you can take the oxygen straight out of my own chest

Макс провожает Шарля в аэропорту. Они расстаются в объятиях, шёпотом и с зудящей тревогой от того, что никто из них не знает, где они будут завтра, послезавтра, через неделю. Нужно было поговорить, думают оба одновременно, но ни один так и не делает шаг к этому. Вместо этого они обнимаются ещё раз. Шарль уходит, а Макс остаётся стоять, вросший в землю, пока тот не исчезает из поля зрения — и ещё дольше. Потом Макс часами, как ему кажется, сидит за рулём заглушенной машины, пытаясь задавить тошнотворное чувство в глубине души. И, потому что сейчас май, и потому что это Нидерланды, и потому что у Бога, кажется, всегда есть тяга к драме в худшие моменты чьей‑то жизни, начинается дождь. Макс закрывает глаза и слушает, как капли бьют по крыше, словно плач на похоронах, а затем поворачивает ключ в замке зажигания, в жалкой попытке заглушить этот оркестр. Он проводит следующий день у сестры. Племянники и племянницы вытаскивают его во двор играть в футбол, и он идёт, игнорируя пронзительный взгляд Виктории, в котором читается, что она прекрасно видит — с ним что‑то не так, потому что из них двоих она всегда была умнее. Рядом с ней он всё равно носит сердце нараспашку, так что косвенно игнорировать её — лучший способ прижать свои проблемы к груди и не дать ей посоветовать что‑нибудь разумное. Ужас какой. Шарль написал, как только приземлился, ещё вчера: «Перелёт прошёл нормально. Завтра буду у мамы.» «Надеюсь, всё обойдётся.», — ответил Макс, потом заблокировал телефон и попытался прийти в себя, прежде чем позвонить своей матери и говорить до тех пор, пока не села батарея. Он сидел в машине у дома Виктории, как ему казалось, вечность, ощущая, как его разрывает по швам. Теперь Макс позволяет утащить себя во двор. Дети бьют по воротам чудовищные пенальти, а он изо всех сил старается держаться подальше от сестры — та начнёт спрашивать, а он не сомневается, что стоит однажды открыть ящик, и всё внутри выльется наружу. Ему везло до тех пор, пока дети не ложатся спать. Макс сидит на ротанговом диване на задней террасе и смотрит в небо. Виктория находит его там и садится рядом: — Лука сказал, что присматривает за твоими котами, — начинает она, приподнимая бровь. — Это не мои коты, — отвечает он, хотя слова звучат пусто. В них нет правды, понимает он. Но всё равно упрямится: — Они бездомные, просто держатся возле дома, потому что я их кормлю. — На твоих очень похоже, — замечает она. Макс сдаётся, пожимает плечами и откидывает голову назад. Закрывает глаза. Чувствует на себе её взгляд. — Скажешь, что случилось? — Ничего не случилось, — огрызается он. Лицо морщится в недовольной гримасе, но та сглаживается, когда он ловит её разочарованный взгляд: — Правда, Вики. Всё нормально. Не переживай. — Кто‑то же должен, — отвечает она. Ладонь ложится ему на плечо: — Если захочешь поговорить, я рядом. Мама тоже. Он молчит, и она вздыхает, но меняет тему: — Так зачем ты вдруг в Голландии? Знала бы, что приедешь, подготовилась бы получше. — Был по соседству, — отвечает он. Виктория фыркает: — «По соседству»? Макс, ты живёшь в Сан-Ремо. Он пожимает плечами: — Был в поездке с Ша… с другом. Ему пришлось уехать раньше из‑за семейной ситуации, а я решил заехать к тебе. Вот и всё, Вики. Завтра поеду домой на машине. — Только не говори, что хочешь доехать за один раз, — при его молчании она стукает его по плечу. Макс мгновенно вспоминает их мать. — Макс Эмилиан! Тебе почти сорок, идиот. Это почти четырнадцать часов за рулём. Не будь дураком и не заставляй меня переживать больше, чем нужно. Максу хочется рассмеяться, но он обещает, что по пути где‑нибудь остановится. В ту ночь он почти не спит. Ворочается и