рейсы без цели

      Зря он закрыл окно. Только что ноги мёрзли, а теперь здесь снова стало нечем дышать.       Решившись, Женя поднялся с кровати, сделал по номеру пару шатких шагов — координация уже подводила, когда под ногами не было лезвий, — и с раздраженным вздохом ещё раз провернул тугую оконную ручку.       У него не получалось усидеть на месте. Мысли, смешавшиеся в кашу за долгий день, почему-то зациклились на одном и том же.       В отеле он провёл уже час, мог успеть за это время хоть как-то себя развлечь, но только заторможенно постоял под холодной водой в душе, наспех высушил волосы полотенцем, так и не найдя фен, и теперь слонялся из угла в угол, с одного края кровати на другой, постоянно подрываясь и пересаживаясь по поводу и без повода.       На стекле бликовал свет из окон домов напротив, за ними в ночи пестрили пологие крыши, а Жене, снявшему этот номер самостоятельно, почему-то захотелось сбежать, пока не стало поздно.       Наверное, даже сквозь плотный слой оправданий, которыми пришлось окружить эту идею, всё равно прорывалось банальное осознание: сегодня он спускал на воздух остатки уважения к самому себе. Окончательно избавлялся от всяких предрассудков — вроде морали — как от ненужного груза.       Здесь пахло свежим ремонтом и отельным гелем для душа, неприятно стянувшим кожу. Номер не был похож на те, которые обычно используют для одноразовых свиданий, скорее наоборот, казался слишком приличным — с больнично-белыми стенами, выглаженным постельным и обивкой на изголовье невнятного коричневого цвета.       Так и не отойдя от окон, у которых случайно завис, Женя резким движением задёрнул тяжёлые шторы. В номере стало ещё темнее, но по-прежнему недостаточно, чтобы в высоком зеркале на стене нельзя было разобрать собственное отражение. Он всё не мог сообразить, как выключить маленький торшер, висящий над кроватью, потому что ни один из двадцати выключателей к нему не подходил.       Заметив, как ссутулился, Женя торопливо расправил забившиеся плечи. Ещё раз глянул на самого себя, выглядящего тут до комичного лишним, и пригладил растрепавшиеся волосы, спадающие на лоб.       Глаза влажно блестели. Пальцы немного дрожали.       Казалось бы, спустя столько лет можно и перестать волноваться. Перестать выдумывать неожиданные исходы событий — мало ли, Марк начал бы говорить про то, как неправильно они поступают; Женя только представил, и тут же сам понял, как далека фантазия от реальности, — и перестать стесняться самого себя.       Руки едва не потянулись к телефону, брошенному на тумбе возле кровати. Уведомлений там не было: в номере стояла такая тишина, что слышались даже далёкие шаги на верхних этажах, и если бы Марк писал ему, он бы не пропустил.       От безделья пришлось снова опуститься на край кровати. Взгляд теперь упирался в бестолковый столик под телевизором, а Женя до такой степени не мог найти себе места, что даже подумал взяться за пульт. Мало ли, нашёл бы среди примерно одинаковых каналов, которые никогда не смотрел, что-то интересное. Нашел бы там хоть что-то, что отвлекло бы от дрожи в руках.       Если бы Марк писал ему, он услышал бы сообщение. А от того, что Марк ему не писал, правая нога нервно застучала по полу. Он давно не писал ему первым, и вряд ли стал бы. Эта мысль не вызывала злобы и не обижала — Женя понятия не имел, почему начал стучать ногой об пол.       Марку всё это время незачем было писать, и это само собой разумеющееся. У него всё было.       У Жени тоже было всё. Вернее, не было ничего, что могло бы толкнуть к идее ворошить старые диалоги. Ему было с кем провести время так, как того хотелось, и было с кем поговорить по душам. Нет, он гордился тем, какой наполненной стала жизнь в последние годы, и мелочно радовался, когда замечал, как стало лучше.       