Больничный ад

Утром доктор Вейс вошёл в палату и, как обычно, без лишних слов приказал продолжить эксперимент. Мы с Артёмом молча выполнили всё: по очереди вошли друг в друга, кончили глубоко и позволили доктору вставить пробки, чтобы сперма осталась внутри. Четыре часа с пробками прошли тяжело — постоянное ощущение заполненности, лёгкие спазмы и странное, стыдное тепло внутри. После обеда пробки наконец вытащили, и доктор велел поставить друг другу ещё по одной клизме. Когда кишечник был полностью чист, он позвал нас снова в третий кабинет. К моему удивлению, там нас ждала целая толпа. Двое вчерашних мужчин суетились у аппаратов АМОК-14, а кроме них в кабинет набилась съёмочная группа с несколькими камерами, яркими софитами и операторами, а также строгий мужчина в дорогом костюме, представившийся официальным судьёй Книги рекордов "Динесса". У меня внутри всё сжалось от стыда, когда я понял, что сегодня нас будут использовать публично. Нас с Артёмом раздели, уложили на кушетки и высоко зафиксировали ноги в держателях. Поза была максимально унизительной: мои колени были у груди, а ягодицы широко разведены. Доктор растянул мой анус двумя пальцами, а потом мужчины ввели мне тот же наконечник, что и вчера. Я тихо застонал — ощущение растяжения было тяжёлым. Аппарат запустили. Сначала вода лилась мягко и тепло. Но уже через пару минут давление начало быстро нарастать. Мой живот стал медленно округляться, а кожа на нём натягиваться. Когда вода дошла до верхних отделов кишечника, появилось очень неприятное, глубокое распирающее ощущение, как будто меня изнутри накачивают и вот-вот разорвут. — А-а… сильно… — вырвалось у меня. Боль нарастала с каждой секундой. Живот стал огромным, твёрдым, как барабан, я начал тяжело дышать, стонать и слегка дёргаться в фиксаторах. Когда терпеть стало почти невозможно, и слёзы уже подступили к глазам, аппарат наконец начал откачку. Облегчение было резким и сладким, но длилось недолго. Всё повторялось, как вчера, но не было понятно для чего здесь съёмочная группа? Какая из этих пыток может быть реклама? А циклы повторялись снова и снова и каждое новое наполнение становилось всё тяжелее и тяжелее. Я уже не стеснялся своих дёрганий в путах, стонов и всхлипываний. Камеры снимали всё: моё перекошенное от боли лицо, огромный раздутый живот, толстую трубку, торчащую из ануса, показания приборов и счётчиков. Мне было невыносимо стыдно, я чувствовал себя не человеком, а лабораторным прибором, живым резервуаром для воды, накачиваемым на потеху камерам. Через какое-то время один из мужчин сказал: — У Артёма прирост объёма замедлился. Продолжаем процедуры только с Даниилом. Артёма освободили от наконечника и он остался лежать в держателях смотря на меня, а меня продолжали дальше промывать изнутри. И чем дальше, тем тяжелее давался каждый цикл заливки, словно не вся вода успевала откачиваться. Повторения превратился в пытку, когда вода заливалась, я чувствовал, как кишечник растягивается до предела, как давит на желудок, лёгкие, как трудно из-за этого дышать. Боль была глубокой, ноющей, выворачивающей. Я уже не сдерживал слёзы — они текли по вискам, а я тихо плакал и стонал. Я потерял счёт времени, думая лишь о том, чтобы всё это поскорее закончилось. — Пожалуйста… хватит… — шептал я иногда, хотя и понимал, что меня никто не услышит. Операторы продолжали снимать картину моего унижения. Мне было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Я чувствовал себя совершенно беспомощным, разбитым и униженным. Наконец, после особенно долгого и болезненного цикла, представитель Книги рекордов поднял руку и громко объявил: — Рекорд зафиксирован! 