думает о Шарле, их ночи во Франкфурте и обо всём, что случилось после. Думает о мягких чертах его лица и тёплых глазах, о том взгляде, которым Шарль одаривает его, когда считает, что Макс ведёт себя особенно глупо, — а это случается часто. Уезжает он после обеда, по настоянию Виктории. Незадолго до этого приходит сообщение от Шарля: «Хорошей дороги и не загоняй себя». Макс отвечает коротким «Спасибо. Не буду» — и выезжает. Он останавливается в Дижоне. Гулять по городу без Шарля кажется странным, поэтому остаток вечера он проводит, глядя французские телешоу и бессмысленно листая телефон, стараясь не думать о пустом месте на кровати рядом. Макс приезжает домой около трёх дня следующего дня. Дом не заперт, в коридоре стоят кроссовки Луки, так что он оставляет багаж в прихожей и идёт искать племянника. На балконе застает его с котом на коленях. Этого Макс раньше не видел: коротконогий серый, с обломанным ухом. Он мгновенно проникается к нему слабостью, но кот тут же спрыгивает, заметив Макса. Двое других — Тото и Гроулер, если верить Луке, — трутся о его ноги, и Макс наклоняется, чтобы их погладить. — О, ты вернулся, — наконец замечает его племянник. — Только что, — отвечает Макс. — Ты ел? Лука мотает головой, и Макс вздыхает, но всё же возвращается в дом. Он не уверен, что вообще осталось на кухне и не истек ли срок годности, но что‑то съедобное должно быть — в худшем случае пакет чипсов. Находит в морозилке замороженную пиццу и засовывает её в духовку. Не шедевр, но еда есть еда, а Лука — пятнадцатилетний подросток, так что от пиццы он не откажется, даже от сомнительной, из коробки. Пока пицца печётся, Макс выходит на улицу проверить свои помидоры. Земля влажная — значит, Лука поливал сегодня или вчера. Один из котов сразу его находит и мяукает, к его немалому удовольствию. — Говоришь, это не твои коты, а они тебе рады, — замечает Лука. — Кстати, Тото обиделся, что ты его подушку занёс в дом. В знак протеста погрыз листья помидоров. — Глупый кот, — бурчит Макс, и в голосе слишком много тепла. Оборачивается к племяннику: — Пицца будет готова минут через десять. Можешь съесть всю, я не голоден. По дороге перекусил. — Супер. Лука возвращается в дом, а Макс остаётся на террасе. Он смотрит вдаль, тяжело выдыхает. Взгляд тянется туда, где, если прикинуть по карте, должно быть Монако; мысли — к Шарлю. С тех пор как Макс уехал в Дижон, они не переписывались, и Макс не знает, как начать разговор. Хочет увидеть Шарля, быть рядом с ним, чувствовать его, касаться, слушать, как он бесконечно несёт какую‑то чушь. Если бы пару месяцев назад кто‑то сказал Максу, что он так зациклится именно на Шарле Леклере, он бы расхохотался ему в лицо. А теперь вот ему тридцать восемь, и он сидит и думает о бывшем сопернике, раскинувшемся под ним на постели, целующем его и смотрящем с какой‑то необъяснимой нежностью, как щенок, которого наконец‑то пустили спать на кровати. Шарль сбивает с толку — но к этому Макс привык. Он и не вспомнит момента, когда хоть раз до конца понимал Шарля Леклера. Лука уходит вскоре после пиццы, и Макс остаётся один. Он разбирает вещи, небрежно запихивая всю одежду обратно в шкаф. Никому нет дела до его гардероба, да он и не выходит из дома в Сан-Ремо, так что какая разница, помнётся одежда или будет бардак. Ему — точно без разницы. Остаётся только рюкзак; Макс вытряхивает его, кладёт кошелёк на кухонную стойку, сумку с лекарствами в ванную, а остальной собранный по дороге хлам — на журнальный столик. Из рюкзака вываливаются шесть открыток. Милан. Лугано. Вадуц. Франкфурт. Берлин. Амстердам. Последнюю, Макс уверен, купил Шарль в аэропорту, незаметно сунув в его рюкзак. Макс бы запомнил, если бы сам покупал. Амстердам был