Женя, ещё вчера считавший, что всё в жизни окончательно вернулось на круги своя — окончательно наладилось, — сегодня ждал сообщения. И даже не мог объяснить, почему в один момент стойко решил, что провести вместе вечер будет хорошей идеей.       Нет, он не ждал сообщения. Он по-настоящему боялся, что оно придёт. Если Марк напишет, это будет его типичное «Извини, забегался», исключительно формальная просьба перенести и случайное — или намеренное — игнорирование на пару дней. Он так много раз делал, а Женя много раз сильно и надолго обижался.       Если Марк не напишет, он придёт лично. Сюда, в номер, как договаривались.       Теперь даже не получалось понять, что пугало больше — тихий стук в дверь или высокий звон уведомления.       Один вечер мог стоить ему шаткой, но хоть какой-то стабильности, мог стоить чужого и собственного доверия — или тех ошмётков, что от доверия остались. Он уже обошёлся ценой забытых обещаний перед самим собой, ведь какое-то время Женя и вправду верил, что их больше ничто и никогда не свяжет.       Ему будет стыдно с утра. Может, будет стыдно уже ночью, ещё до того, как получится заснуть. Он понадеялся, что уснёт сразу же. Раньше, чем начнёт обдумывать и делать выводы.       Он слышал в каком-то подкасте, что холодный расчёт и планирование считаются отягчающим обстоятельством. И твёрдо решил, что случайно поставит на телефоне «Не беспокоить», если Марк всё-таки придёт.       Он случайно сказал, что очень занят по учёбе сегодня вечером, и зачем-то добавил, что неважно себя чувствует. Зачем-то врал и врал, словно надеялся, что маленькая ложь сделает не такой страшной одну большую.       Ему тоже врали. Он платит той же монетой или поступает ещё хуже, чем то, как поступили с ним? Наверное, преступники тоже пытаются оправдать себя вот так, перебирая разные варианты, пока не найдётся самый удобный.       В прихожей раздался тихий, прерывистый стук.       Он не заметил, как поднялся и добрёл до оставленной открытой двери.       Марк вплыл в номер так быстро и плавно, что на доли секунд Женя потерял его из виду в темноте. С его приходом по полу сильнее потянуло холодным воздухом от окна, запахло чем-то сладким и пряным, вместе с тем чем-то горьким, и ладонь глупо соскользнула с дверной ручки.       Только теперь, заперев за ним изнутри, Женя обернулся, чтобы найти взглядом чужие глаза — и не успел даже прищуриться, когда Марк сделал шаг навстречу, настигая его прямо в узком коридоре. Подобрался вплотную, перекрыв собой весь проход, и заигрывающе склонил голову вместо приветствия.       Путей к отступлению не осталось, его глаза всё никак не получалось как следует рассмотреть — но тянуть холодом перестало. Чем-то сладким от Марка вблизи пахло сильнее, и сильнее же пахло непривычной перечной горечью.       Словно забыв, зачем того позвал, Женя искренне растерялся. То ли давно не проводил время ни с кем без всяких обязательств, то ли просто опешил теперь, подзабыв свойственную Марку решимость — но когда тот подошёл ближе, едва не прижимая спиной к двери, все сценарии, которые проигрывались в мыслях накануне, стёрлись подчистую.       Когда Женя смотрел издалека, только мельком вспоминая, как ощущались его бёдра под руками, это казалось очевидным. Простым и понятным. Ему ещё вчера казалось, что это будет очень просто, как раньше — они ведь так уже делали, и давно знают, как просто всё на самом деле работает.       Марк согласился сразу, словно ждал предложения и был к нему готов. Мог сделать его и сам. Женя предлагал ему встретиться так беспечно, словно не знал о том, что принимает очевидно неправильное решение.       