84 литра воды за несколько циклов наполнения и опорожнения. Аппарат остановили и наконечник медленно вытащили из меня. Я лежал, тяжело дыша, полностью обессиленный. Живот всё ещё был слегка вздутым, анус горел и пульсировал. Ноги дрожали так сильно, что я едва смог встать даже с помощью Артёма. Один из мужчин подошёл ко мне и с уважением сказал: — Поздравляю. Ты установил новый рекорд — 84 литра. Это будет в рекламных материалах фирмы об аппаратах колонгидротерапии. Я ничего не ответил, мне было слишком тяжело, стыдно и пусто внутри. Артём помог мне дойти до палаты. Я практически рухнул на кровать лицом вниз и больше не хотел ни говорить, ни двигаться. Артём лёг рядом, обнял меня и тихо гладил по спине. Всё закончилось, но внутри осталось тяжёлое, липкое чувство унижения, которое не проходило. Артём помог мне лечь поудобнее, укрыл одеялом и несколько минут просто сидел рядом, гладя меня по спине. Я был полностью вымотан — тело болело, попа пульсировал, живот всё ещё ощущался странно пустым и тяжёлым одновременно. — Я скоро вернусь, — тихо сказал Артём, наклоняясь и целуя меня в висок. — Проведаю Кирилла. Ему сегодня тоже было тяжело, с ним опять проводили какие-то опыты… он наверняка совсем один. Я кивнул, не находя сил даже ответить. Артём улыбнулся мне мягко и ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Палата сразу стала непривычно пустой и тихой. Я лежал на животе и смотрел в стену. Мысли, которые я весь день старательно отгонял, теперь навалились всей тяжестью. «Он пошёл к Кириллу…» - эта мысль жгла изнутри. Я понимал, что Артём просто хочет поддержать друга, но в голове крутилось совсем другое. Я вспоминал, как Артём вчера ласкал Кирилла — с какой нежностью он смотрел на него, как осторожно и в то же время уверенно двигалась его рука, как он целовал его в шею. Вспоминал и выражение лица Артёма в тот момент. Там было не просто желание помочь, там было что-то большее. Мне стало больно. «Неужели он влюбляется в него?» - эта мысль полоснула, как острый нож. Я почувствовал, как в груди сжимается тугой комок. Ревность — горячая, колючая и противная поселилась во мне. Я представил, как Артём сейчас сидит рядом с Кириллом, гладит его, обнимает, может быть, целует… и мне захотелось встать и пойти за ним, остановить, сказать: «ты мой». Но почти сразу пришло другое чувство — стыд за эти мысли. «Как я могу так думать? Мы все в одной лодке. Все трое страдаем. Кириллу сейчас, наверное, ещё тяжелее, чем мне. Артём всегда был добрым… он просто не может иначе. Если Кириллу нужна его поддержка — разве я имею право мешать?» Я перевернулся на спину и закрыл глаза. Внутри всё кипело, мне было по-настоящему больно. Не физически — об этой боли я почти забыл со своими мыслями — что-то гораздо более глубокое грызло меня сейчас. Я понял, что люблю Артёма, люблю сильно, по-настоящему, и мысль о том, что его сердце может потянуться к кому-то ещё, пугала и ранила. Но одновременно я чувствовал и другую, совершенно противоположную эмоцию. «Если Артёму хорошо с Кириллом… если он может дать ему то тепло, в котором тот так нуждается… разве я могу это отнять? Артём заслуживает счастья. Даже если это счастье будет не со мной.» Я ненавидел себя за эту мысль и одновременно гордился ею, она ощущалась тёплой и светлой, и это было странное, мучительное раздвоение. Я хотел быть для Артёма единственным, хотел, чтобы он смотрел нежно только на меня, но при этом я искренне желал ему добра. Даже если всё хорошее в жизни Артём обретёт с Кириллом. «Может, я просто эгоист? Может, я боюсь остаться один? Или боюсь, что Артём поймёт, что с Кириллом ему легче? Кирилл более хрупкий, более нуждающийся… а я уже привык терпеть. Может, Артёму хочется быть сильным рядом с Кириллом?» Слёзы тихо потекли по моим вискам, но я не вытирал их. Мне было горько, обидно, страшно… и в то же время я понимал, что не стану ничего делать. Не буду устраивать сцен, не буду просить Артёма выбирать, не буду запрещать ему ходить к Кириллу. Потому что я люблю его по-настоящему. Я лежал в тишине палаты, слушал своё дыхание и думал: «Пусть будет так, как хочет Артём, я выдержу, лишь бы ему было хорошо…» К тому моменту, как дверь наконец открылась и Артём вернулся, я уже вытер лицо и сделал вид, что просто отдыхал. Он лёг рядом, обнял меня сзади и поцеловал в затылок. А я закрыл глаза и молча прижался к нему сильнее, пытаясь спрятать в себе все противоречивые и болезненные чувства, которые бушевали внутри.