болезненным; ему не терпелось уехать, несмотря на встречу с семьёй. Шарль, наверное, взял её именно потому, что знал — Макс не купит. От этой мысли на лице появляется улыбка: представляется, как Шарль пытается тайком просунуть открытку в рюкзак и умудряется, хотя Макс почти не отводил от него глаз. Вечером Макс возвращает подушку на любимое кресло на террасе и сидит там, наблюдая, как черепаховый и серый котята играют друг с другом, пока рыжий табби лежит неподалёку, время от времени подёргивая хвостом. В кармане вибрирует телефон. Шарль присылает фото гавани Монако — яркие огни отражаются на морской глади. Три точки «печатает» мигают, прежде чем приходит текст: «Монако по тебе соскучилось.» «Только Монако?» — отвечает Макс, чувствуя смелость, какой не было со времён двадцатичетырёхлетия. Он представляет Шарля, хохочущего над сообщением, запрокидывающего голову от лёгкого веселья. Губы растягиваются в тонкой улыбке, возле глаз собираются морщинки, пока он смотрит на Макса. «Может, и я тоже» — приходит ответ. Через пару секунд добавка: «Привык к твоему храпу рядом» «Иди нахер» — пишет Макс, но улыбку с лица не стереть. «Ты храпишь хуже» Ложь. Ужасная ложь. Он не знает, что ответить, не вывалив всё, что вертится в голове, так что блокирует телефон и кладёт его на колени. Закрывает глаза, позволяя тёплому южному ветру ласкать лицо. Телефон снова вибрирует, но Макс не шевелится, отдаваясь средиземноморскому воздуху. Недели пролетают в тумане. Макс помогает соседям-старикам собирать лимоны и вишню: Джино недавно делал операцию на бедре, а Мартина боится лестниц. В итоге дом снова заполняется лимонадом — как каждый сезон, запах пропитывает все уголки на всё лето. Эмилия, внучка стариков, приносит корзину спелой спаржи и torta di ciliegie, la ricetta di mia nonna. Макс съедает всё за ужином в тот же день — он же на пенсии, чёрт возьми, ему не нужно следить за диетой. Июнь приносит первый спелый помидор. Макс нарезает его на четвертинки и ест прямо так, сидя на террасе и наблюдая, как котята играют в розмариновых кустах, гоняются за жучками по терракотовой плитке, едят корм, который он им оставил. Однажды черепаховый заходит за ним в дом и засыпает под журнальным столиком; вскоре и двое других туда же — и он их не прогоняет. И. Лука заходит в некоторые дни, но чаще присылает приглашения на свои картинговые гонки. Что-то удерживает Макса, и он не соглашается, зато готовит племяннику еду и рассказывает истории из гоночных дней, надеясь, что это компенсирует. Шарль пишет иногда, присылая фото самых случайных вещей. Макс отправляет снимок спелого помидора — в ответ получает фото Нико Розберга с балкона Шарля, ничего не подозревающий экс-пилот шагает по улице. Макс шлёт котов — Шарль отвечает старой фоткой из их картинговых времён, которую откопал в коробках со старым хламом. Они не говорят ни о Франкфурте, ни о Берлине, ни о Ганновере. Не зовут друг друга на выпивку. Держатся в границах, о которых даже не подозревали, что установили. От этого Максу паршиво. Он всё равно думает о Франкфурте, Берлине, Ганновере. Думает вечером в постели, лёжа на боку и пытаясь задавить мысли. Думает, когда не спит. Не спит из-за них. Думает с какой-то нежностью, но и с сожалением — и не знает, что думать дальше. Мысли преследуют его, когда становится одиноко. Он думает завести отношения с кем-нибудь, чтобы отвлечься от Шарля, но идея отваливается сразу: как ни старайся, никто не сравнится с Шарлем. Он бежит. Бежит и бежит и бежит по извилистым дорогам из деревни в деревню. Бежит, пока лёгкие не онемеют, пока мышцы не ноют, грудь не горит и он не чувствует полного изнеможения. Кажется, будто он удирает, но зверь, что его преследует, всегда догоняет, и Макс