Марк почему-то шумно дышал, будто бежал сюда со всех ног — может и правда бежал? — и стоял рядом неподвижно, с немым вопросом глядя в глаза. Видимо, хотел начать первым, но споткнулся о то, как замер в нерешительности Женя.       Женя споткнулся о то, как руки просто перестали работать на автопилоте. Он впервые основательно задумался, что должен сделать дальше — и встал в ступор, не в силах даже заговорить.       Податься вперёд было бы слишком смело, даже неприлично — хотя при чём здесь приличия? Непонятно, куда уложить свои ладони, непристроенные и стыдливо взмокшие от волнения. Он ещё может просто взять его за талию?       Как он делал это раньше так просто?       Не выдержав тишины, Женя покачал головой, и даже попытался вежливо улыбнуться, что наверняка выглядело скорее неловко, чем располагающе. Но улыбаться стало сильно проще, когда перед лицом были знакомые, когда-то во всех деталях изученные глаза — это первое же, что он заметил, перестав придумывать, как себя повести.       — Ты пришёл, — начал он, сбиваясь. Собственный голос теперь показался сиплым, едва ли не жалостливым — и, наверное, нужно добавить что-то ещё, договорить начатую мысль, но никаких слов больше не было.       Не дождавшись с той стороны реакции, Женя тут же смущённо сморщился. И зачем он сказал это? Решил констатировать факт?       Марк должен был засмеяться и добавить что-то смешное, чтобы всё встало на свои места. Он всегда шутил, когда говорить становилось сложно.       — Как видишь, — тот отозвался ещё тише, но в интонации слышалась привычная мягкая насмешка — и от неё всё-таки стало спокойнее. — Думал, не приду?       Женя слабо улыбнулся. Он боялся, что Марк не придёт. Или ждал, что он не придёт.       Точно не думал.       — Нет, — он неопределённо покачал головой, даже сам не понял, что хотел этим сказать, и растерянно потупил взгляд. — Наверное, нет.       — Был уверен, что приду? — тот ухмыльнулся, и одними кончиками пальцев провёл по нервно вздымающейся груди. Мелькнула его короткая, самодовольная улыбка — и чувствовать на себе прямой взгляд стало почти неудобно. — Или как?       Спокойный, тихий голос и мягкое ожидание в глазах. Такое, словно в заминке нет ничего такого, да и во всей их встрече — тоже. Марк всегда умел вести себя невозмутимо, что бы ни случалось, и всегда умел делать то, что хотел, не отвлекаясь на лишние мысли. Как у него это получалось?       И теперь он первым протянулся вперед, без стеснения припадая носом к шее, проводя по ней приоткрытыми губами — и оставил короткий, слабый поцелуй.       Слабый, даже издалека не похожий на прелюдию — потому что во всём этом уже не было отчаянного, разгоряченного порыва, с которым Женя писал ему вчера.       Слабый, готовый подорваться с половины своего имени — он поэтому, наверное, и писал.       От лёгкой, почти беспечной ласки потянуло где-то под поясницей. Так тянуло от любого волнения. Дрожь в руках всё не отступала, а он даже не знал, чего боялся — не Марку же говорить про мораль, — но и держаться больше не было сил.       Женя вытянул шею, подставляясь, и несмело обхватил ладонями его талию. Под руками Марк весь казался тягучим, поддающимся на малейшее давление — и теперь он прогнулся в спине, стоило лишь немного прижать его к себе.       Прогнулся с таким сдавленным, тихим вдохом, от которого у Жени напрочь перехватило дыхание. Нет, он сам был готов перестать дышать, чтобы слышать чужое во всех подробностях — следить за тем, как вздымались и опускались плечи, и как раскрывались сухие губы на коротких выдохах.       Это что-то необъяснимое, что-то, чему никогда не получалось сопротивляться. Его податливости и смелости, до которой Жене, видимо, никогда не дойти, и его готовности отдаваться всегда — даже тогда, когда отдаваться он и не должен был.       