you can take the oxygen straight out of my own chest

К тому времени, как они направляются в сторону Франкфурта, солнце уже начинает садиться. На этот раз за рулём Шарль. Смена водителей на каждом месте — их негласное соглашение; Макс молча сел на пассажирское сиденье, Шарль лишь взглянул на него и занял водительское, без вопросов. Его музыка всё ещё звучит из динамиков. Лихтенштейн сменяется Швейцарией, Швейцария — Германией где‑то у Боденского озера. Макс смотрит на него с детским восторгом, изрядной долей изумления и трепета перед его красотой, пока озеро не исчезает из виду. Потом откидывается на сиденье, прижав голову к окну. — Как шея? — спрашивает Шарль, бросая взгляд с дороги то на бесконечную ленту автобана впереди, то на Макса рядом. — Нормально, — отвечает тот. Бессознательно рука поднимается к месту, где плечо переходит в шею, чуть выше и за ключицей. — В отеле выпил таблетки. Но чем дольше сидим в машине, тем хуже будет. — Можем пару дней во Франкфурте остаться, если хочешь. Чтобы тело разгрузилось, пока совсем не скрутило, — предлагает Шарль и добавляет: — Расслабимся, может. Не обязательно всё время в дороге проводить. Макс соглашается. Всего за два дня они наездали столько, сколько его тело не одобрило бы. Неудивительно, что шея разболелась вчера — после пяти часов за рулём и всех прогулок по городам. Он не стар — ему же всего тридцать восемь, он не считает себя стариком, — но тело с его болячками не справляется с такой нагрузкой после лет ничегонеделания. Шарль ещё свежий после спортивной карьеры, но и он выглядит уставшим. У Макса почти нет надежды на себя. — Ладно, — говорит он в ответ на предложение. — Во Франкфурте отдохнём, а дальше? Куда? — Не знаю. Может, am stram gram, пусть судьба решит. — Он замолкает на секунду. — Короче, решим случайно. — О, почти одно и то же, — невозмутимо отвечает Макс, но потом хмыкает и говорит: — Да, давай. Am stram gram. Мне нравится. Самый честный способ. Am stram gram, Шарль и Макс едут в Амстердам. Шарль смеётся. — Это не так работает. Макс закатывает глаза, напоминая держать взгляд на дороге, подавляя улыбку. Они продолжают ехать, а Монако остаётся лишь пятном где‑то на задворках сознания. Они останавливаются на заправке за Штутгартом. Макс наслаждается возможностью размять ноги, хрустя каждым суставом в теле, пока Шарль оплачивает бензин и идёт грабить магазинчик заправки в поисках чипсов и сладостей. Проверяя телефон, опираясь на машину и украдкой поглядывая на раздвижную дверь магазина, Макс видит непрочитанные уведомления. «Тото передает привет», — написал ранее Лука, прикрепив фото рыжего табби кота, который обычно спит на кресле Макса, но теперь устроился на коленях у племянника. Внизу снимка виден черепаховый котёнок. «А Гроулер хочет знать, когда вернёшься, чтобы прибраться в доме». «Перестань беспокоить котов», — отвечает он. Лука присылает в ответ фото томатного куста, почва тёмная от воды. «И перестань их называть. Или хотя бы давай нормальные имена». «Все твои животные в порядке и довольны. Кстати, нашёл ещё одного котёнка, который шнырял у лаванды, такой тощий, что, наверное, бездомный, так что я оставляю ему еду. Гроулер иногда с ним играет». Макс вздыхает. Сам бы так сделал, так что… «Ладно. Приучай к людям потихоньку, но не навязывайся. Если пугливый — оставь в покое и просто корми». «Как мы с тобой делаем?» «Смешно, мелкий. Иди лучше родителей донимай». «Тебя веселее донимать, но ладно. Удачи в поездке!» — последнее сообщение Луки — ещё фото котов: один спит, другой вылизывает ему голову. Макс всё ещё ждёт Шарля у машины, увеличивая фото Тото и Гроулера с лёгкой улыбкой на лице. Увидев, как Шарль выходит из здания, садится на пассажирское сиденье. Шарль с привычной лёгкостью скользит за руль и швыряет Максу пачку Харибо; тот ловит и говорит: — Спасибо. Шарль лишь кивает и снова заводит машину. Выезжает на автобан; воздух между ними наполняется чавканьем Макса и тихим напевом Шарля под музыку, окна снова опущены, впереди только дорога. Как только они прибывают во Франкфурт, селятся в отеле. Снова номера в одном коридоре, но на противоположных концах, так что Шарль бросает багаж в свой и стучит в дверь Макса с пачкой чипсов в руке и виноватым видом на лице. — Время отдыха, — говорит он, помахав пакетом, прежде чем швырнуть его на кровать Макса. — Рано ещё спать, подумал, посмотрим кино или что‑нибудь. В бар не тянет — опьянею с первого бокала. — Можем кино, — соглашается Макс, садится на кровать и похлопывает по пустому месту рядом. Шарль скидывает ботинки и присоединяется; их плечи соприкасаются, пока он скроллит варианты фильмов на стримингах по телевизору. — Есть пожелания? — спрашивает, морща нос — ничего не цепляет. — Комедию какую‑нибудь, или что угодно. Лишь бы не хоррор, — отвечает Макс. Шарль косится из‑под глаз. — Чего, боишься? — дразнит, уголки губ задираются в озорной улыбке. Макс фыркает. — Нет, они тупые. Не понимаю, зачем специально смотреть то, от чего страшно. Никогда не понимал. И они всегда отстойные, только раздражают. — Да‑да, конечно. Как скажешь. — Дразнящий тон не уходит, но Шарль пропускает хоррор и возвращается к комедиям. Наконец выбирает наугад, бросает пульт на кровать рядом и толкает Макса локтем. Внезапно Макс осознаёт, насколько они близки. От Шарля волнами исходит тепло тела, прогревая весь бок Макса. Он чувствует каждое шевеление, пока тот устраивается поудобнее: плечо задевает плечо при каждом движении, по коже бегут мурашки от касаний. Ещё чуть‑чуть — и пальцы ног коснутся ноги Шарля. Вместо того чтобы поддаваться этим мыслям или сделать что‑то похуже, вроде настоящего касания, Макс тянется за чипсами. С набитым ртом, полным пересоленных чипсов с паприкой, он мысленно благодаря богов за то, что Шарль не читает мысли, и за собственное самообладание, которое не даёт поддаться мимолётным порывам и наделать глупостей. Макс просыпается от тепла чужого тела, прижавшегося рядом, где‑то посреди ночи. Экран телевизора освещает остальную комнату мягким светом домашней страницы стриминга — фильм закончился, должно быть, несколько часов назад. Пачка чипсов, которую они ели, теперь зажата между ними, крошки и обломки рассыпаны по пуховому одеялу отеля. Макс осторожно поднимает её, стараясь не разбудить Шарля, и кладёт на прикроватную тумбочку. Наклоняясь за пультом со стороны Шарля, он разглядывает своего спутника — с приоткрытыми губами, ресницы лежат на щеках — и тихо качает головой, выключая телевизор. Когда Макс пытается разбудить Шарля, тот что‑то бормочет и сползает ниже по подушке. Макс пробует снова, но Шарль снова невнятно мычит, зарываясь лицом поглубже в пахнущее стиральным порошком постельное бельё. С тихим вздохом Макс сдаётся — сам усталый и сонный — и устраивается с другой стороны, повернувшись спиной к Шарлю, и снова задрёмывает под звук его ровного дыхания. К утру Шарль давно ушёл. Они проводят следующий день, валяясь в отеле. Макс видит Шарля только к часу дня, когда они спускаются в ресторан на обед, а потом расходятся по номерам, и Макс лежит в постели, болтая с братом и сестрой и отправляя фото тех мест, где был, тщательно выбирая снимки без Шарля. Около трёх приходит сообщение: «Хочешь куда‑нибудь сходить?» «Куда?» — отвечает Макс через секунды. В ответ — скриншот топа TripAdvisor по Франкфурту: церкви и музеи искусств. Макс ждёт, пока Шарль печатает, не отрываясь от трёх точек. «Выбирай: ботанический сад, художественный музей, красивые дома или церкви». «Из этого? Майнтауэр. Ни ты, ни я ничего не смыслит в искусстве и церквях». «Ботанический сад не исключён. Знаю, ты соскучился по помидорам». Макс смеётся. «Идиот. Ладно, пошли