскивает тело из постели, ощущая каждый шаг к двери в позвоночнике. Пальцы неуклюже возятся с закрытым замком, пока тот не щёлкает, и Макс открывает дверь — на пороге стоит Шарль, терпеливо ждущий. Увидев Макса, который явно держится за плечо от боли, спокойное выражение на лице Шарля сменяется тревогой, и он спрашивает: — Ты в порядке? — Просто шея, — объясняет Макс, отступая в сторону, чтобы впустить Шарля. Закрывает за ним дверь и возвращается на прежнее место на кровати, но теперь она кажется не такой удобной, как раньше, а боль от лекарства ещё не ушла. — Таблетку принял, но она действует не сразу. К тому же это больше скованность, чем боль, но всё равно хреново. — Сколько обычно нужно, чтобы подействовала таблетка? — Тревога не сходит с лица Шарля даже тогда, когда Макс похлопывает по матрасу рядом с собой, приглашая сесть. — Около получаса. Потом всё нормально, могу спать и всё такое, но до этого момента — хуже всего. Шарль смотрит на Макса с молчаливой тревогой. — Массаж поможет? — В принципе да, но не уверен, что тут есть спа, — отвечает Макс. Кончиками пальцев он растирает плечи кругами и иногда пробует покрутить им, проверяя, стало ли лучше. Глядя на Шарля, Макс видит, что тот спорит сам с собой. На лице выражение, которое Макс не может расшифровать, и он уже открывает рот, чтобы спросить, в порядке ли Шарль, но тот опережает: — У меня есть руки. О. Эта мысль даже не приходила Максу в голову. Он долго смотрит на Шарля, который избегает его взгляда, прежде чем медленно и осторожно ответить: — Не нужно. Подожду, пока таблетка подействует. Все будет нормально. Шарль молчит почти целую минуту — Макс смотрит на него, а он на ту самую стену, в которую Макс пялился, когда Шарль вошёл. Наконец взгляды встречаются. — Не люблю видеть людей в боли, — говорит Шарль с лёгким, отмахивающимся пожатием плеч. — Могу помассировать. Я кое‑чему научился от тренеров. Макс хочет сказать, что всё в порядке, что Шарлю не обязательно, но… Боль в шее всё ещё слишком сильная, чтобы нормально двигаться, и отказать граничит с невозможным. Вместо этого срывается: — Если хочешь — давай, — и Шарль отвечает неуверенной улыбкой. Макс позволяет Шарлю расположить себя как угодно. Сначала от движений мышцы дополнительно напрягаются и болят, но потом кончики пальцев Шарля касаются кожи, и Макс расслабляется, сосредотачиваясь на нежном прикосновении между лопаток, которое переходит на плечи и нажимает. Сначала ощущение почти невыносимо болезненное, но чем дольше Шарль работает с напряжёнными узлами, тем больше Макс расслабляется. Шарль держится плеч и верхней части спины, осторожно дозируя давление, чтобы не причинить лишней боли. Несмотря на то что Шарль не профессиональный массажист, Макс чувствует, как постепенно расслабляется под его руками. Глаза закрываются сами собой, и он рад подушке, в которую зарывается лицом, — когда Шарль попадает в особенно удачную точку, рот открывается как по команде. Когда пальцы Шарля касаются затылка, Макса накрывает волна жара по всему телу, мышцы каменеют. Ощущение уходит так же быстро, как пришло, к внутреннему разочарованию Макса. Смутно он слышит, как Шарль шепчет: — Извини. — Можно ещё, — проглатывает Макс, поворачивая голову, чтобы голос не звучал приглушённо. — Просто не ожидал. — Хорошо, — отвечает Шарль. Пальцы снова находят затылок, растирая кожу нежными кругами. Очевидно, что он старается не давить сильно, а стремится к успокаивающему эффекту. Это приятно. Тишина окутывает их. Макс позволяет себе наслаждаться ощущением рук Шарля на коже, лёгкими движениями, которые выгоняют боль прямо из тела. Всё время это балансирует на грани «слишком», но в хорошем смысле, и Макс отгоняет мысль, которая кричит, чтобы это длилось вечно. Через минуты или часы — Макс не уверен — он задрёмывает. Смутно вспоминает прилив прохладного воздуха, когда руки Шарля отрываются от кожи, лёгкое касание затылка перед тем, как Шарль встаёт, и матрас возвращается в исходное положение. Он не помнит, кто выключил свет — он сам или Шарль. Если сильно напрячь память, слышится тихий щелчок закрывающейся двери, когда Шарль уходит. Макс просыпается задолго до Шарля и спрашивает у женщины на ресепшене, где ближайшее почтовое отделение, а Шарлю отправляет сообщение, куда