бежит дальше. Вернувшись домой выжатым, ложится в постель и засыпает. В ночь с 23 на 24 июня Макс не спит в три часа, сидит за кухонным столом и ест остатки пасты со спаржей с обеда. Лунный свет заливает комнату через открытые окна гостиной, блестит на деревянном полу. Один из котов спит на диване, свернувшись клубком. Дёргает ушами, когда мимо жужжит плодовая мушка, и Макс бы её прихлопнул, но тело вялит, хочется спать, но сон в последнее время не идёт, так что он сидит на кухне, жалкий. Холодная паста безвкусна. То ли из-за его посредственной стряпни, то ли потому что три часа ночи и он не спал больше двадцати двух часов. Ест всё равно — желудок протестующе урчит, стоит только отложить вилку с фетучине. Проезжает машина. Мотор тихо рокочет, фары мелькают в окнах дома. Он просто хочет спать, но сон не хочет приходить. В дверь стучат. Три часа ночи, он бывший чемпион Формулы-1, но уверен, что адрес известен только узкому кругу. Только что машина проехала, паста холодная, никто не должен стучать в три часа ночи. Макс сидит, не шевелясь, глазея на дверь на случай, если кто-то полезет взламывать, и запихивает в рот фетучине. Стук не унимается, и он вздыхает, встаёт. Грабитель бы не стучал. Убийца, наверное, плюнул бы и пошёл в следующий дом. Не хочет знать, кто там, но долг есть долг — вдруг кому-то нужна помощь. — Chi è? — спрашивает Макс у двери, и итальянский звучит на языке странно. — Шарль. — Голос его, Макс узнает где угодно. Макс уверен, что спит. Заснул за столом, лицом в тарелке. Коты над ним смеются, и когда проснётся — будет двадцать четвёртое, и всю следующую неделю будет ныть шея из-за кухонного сна. — Макс? Ты там? — голос Шарля звучит настойчивее. — Да, извини, — бормочет он, не уверен, слышит ли Шарль. Руки чужие, когда тянутся к ключу. Шарль стоит на пороге: волосы растрёпаны, под глазами мешки. Чёрная футболка, спортивные штаны. Щёки и челюсть в щетине нескольких дней. Несмотря на усталость, выглядит хорошо. Макс сглатывает. Шарль улыбается, увидев его, — усталость отступает. Морщинки у глаз, и Максу хочется прикоснуться, взять лицо в ладони, убедиться, что он настоящий, не плод воображения. Сколько лет в Формуле-1, сколько в вынужденной пенсии — и вот Шарль Леклер доводит до ощущения, что он сходит с ума. — Шарль, — шепчет имя. — Что ты здесь делаешь? Три часа утра. Лето. Ты в Монако. Нет, не в Монако. Почему ты здесь сейчас? — Поехали куда-нибудь, — игнорирует вопрос Шарль. Качается с пятки на носок, взгляд нервно мечется от Макса к дому и обратно. — Что? — Поехали куда-нибудь, — повторяет твёрже. Дежавю: утро, когда Макс стоял у двери Шарля, адреналин в жилах. Только Шарль выглядит хуже — вот-вот рухнет. Макс знает, что сам не лучше. — Куда? — наконец спрашивает, после минуты простого пяленья друг на друга. — Куда угодно. — Почему? — Я соскучился, — отвечает Шарль с голой честностью. Что-то в Максе тает. — Я тоже по тебе соскучился, — говорит Макс. Слова пусты: за недели разлуки тоска была как у тонущего по воздуху. Слов недостаточно. Шарль Леклер заполонил все мысли после лет забвения. А теперь он здесь, в Сан-Ремо. На пороге. Как они дошли до этого? Кем они стали? — Куда хочешь? — спрашивает Макс. Решение принято с первого взгляда: он поедет за ним хоть на край света. — Куда угодно, — отвечает Шарль. Выглядит так, будто вот-вот уснёт. В голове всплывает место. — Знаю одно местечко. Пройдёмся пешком, — говорит Макс. Шарль кивает, обхватывая себя руками. — Замёрз? Качает головой. — Устал. — Можем остаться, поспать. — В ответ тот снова качает головой. — Шарль. — Хочу пойти. Идём. Я давно не ходил. — Макс иногда забывает, насколько Шарль упрям, как он сам; спорить бесполезно. Обувается, запирает дверь и кивает