в сад. Но платишь ты». «Иного и не ждал». Они встречаются перед отелем. «Сад Пальм» во Франкфурте недалеко от их жилья, так что идут пешком по настоянию Шарля. — Ладно, — говорит Макс в ответ на его упрямство. — Но если завтра не проснусь — твоя вина. — Да брось, большой ребёнок. — Шарль закатывает глаза. — Завтра весь день проспишь. В Франкфурте особо нечего смотреть — всё относительно новое и неинтересное. Или церкви. Почему в Европе столько церквей? — Мог бы сказать раньше, когда решили тут останавливаться, — парирует Макс. — Это же буквально аэропортовый город. Чего ещё ждал. — А через секунду: — Потому что европейцы явно любят церкви строить. Вместо ответа Шарль толкает его в плечо, но смеётся, и Макс тоже смеётся. Идут бок о бок; майское солнце греет, пока они направляются к ботаническому саду. Макс наслаждается теплом, компанией Шарля, который всё время тычет в увиденное — плакаты молодых популярных артистов, имена которых Макс не знает, или анонсы новых фильмов франшиз, которые давно пора было закрыть на пятом сиквеле. Спокойно. Успокаивающе, по-своему. Даже в тишине Макс не припомнит, когда в последний раз чувствовал себя таким живым. В саду — цветы в расцвете, сочная зелень среди серого бетона города. Шарль всё время с телефоном, фотографирует всё подряд, включая Макса, который даже соглашается на селфи — отказать Шарлю почти невозможно, да и не хочется особо. Потом сидят на скамейке в парке, болтают о всякой ерунде: о вкусах и антипатиях, о других людях, о гоночных временах и как могли бы подружиться раньше, если бы Макс не был таким замкнутым, а Шарль умел отпускать обиды, а не держать их мёртвой хваткой. Они ужинают в городе, в крошечном ресторанчике с неожиданно высокими отзывами и простой, хорошей едой, которая подходит Максу куда больше, чем изыски из Лугано. Атмосфера располагает к себе: звучит музыка из динамиков, не смолкает гул голосов других посетителей. Макс благодарен за это, когда тишина, повисшая над их столом после подачи еды, балансирует на грани между напряжённой и уютной. В такой обстановке легче потеряться в потоке ощущений. Пока они сидят, Макс украдкой поглядывает на Шарля. На лице того в основном спокойствие, губы чуть изогнуты в улыбке, пока он впитывает тёплый интерьер и атмосферу. Периодически Шарль отвечает взглядом, приподнимая бровь, и Макс каждый раз отсчитывает пять секунд, прежде чем тот переключается на что-то другое. Иногда — на других посетителей. Иногда — на декоративные балки под потолком. Макс чувствует, будто плывёт всё ближе к краю мира с каждой секундой. Он ждёт возможности — любой — лишь бы Шарль перестал смотреть на всё подряд, кроме него; внутри всё трепещет от этой слабости, жаждет тех мягких улыбок, что Шарль дарил ему последние пару дней, ощущения его взгляда. А Макс никогда не был из тех, кто жаждет внимания. Пристальное внимание окружающих всегда угнетало его. С Шарлем — иначе. Лучше. Сидеть здесь в полной тишине, пока они едят, и ни разу не встретить взгляд Шарля — всё это оставляет в груди Макса тяжёлую, давящую тяжесть. Он даже не понимает, почему ему не всё равно, почему он хочет — нуждается — чтобы Шарль смотрел дольше мимолётных взглядов. Шарль берёт себе кусок шоколадного торта на десерт. Макс решает, что тишина затянулась. — Чипсы вчера, теперь торт? Добро пожаловать в мир пенсии, — поддразнивает Макс легко, проглатывая горечь в горле и приподнимая бровь. Шарль по-детски высовывает язык, усыпанный полупережёванными шоколадными крошками и слюной, — настолько мерзко, что даже Макс отводит взгляд. Он жалеет, что заговорил, под тяжестью взгляда Шарля. Чувствует себя глупо. Ещё минуту назад был готов на всё ради его внимания, а теперь, когда получил, хочет, чтобы земля разверзлась под ногами. — Побегаю потом, не волнуйся. Сожгу калории, пресс сохраню, — отвечает