Наверное, теперь Женя мог бы притянуть его ближе, надавить сильнее, запустить руки под край футболки — но вместо этого лишь осторожно отстранил от себя, чтобы снова разобрать в полутьме чужой взгляд. Ему захотелось не то растянуть момент, не то просто ненадолго затормозить, чтобы всё это — частое дыхание совсем рядом, ладони на собственной груди, — получилось проследить в деталях. В каждой мелочи.       Оказывается, они давно не виделись вот так.       Оказывается, ничего не изменилось. От него по-прежнему перекрывало так, как ни от кого.       Марк послушно отстранился, пусть и глядел в ответ с неприкрытым любопытством. Одними глазами продолжал что-то спрашивать, продолжал что-то говорить, что-то делать, и ни на секунду не терял ту же напористость, с которой не дал даже отойти от двери.       Кажется, его ничем нельзя было сбить с толку — он легко и без доли волнения рассматривал Женю в ответ, продолжал медленно, но настойчиво водить ладонями по бокам, то и дело сминая под пальцами тонкую ткань футболки. Собирал её складками, переминал. Оттягивал и разглаживал, балуясь.       Он наверняка почти смеялся, выдерживая эту паузу. Наверняка видел, как внутри Жени боролись последние предохранители — а сам и не подпускал к себе никакие сомнения.       Ещё оставался вариант обойтись без лишних слов. Торопливо закончить начатое, потом смазано попрощаться и сделать вид, будто единичной, ни к чему не обязывающей встречи и вовсе не было.       В мышечной памяти ведь что-то осталось. Женя помнил, как мог грубее прижать к себе, требовательно взяться за шею, не дать говорить никому из них — но лишь поднял руку, робко касаясь кончиками пальцев чужой щеки, и большим пальцем очертил острую скулу, задевая мочку уха.       Он не мог позволить себе ничего, кроме этого — какой-то попытки вежливо и учтиво приласкать, словно перед Марком, открытым и готовым к чему угодно, нужно было играть в джентльменство.       Тот наклонил голову, тесно приникая к ладони, и не стал задавать никаких вопросов. Внимательный, отзывающийся на каждый жест — и невыносимо красивый, когда легко, расслабленно улыбается. Так, будто всё это и вправду доставляет ему удовольствие, и будто Женя, во всех деталях рассматривающий знакомое, но такое изменившееся лицо, ему по-настоящему нравится.       Как не по своей воле, Женя безотрывно смотрел ему в глаза, хоть их и не разберешь в темноте. Поневоле продолжал искать там что-то, что на самом деле не было нужно, ведь это много раз получалось найти в других. Или всё-таки не получалось — иначе он не искал бы.       Марк продолжал смотреть в ответ, бегая взглядом от глаз к подбородку, к губам и снова к глазам. По-прежнему ничего не говорил, хотя мог — ведь лучше многих умел словами приводить к действиям. Он тоже делал что-то неправильно, потому что обычно не оставлял тишины ни на минуту, говорил всё подряд и что попало, лишь бы не было этих долгих, всегда бесполезных пауз между словами.       Это очень, очень плохо, что Марк молчал. Так, будто тоже что-то пытался найти — но не руками, до сих пор не опускавшимися ниже пояса, и не губами, что только что касались шеи. Он ведь тоже пришёл сюда.       Может, тоже не находил в других?       — Плохо, — Женя выронил, не подумав. Вышло что-то среднее между шёпотом и опущенным голосом, туда же примешался взволнованный вздох, и ему опять показалось, что в интонациях осталась одна лишь жалостливость. То ли к ним обоим, то ли к самому себе. — Всё это.       Ладони на собственной талии коротко замерли. Показалось, что Марк задумался о том, что услышал — но во взгляде из-под опущенных ресниц ничего не изменилось.       — Да, — тот шепнул в ответ, ненадолго пряча глаза. — Очень.       Знать бы, о чём они говорили. Об одном и том же или о разных вещах?       Не выдержав, Женя первым подался вперёд, ища его губы — но то ли совсем забылся, то ли намеренно угодил куда-то в уголок рта, ближе к щеке. И замер, слабо притираясь к его лицу. Тёплому и кажущемуся бархатным, когда вот так, щека к щеке.       От него пахло горькими, тяжёлыми духами, которые Женя ни разу не замечал на нём, но точно где-то слышал. Что-то очень знакомое, перечное и табачное. Абсолютно чужое.       Нужно же было додуматься предложить встретиться на час, тысячу раз вскользь убедившись, что ничего лишнего за предложением не стоит. Самому повторить — ничего личного, только раз. Как договаривались.       А теперь, когда они стояли здесь, даже не отойдя от двери, ему захотелось, чтобы время остановилось. Он не думал о бёдрах и не думал о руках, не думал о самом себе — и даже не знал, думал ли о нём.       Теперь хотелось остановиться. Сделать вид, что так будет всегда — с размеренным, выровнявшимся дыханием совсем рядом, с теплом чужих рук, сжавшихся на боках, с усталым, внимательным взглядом, который Марк с него не сводил.       Хотелось растечься по кровати вдвоём, накрыться тяжёлым одеялом или сбросить его к чертям, это не имело значения, — и сделать вид, что ночь никогда не закончится. Плюнуть на всё, на всех, на завтра, на послезавтра, на планы и на договорённости, на других людей и на всё, что ждёт за пределами снятого на ночь номера.       Он не пустил его на порог собственной квартиры, будто думал, что на нейтральной территории, не видя Марка частью своей привычной жизни, окажется проще.       Не будет этого беспричинного, глупого, каждый раз поджидающего его чувства спокойствия. Обманчивого — он ведь знал, они прожили это — но такого сильного. Перекрывающего всё остальное.       Такого, что больше не хотелось засыпать одному. Не хотелось, чтобы тот уходил. Хотя бы до утра.       Он зачем-то снова провёл большим пальцем по его скуле. Неторопливо потянулся вперёд, касаясь тонких сухих губ своими. Марк зачем-то охотно подался к нему, отвечая — и в тишине вновь прозвучал этот сдавленный, тихий вдох.       Всегда же хватало трезвости понять, что наступает точка невозврата. Просто не всегда хватало воли остановиться.       Зачем-то он снова посмотрел в его тёмные, окутанные поволокой глаза. Спокойные и такие же ищущие. У того во взгляде никогда не бывало равнодушия, и это когда-нибудь сыграло бы злую шутку.       — Я обещал, что к одиннадцати освобожусь, — Марк вдруг заговорил, подаваясь ближе, и прижался бедром к бедру, опуская глаза. То ли намекал и поторапливал, то ли просто старался обнять крепче — уже не поймёшь. — Просто…       Он прервался на полуслове — и Женя, на секунду вспомнивший о том, как далеко ушёл в мыслях от реальности, не нашёл, что тому ответить.       Он не знал, во сколько они встретились, и понятия не имел, который сейчас час. Договаривались-то к девяти, но сколько он ждал его, не беря в руки телефон?       — Забей, — договорил Марк, словно перебивая самого себя, и тут же протяжно, устало вздохнул. — Отменю.       Теперь это показалось смешным. Он наверняка говорил кому-то такие же слова, когда писал в их переписку это гадкое «Извини». Не приходил, хотя обещал, и на несколько дней переставал даже читать сообщения.       Сейчас он должен был извиняться не перед Женей, и это ничего не изменило — но что-то внутри, эгоистичное, ревностное, теперь обернулось тихим удовлетворением.       — Я тоже обещал, — Женя вяло улыбнулся. Ему стало стыдно за свою улыбку, стало до боли стыдно за себя — но он знал, что ничего не сделает для того, чтобы исправить ошибки. Наверное, он даже не стал бы их признавать. — И тоже отменил.       