вверх по склону. — Куда идём? — спрашивает Шарль, беря его за руку. Макс позволяет, сжимая пальцы. — Un uliveto. Оливковая роща. Там я помогаю хозяевам в сезон. Они не будут возражать против прогулки, — отвечает Макс. Шарль мычит, придвигаясь ближе. Запах одеколона будит воспоминания о Франкфурте, Берлине, Ганновере. — Хорошо, — тихо отвечает Шарль. Идут молча по обочине. Средиземноморский воздух: розмарин, лаванда, олеандр. Море далеко, но в воздухе отчетливо чувствуется запах соленой воды. Даже спустя столько лет Макс порой все еще испытывает от него сильное раздражение. — Здесь красиво, — нарушает тишину Шарль. Макс мычит в согласие. — Понимаю, почему тебе нравится. Здесь спокойно. — В молодости и представить не мог жизнь в такой тишине. Любил города. Потом всё достало — захотелось уединения. Теперь я, коты, иногда Лука. Помогаю в деревне. Здесь в основном старики, дети и внуки в городах. Кроме десятилетней Эмилии я самый молодой. — Здорово, что ты о них заботишься, — Макс пожимает плечами, по пути Шарль кладёт голову ему на плечо, хоть это, верно, неудобно для него самого. У рощи Макс отпирает калитку — она скрипит, но открывается плавно; заходит первым и закрывает за ними. Идут, взявшись за руки, пока Шарль не опускается под деревом, потянув Макса за собой. Макс хмыкает, поддаётся, устраивается между ног. Шарль обнимает сзади, сжимает, когда Макс откидывает голову ему на грудь. — Я соскучился, — шепчет Шарль, дыхание щекочет шею. — С того рейса только о тебе и думал. Ненавидел, что сбежал так резко. Хотел побольше времени в Амстердаме вместе. — Мама болела, Шарль. Я понимал. Понимаю, — отвечает Макс, вздрагивая от пальцев, скользящих по щеке к подбородку. — И я соскучился. — Чувствует себя распахнутым, голым, поданным Шарлю на блюдечке. — Ты замкнулся после возвращения. — Грусть в тоне бьёт по нервам, рождая вину. — Прости. — Слишком мало. Грудь сжимается. — В голове гудело. Не понимал твоих намерений. Перепугался. — Прости. — Шарль целует в сгибе шеи у плеча. Обнимает крепче. — Собрался приехать, как маме стало лучше, но струсил — вдруг не захочешь встречаться. — Что заставило передумать? — С мамой поговорил. Назвала идиотом. Был готов рвануть обратно в Монако, если дверь захлопнешь, но всё равно приехал — тянуло к тебе. Макс молчит. Переплетает пальцы с руками Шарля, гладит кругами, целует костяшки. Так сидят долго, пока рассвет не занимается. Макс проваливается в сон под ласковыми пальцами в волосах. Просыпаются — идут домой, сбрасывают одежду, падают в постель, смотрят друг на друга. Шарль засыпает первым, Макс — следом. Макс просыпается с Шарлем в объятиях — тот тихо посапывает. Макс смотрит на него мгновение, улыбаясь уголком рта, осторожно высвобождается и уходит из комнаты на кухню за стаканом апельсинового сока. Дверь на террасу открыта, все три кота пропали с диванных лежанок. Недоумевая, Макс выходит и видит Луку — тот сыплет сухой корм в миски. Оборачивается на шаги, здоровается: — Доброе утро. — Утро, — отвечает Макс, прислоняясь к косяку. — Знаешь, не обязательно их кормить, пока я дома. Я всё равно мало сплю. — Уже почти одиннадцать, — сообщает племянник, щурясь на дядю. — А чья машина спереди? — Моя, — раздаётся за спиной голос Шарля. Макс оборачивается: тот трёт глаза кулаками, волосы взъерошены сном. Улыбается Максу, потом поворачивается к Луке, который смотрит с живым интересом. — Привет, я Шарль, — протягивает руку. — Знаю, — отвечает Лука. — Я Лука. Его племянник. — Показывает большим пальцем на Макса. — В прошлый раз видел тебя трёхлетним. Не узнал, — замечает Шарль. Лука пожимает плечами, взгляд мечется между ними. — Есть хотите? — вмешивается Макс, чтоб Лука не начал выпытывать невыясненное. Оба