Шарль, проглотив ком в рту. — Не дам себе скатиться в кроличью нору. Макс смотрит на него. Глядит по-настоящему: на резкие черты, заточённые временем, на то лицо Армани юного Шарля, которое Макс всегда видел только модельным — хоть бледным от усталости, хоть румяным после гонки. Даже спустя годы, когда его ободрали со всех сторон, Шарль не растерял былой вершины — ни выправкой, ни телом, ни той неприступной уверенностью, с какой всегда держался, и которую Макс замечал сломанной лишь после ухода из гонок. Как можно быть таким безупречным в любой момент — Макс не знает. Но они с Шарлем в этом совершенно разные: Макс годами себя корил, но ничего не менял, а Шарль сохранил тот же пыл гоночных дней, никогда не удовлетворяясь. Как будто ты можешь так скатиться, — думает Макс. — Для тебя кроличья нора начинается глубже шести футов под землёй. Даже умерев, не упадёшь. Он этого не говорит. В итоге ничего не говорит. Шарль криво улыбается. — Слишком серьёзно? — спрашивает, ковыряя остатки торта вилкой по тарелке. Макс качает головой. — Нет, просто… — пауза, — задело за живое. Шарль кивает понимающе и тихо выдыхает. Отпускает вилку; она мягко стукает о деревянную столешницу. Звук теряется в гуле ресторана. Макс поддаётся внезапному порыву сменить тему. — Ты выглядишь гораздо более расслабленным, чем пару месяцев назад. — Правда? — Шарль морщит нос. При кивке Макса пожимает плечами. — Пожалуй, проездить четыре страны за пару дней — помогло. Честно, пока весело, хоть и выматывает. Я снова чувствую, что есть какое‑то дело, пусть даже просто цветочки разглядывать. По крайней мере, не сижу в квартире запертым. — И, глядя прямо в глаза: — Ты тоже неплохо выглядишь. — Не знаю, — пожимает плечами Макс. — Спасибо, что позвал, — говорит Шарль. Улыбается через стол — ямочками, широко, завораживающе. — Я рад, что позвал. Знаю, уже говорил, но жаль, что мы раньше не сдружились по‑настоящему. — Я тоже рад, — отвечает Макс и, даже не задумываясь, знает, что говорит искренне. По дороге назад в отель они, по просьбе Шарля и из-за непреклонного желания Макса потакать каждому его капризу, заходят в бар. Там Шарль каким-то чудом ввязывается в партию в бильярд с местными студентами и утаскивает Макса в напарники, а тот соглашается — всё равно делать особо нечего. Право разбоя у Шарля: он наклоняется над столом, пока двое парней — Яннис и Фабиан, подсказывает память Макса — наблюдают. — Я вообще мало играл, — говорит он, щурясь на белый шар. — И плох и в геометрии тоже. — Да он точно акулa бильярда, — замечает Фабиан, приподнимая бровь. — Только акулы так говорят. ​Шарль нацеливается и бьёт по шару, перебивая начало реплики Янниса. Цветные шары разлетаются в стороны, и шестёрка закатывается в лузу. — Сплошные, — объявляет он, протягивая кий Фабиану. — Полосатые, — парирует тот. Шарль встаёт рядом с Максом и наблюдает, как соперник готовится к удару. — Я тоже годами не играл, — говорит Макс. Его взгляд следует за движением битка, который попадает в десятку; та катится, но замирает в паре сантиметров от лузу. Он принимает кий, когда тот возвращается к нему, и изучает расклад. В конце концов выстраивает какой‑то полубыстрый удар и бьёт: белый шар попадает по одному из сплошных, тот падает в лузу… и утягивает за собой полосатый. — Чёрт, — выдыхает он. Затылок заливает жаркий румянец. Яннис усмехается, забирая кий: — Спасибо, так нам проще будет. Макс с трудом удерживается, чтобы не огрызнуться, и лишь хмурится, пока Шарль не одаривает его мягкой, ободряющей улыбкой, от которой раздражение тает. Игра длится, пока парни не выбивают все полосатые, а потом и чёрный шар. Шарль оплачивает ещё по одному раунду на четверых, но от реванша отказывается и вместо этого устраивается рядом с Максом у барной стойки. Легонько толкает его локтем; Макс вопросительно