направился. Рядом с почтой — маленький сувенирный магазинчик, где Макс выбирает две открытки и керамический магнит, который вскоре покупает, не в силах отвести глаз от нарисованного альпийского пейзажа. Входя в почтовое отделение, он прячет одну открытку в рюкзак и пишет сообщение на обратной стороне другой. Мужчина за стойкой продаёт ему марку и конверт, и Макс отдаёт всё, оплатив счёт. Вернувшись в отель, он видит Шарля в маленькой ресторанной зоне за завтраком. Макс берёт себе тост, масло и апельсиновый сок и присоединяется, морща нос при виде йогурта с овсянкой в миске перед Шарлем. — Доброе утро, — тихо здоровается он, садясь. Шарль лишь кивает в ответ, запихивая ложку еды в рот и борясь с тяжёлой зевотой. Он жуёт с вялостью измотанности, мешки под глазами никуда не делись. Следующие двадцать минут они молчат. Макс медленно жуёт тост, Шарль доедает овсянку и переходит на кружку кофе, которую обнимает, будто величайшую драгоценность. Когда они возвращаются к номерам, Шарль выглядит куда бодрее и меньше похож на того, кто вот‑вот рухнет, так что Макс пользуется моментом: — Спасибо. За вчера. Помогло. Думал, шея утром тоже будет болеть, но нет. Шарль смотрит на него мгновение. — Не за что, — наконец говорит с улыбкой. Макс отвечает тем же и тянется картой к замку, но Шарль кладёт руку ему на предплечье, останавливая. — Если ещё понадобится помощь — просто скажи. Макс быстро кивает. Шарль отпускает руку и, бросив ещё один взгляд с лёгкой улыбкой в сторону Макса, открывает свой номер и исчезает внутри. Макс возится с ключом секунду, прежде чем наконец открыть свой. Место на предплечье горит. — Не против, если я подключу телефон к машине? — спрашивает Шарль, когда они усаживаются: чемоданы в багажнике, Макс за рулём, Шарль на пассажирском сиденье, полностью откинувшемся, окна опущены, солнце ярко светит, окутывая горный склон тёплым светлым сиянием. Макс качает головой. — Нет, давай. — Отлично. — Шарль улыбается. Странный луч солнца падает ему на лицо, пока он тянется к планшету на приборной панели. Прищурившись вот так, с языком, выглядывающим из‑под губ в сосредоточенности, он выглядит в точности как почти двадцать лет назад — мягкий и счастливый вдали от жизненных обязанностей. Воздух между ними кажется лёгким. Макс заводит машину и трогается. Шарль начинает напевать песни вскоре после того, как они проезжают Беллинцону. Макс слушает, посмеиваясь всякий раз, когда Шарль портит слова и краснеет, заметив это. Прохладный альпийский ветер хлещет их по лицам, пока они не начинают неметь, так что Шарль поднимает стёкла и включает обогрев, растирая руками замёрзшие предплечья, чтобы согреться. — Сейчас середина мая! — полушутя жалуется Макс, но Шарль выглядит совсем замёрзшим, так что… Так что оставляет включённым. Они прибывают в Вадуц незадолго до полудня. Шарль находит общественную парковку и направляет Макса, после чего они открывают TripAdvisor, чтобы понять, что вообще можно делать в этом маленьком городе — или, точнее, во всей стране, потому что Лихтенштейн не особо велик и населён. — Ты знал, что в замок нельзя войти? — спрашивает Шарль, скролля список достопримечательностей вверх-вниз. — Закрыт для публики. ​Макс поджимает губы. — Можно всё равно полюбоваться издали, — говорит он. — Что ещё посмотреть? — Собор Святого Флорина — это римско-католический неоготический собор, известный своими… витражами и кружащейся колокольней? Не знаю, что эти слова значат вместе. Или по отдельности, — читает Шарль с экрана. — Там вроде могилы предыдущего принца и его жены. — Да ну, — отмахивается Макс, морща нос. — А мост, который соединяет Лихтенштейн и Швейцарию? Старый мост прямо на границе? Может, сходим туда. Шарль кивает. — Да, тут написано, что он пересекает реку и связывает страны. Ооо, можно ходить из страны в страну. Одна нога в Лихтенштейне, другая в Швейцарии. Весело. На пять минут. Ещё есть музеи и другой замок, который мы видели по дороге сюда. У него музей внутри. Называется замок Гутенберг. Можно туда вместо главного. ​— Лихтенштейн маленький, Шарль. Справимся. Это минут пятнадцать езды. Вернёмся, посмотрим замок, обойдём все музеи в городе, а потом поедем куда-нибудь ещё. ​Шарль даже не колеблется: — Тогда поехали. У нас не весь день впереди.