кивают, и Макс ускользает в кухню, вынося упаковку яиц и молоко. Пока он колдует над завтраком, гости постепенно подходят. — У меня гонка на следующих выходных. Здесь, в Альбенге, приезжай, если хочешь. Суббота, два часа дня, — говорит Лука. — Посмотрим, — отвечает Макс. Лука закатывает глаза, как всегда, но не пытается разоблачить ложь Макса. — Не против, если я поеду? Картинг-гонки не видел целую вечность, — слова Шарля притягивают внимание Макса. Тот смотрит прямо на него, бровь вызывающе приподнята. Максу вспоминается разговор на балконе Шарля в Монако — после лишнего пива он признался, что любое зрелище с гонками вызывает тошноту. Шарль явно тоже помнит. Макс хмурится, но Шарль не сдаётся. Смотрит на Луку: тот кивает — Да, конечно, я не против. Завтракают втроём, потом Лука выходит на террасу искать котов, а Макс даёт Шарлю свою одежду и показывает ванную. Там Шарль целует его в кончик носа и заходит в душ. Макс чистит зубы и умывается, дожидаясь. — Не стоило, — говорит он, когда вода затихает. Обоим ясно, о чём речь. — Стоило. Ты бы сам не поехал, — отвечает Шарль. — Можешь отказаться. Поеду один. — В голосе сквозит тревога. — Не дури. Поеду. — Макс смотрит, как Шарль выходит, вытирается полотенцем, которое он оставил, обматывает бёдра и подходит ближе, опираясь подбородком на плечо. В зеркале — они вдвоём. Мягкие губы касаются шеи, Макс вздыхает, закрывая глаза. Шарль проводит руками по обнажённым рукам — касания невесомые, целует так же легко, прижимаясь спиной. — Шарль, — шепчет Макс имя, как молитву; Шарль мычит в ответ. — Одевайся. Лука же прямо за дверью. — Знаю, не парься. — Шарль отстраняется. Макс ловит его взгляд в зеркале, Шарль улыбается мягко. Когда Макс поворачивается, лёгкий чмок в губы — и оба продолжают улыбаться весь день. Шарль остаётся у него на неделю, прежде чем уехать в Монако. Перед отъездом целует Макса в коридоре и спрашивает: — Мы, ну, официально вместе? — Говоришь как подросток, — дразнит Макс, но кивает. — Да, если хочешь. — Отлично. Хочу, — отвечает Шарль, целует снова, и если он уезжает на час позже графика — ну, они же на пенсии, так что какая разница. Это никого не касается. В Альбенгу едут вместе. Макса тошнит до чёртиков, пока Шарль не перехватывает его руку и не шепчет: — Я здесь, всё будет нормально, — и правда нормально: они смотрят гонку, Лука побеждает, втроём идут праздновать в ресторан, а на следующий день таблоиды пестрят их фотками, где они держатся за руки у трассы картинга, но обоим наплевать — они эти газетёнки всё равно не читают. Лето пролетает вихрем — как Берлин, но теперь это мягкие поцелуи, тёплая погода, посиделки на террасе с котами на коленях, которые обожают Шарля за подкормку с тарелки; ночи в одной постели за руки, просто дыша рядом — сплошное счастье. Дом всё ещё пахнет апельсинами и лимонами, Шарль бродит по полям, срывает лаванду — теперь и ею пропахло, ещё его одеколоном; Макс понимает: не хочется выветривать эти запахи — они как дом. Осенью вместе собирают оливки в роще, ужинают с Джино, Мартиной и Эмилией; Шарль потом играет с девчонкой в футбол во дворе, пока Макс меняет лампочку в коридоре — у Джино колени болят, Мартина лестниц боится. Дома шесть открыток на стене в коридоре, одежда в кошачьей шерсти, Лука заходит реже, но Макс ездит на его гонки и даже смотрит Формулу-1 — Шарль хочет, а желание вернуться в кокпит почти угасло, особенно когда Шарль устаёт от гонок, садится на колени и целует так, будто завтра не наступит. Тихий рокот скутера будит Макса. Он морщится, щурясь от солнца в щелях жалюзи. Рука на талии сжимается крепче — Шарль почуял движение и не отпускает. Макс наклоняется, целует в лоб и возвращается в тепло объятий, засыпая снова.