приподнимает бровь. — Не знал, что ты играешь в бильярд, — замечает Макс. — Они были правы, ты и правда акула. — Я вообще не силён! — возмущается Шарль. — Это ты настолько плох, что на твоём фоне я выгляжу крутым. Макс смеётся. Шарль толкает его плечом, тоже посмеиваясь. Он остаётся близко, кожа касается кожи, тепло тела бьёт волнами — достаточно, чтобы позже в гостиничном номере у Макса окончательно закоротило мозги. Сейчас остатки здравого смысла еле удерживают его от превращения в лужу прямо тут. Когда это началось? — думает он. — Когда в последний раз чужая близость так на меня действовала — и не просто чужая, а именно Шарля? Ну и бардак. Он пытается отвлечься, делая глоток пива, но без толку: Шарль смотрит и улыбается. Макс замечает, что тот допил, поэтому залпом заканчивает и свой стакан и позволяет вывести себя из бара — ладонь Шарля лежит у него на пояснице, тёплая, опасно балансирующая на грани интимности. На нём только тонкая футболка с коротким рукавом, порывы холодного ветра щиплют кожу, поднимая мурашки. Жар под ладонью Шарля на спине почти обжигает. ​Они идут молча, оставляя воздух между собой в подвешенном состоянии где‑то между уютом и напряжением. За последние дни Макс привык к этому порыву — сказать что‑то, но промолчать, потому что слова неизбежно нарушат их хрупкий мир. Макс вообще не из тех, кто мнётся, — обычно. С Шарлем он не находит слов, о которых потом бы не пожалел, когда ночная тишина вытаскивает из глубин памяти все неловкие мысли и моменты, которые он тщетно пытался забыть. Даже сейчас, просто шагая рядом и молча, отклик его тела на жгучее прикосновение Шарля наверняка станет одной из тех вещей, что будут изнутри грызть. Его бросает в жар — от кончиков ушей до места, где пальцы Шарля чертят круги через ткань футболки, — мгновенная, неконтролируемая реакция. Это стыдно. Он — смешон. Они добираются до отеля. Макс уверен, что Шарль сейчас оставит его в покое, но тот неожиданно идёт следом в номер. Это одно из качеств, которые Макс всегда в нём ценил: он не спрашивает. Ему настолько комфортно с Максом и вообще с людьми, что он даже не видит смысла спрашивать разрешения. Словно Макс когда‑то смог бы ответить чем‑то, кроме «да». — Ты в порядке? — мягко спрашивает Шарль, когда Макс садится на край кровати и прячет лицо в ладонях. — Я ещё в баре заметил, как ты куда‑то ушёл в свои мысли. Надеюсь, ты не против, что я держал руку у тебя на спине; хотел не дать тебе уплыть куда‑то, и не знал, как ещё. Ты выглядел немного потерянным. Макс не сдерживает смех, вырывающийся наружу. — Ты… — начинает он и мотает головой, едва не рассмеявшись вслух. О, Шарль. Всегда такой заботливый. Всегда такой добрый. Если бы ты только знал, что именно ты меня и отправил в штопор, чудесно наивное создание. Он не может не смотреть на него, впитывая мягкую растерянность на лице. — Спасибо, — наконец тихо говорит. Уголки губ приподнимаются. — Я просто о всяком думал. Но спасибо. Растерянность сменяется спокойствием. Он придвигается ближе, пока они не оказываются рядом, прикасаясь друг к другу — всегда прикасаясь. Почему он постоянно ко мне прикасается? Он понимает, что делает со мной? Понимает ли, что хочу сделать я? Рука берёт ладонь Макса, большим пальцем вырисовывая круги по костяшкам. Шарль вздыхает, опуская голову ему на плечо, и Макс в шаге от того, чтобы сбежать. Он не выдержит — не этого, не того, что между ними вспыхивает. Но он хочет, и потому может остаться; к тому же Шарль смотрит на него, меж бровей пролегает морщина тревоги, и Максу стоит нечеловеческих усилий не поцеловать это выражение прочь. Вместо этого он отодвигается назад, пока не упирается спиной в изголовье. Всё ещё держа Шарля за руку, тянет его ближе. Шарль улыбается — тепло, ярко, так, что у Макса внутри что‑то проваливается. Шарль устраивается у него на бёдрах, лицом к лицу — и мягкие губы касаются его губ, и Макс сдаётся. Поцелуй такой же нежный, как сам Шарль, — мягкое скольжение, аккуратное, бережное, — и заканчивается почти сразу: Шарль отстраняется и прижимает щеку к его щеке. Руки Макса сами находят дорогу к его спине, притягивают ближе. Они целуются снова, уже куда яростнее, с тем отчаянием, которого раньше не было, будто оба боятся, что другой исчезнет, и пытаются успеть взять максимум из этого момента. Голова Макса ударяется о спинку кровати, когда Шарль прижимает его сильнее. Звук гулко разносится по комнате, но никто не отстраняется. Вместо этого пальцы Макса забираются под край футболки Шарля; тихий шипящий вдох вырывается из его груди от прохладного касания, и напряжение постепенно уходит, тело обмякает в руках Макса. Шарль роняет голову в изгиб его шеи, касается губами кожи прямо над яремной веной, потом мягко утыкается туда лицом — и у Макса захватывает дыхание. Ладонь поднимается к его челюсти, большой палец вырисовывает круги по коже, пока Шарль отстраняется и смотрит на него — прямо в глаза, и в его взгляде стоит блеск, которого Макс в них ещё никогда не видел. Боже, какой же ты прекрасный, — хочет сказать Макс, но слова так и не срываются с языка. Внутри самого Шарля, кажется, тоже идёт война — вихрь чувств мелькает в его взгляде, пока он смотрит на Макса. Он открывает рот, чтобы что‑то сказать, но Макс не хочет это слышать — не может это услышать — и тянет его в новый поцелуй, пока чары между ними не рассеялись, пока Шарль не ушёл в свой номер и не начал игнорировать его на следующий день, делая вид, что ничего не было. Он чувствует себя чудовищно эгоистичным — одновременно самым лучшим и худшим образом. Что бы Шарль ни собирался сказать, слова исчезают. Он двигается в такт Максу, выдыхая тихо ему в губы; во рту — привкус выветрившегося пива и ужина, но Максу всё мало, мало Шарля как такового. Почти животный голод рвёт изнутри, ему хочется поглотить Шарля целиком, здесь и сейчас, к чертям последствия. Шарль срывается на дрожащий стон. Боже, как же Максу хочется его разрушить. Как‑то в этом тумане с них слетает одежда. Они меняются местами, и губы Макса скользят вниз по телу Шарля, по груди, по животу, отмечая каждую точку между россыпью веснушек. Дыхание Шарля под ним рвётся — медленное, но тяжёлое; пальцы вцепляются в его волосы, царапая кожу головы всякий раз, когда губы Макса только касаются. — Ты точно хочешь? — спрашивает Макс — должен спросить, должен убедиться, что всё в порядке, что это в порядке, чем бы оно ни было. Голова гудит, грудь будто после той полумарафонской дистанции в двадцать семь, в животе бушует буря, сворачивая и обрывая последние нитки самообладания — и всё из‑за человека под ним, из‑за Шарля. Потому что Макс никогда не был тем, кто отмахивается от своих желаний, кто колеблется, а сейчас он хочет только одного: Шарля, Шарля, Шарля под собой, тёплого, мягкого, заслоняющего собой всё остальное в его жизни. — Да, Макс, — отвечает Шарль, вжимая пальцы ещё глубже ему в волосы, подчёркивая сказанное, и Макс не из тех, кто умеет отказывать. Он снова целует Шарля, пока у обоих не кончается воздух, и продолжает, пока ночь медленно накрывает их — тихая, спокойная, идеально подходящая для того, чтобы сделать либо лучшее, либо худшее решение в их жизни. Макс просыпается от шороха — Шарль ворочается на краю кровати. Приоткрыв глаза, он видит, как тот сидит на краю и натягивает носки. В животе поднимается странное, вязкое чувство, что‑то неприятное, от чего Макс снова зажмуривается и с излишней силой роняет голову обратно на подушку. Когда Шарль долго не двигается, Макс приподнимает один глаз и ловит его взгляд с лёгкой усмешкой. — Как раз собирался тебя будить, — говорит он, будто читая те сомнения, которые Макс отчаянно пытался затолкать поглубже. — Нам к десяти выезжать. Уже половина девятого, а я хочу успеть позавтракать. — Окей, — отвечает Макс. Лежит на спине, впиваясь взглядом в белый потолок гостиничного номера. Шарль всё ещё не двигается. Нам нужно поговорить о вчерашнем, — хочется сказать. — Или не обязательно, как хочешь. Я приму любой вариант. Честно. Всё в порядке. Но он молчит. Через пару минут Шарль начинает одеваться; даже не поворачивая головы, Макс чувствует по звукам, как тот собирается. Ждёт, что тот просто уйдёт, максимум бросив невнятное «до встречи». Всё равно увидятся через несколько минут. Самому бы уже подняться. Но Шарль опять удивляет — как прошлой ночью, когда остался, как тогда, когда без колебаний согласился на поездку никуда. Он вообще сплошная неожиданность. Всякий раз, как Максу кажется, что он наконец выучил язык Шарля Леклера, тот находит новый способ его перехитрить. Даже спустя часы, когда они уже снова в машине, по дороге в Берлин, Макс всё ещё чувствует привкус его поцелуя. Берлин проходит для Макса сплошным размытым пятном — длинные прогулки по улицам, ужины в модных ресторанах, переплетённые под одеялом тела, шёпот нежностей и навязчивое желание сказать хоть что‑нибудь, дать название тому, во что они вляпались; и он не помнит, когда в последний раз был одновременно таким окрылённым, таким глупо счастливым и таким растерянным. Что‑то странное шевелится глубоко в груди каждый раз, когда он думает о Шарле, когда видит его, когда тот делает вообще хоть что‑то рядом. Берлин — это рябь. Точка. Макс уверен: спроси его через пару недель, он не назовёт ни одной достопримечательности. Он не говорит с Шарлем. Шарль не говорит с ним. По крайней мере, не о том, что действительно важно. Про всё остальное он говорит много: о любых мелочах в своей жизни, о том, что хранит особенно близко к сердцу — и Макс жаднеет, но понимает, насколько это скользкая тропа, — о запахах и звуках, о детстве в Монако и о тёплом камне под босыми ступнями, когда он бежал по набережным за братьями. Макс просто слушает. Сложно делать что‑то ещё, когда Шарль улыбается своей озорной улыбкой и ныряет в очередную историю. Берлин остаётся позади. Они берут курс на Амстердам; Макс смеётся, когда Шарль первым предлагает это, но тот просто мягко его целует, и Макс только кивает, садится за руль и едет. Они останавливаются передохнуть в Ганновере. В какой‑то момент Шарль отходит поговорить по телефону и возвращается с мрачной миной; на вопрос Макса, что случилось, только мотает головой и сбивает их обоих с курса поцелуями и руками, забирающимися слишком низко, так что вскоре они оба мокрые от пота и вымотанные, а потом Шарль отворачивается на бок и делает вид, что спит, до глубокой ночи. Он заговорит вскоре после пересечения границы: — Мама заболела. Энцо сейчас с ней, но ему скоро нужно обратно на работу, а Артур в Нью‑Йорке. Мне надо домой, остаться с ней, — он этого вслух не говорит, но Максу не нужно, чтобы он говорил; это и так ясно по тому, как он сидит, вцепившись в телефон, будто тот вот‑вот вырвется из рук. — Мне жаль, — выдавливает Макс. Как именно утешать, он не знает; внезапно всё происходящее кажется чем‑то, к чему он совершенно не готов. — С ней всё будет в порядке, но она очень слабая и прикована к постели. Мы не хотим, чтобы она делала больше необходимого, — отвечает Шарль. Через пару ударов сердца добавляет вполголоса: — Мне нужно вернуться. — Я знаю, — говорит Макс; собственный голос звучит для него отстранённо. — В Амстердаме купим тебе билет. Так будет быстрее, чем везти тебя обратно на машине. Я доеду один. Шарль тяжело вздыхает и кивает. Улыбка, которой он одаривает Макса, так и не добирается до глаз, но он всё равно тянется через консоль, берёт его за руку и не отпускает. И Макс тоже не разжимает пальцев, даже когда кисть начинает неметь.