Марк смотрел на него, не отрываясь — и почему-то, выслушав, тихо засмеялся. Так тихо, что заметнее смешков задрожали сжавшиеся, уже не кажущиеся широкими плечи.       Он уткнулся лбом куда-то Жене под ключицу, не переставая беззвучно смеяться, и от веса чужого тела, привалившегося к груди, за спиной щёлкнула дверь.       Они дёрнулись от звука синхронно. Стихли, переставая дышать и прислушиваясь.       Марк уже не смеялся.       Только поднял посерьёзневший, внимательный взгляд — и сильнее сжал предплечья, делая первый шаг вглубь номера. Будто для того, чтобы состоялась оговоренная сделка, сначала нужно было нарушить несколько обещаний.       Он не смеялся, когда навалился сверху, забираясь на бедра. И не смеялся, когда медленно, тягуче прижался к губам, начиная всё заново.       Было бы лучше, если бы он смеялся. Если бы он смеялся, Женя ничего бы не нашёл в его глазах.       Одной футболки, надетой после душа, теперь показалось мало. Теперь казалось, что в номере стало ещё холоднее — и грел только Марк, тяжёлый и неуёмный, взгромоздившийся на него так, будто только и ждал возможности.       Он вёл себя так несерьёзно и расслабленно, будто любое стеснение было ему чуждо. Без всякого промедления целовал его лицо, спускался ниже, к шее, беспорядочно шаря руками по телу — пока Женя, обомлев от напора, пытался удержать его на себе, так и сжимая ладони на талии.       Изо всех сил он пытался войти в тот же ритм, пытался угнаться за ним, гладил руки и вздымающуюся грудь, но словно до конца не понимал, зачем этот делал. Чего пытался добиться, если уже чувствовал себя лучше, чем когда-либо — просто оставшись наедине. Гораздо ближе, чем получалось обычно.       Тот проехался по его бёдрам, опускаясь ниже, нетерпеливо оттягивая ворот футболки, и Женя впервые подумал о том, что… Ему нравилось всё, что происходило, нравилась забытая тяжесть чужого веса, по предплечьям бежали мурашки от частых, влажных поцелуев —       — Всё нормально? — тот вдруг тихо спросил, словно почувствовав неладное — и оторвался от шеи, поднимая спокойный, чуть заинтересованный взгляд.       И вместо того чтобы выпалить привычное «Не спрашивай», Женя молча смотрел на него в ответ, с силой сжимая руки. Что-то не было нормально — но он сам не знал, что именно.       — Да, — Женя выдохнул, отводя глаза. Никак не получалось расслабиться — он и сам чувствовал, как напряглись даже мышцы лица, и Марк тоже наверняка это заметил — иначе не спросил бы. — Нормально.       — Ты волнуешься? — тот продолжил спрашивать, и вновь протянулся вперёд, осторожно касаясь губами его щеки. — Типа, если ты хочешь знать, я волнуюсь, — он тихо засмеялся, ненадолго пряча лицо в сгибе плеча. — Непривычно как-то.       Не выдержав, Женя приподнялся, с трудом поднимая вместе с собой и Марка. Уперся ладонью в кровать за спиной, второй рукой продолжал зачем-то держать чужую талию — словно боялся, что может ненароком спугнуть. Дать повод считать, что отталкивает.       Он не хотел отталкивать. Больше всего он боялся, что Марк уйдёт — пусть и не меньше боялся того, что он останется.       — У меня что-то никак, — он признался, пересилив себя, едва не жмурясь от невнятного стеснения. Теперь показалось, что честность будет лучшим выходом из ситуации — Марк всё равно почувствовал бы сам, если ещё не почувствовал. — Может, устал. Ну, то есть… вообще никак.       В чужом лице, только что удивлённом, мгновенно нарисовалась понятливость. Такая, что от неё неловкости стало ещё больше. Марк часто, даже сочувственно закивал, и пересел удобнее, явно не торопясь слезать с его бедёр.       — Бывает, — он пожал плечами и привычно привалился лбом к плечу, ненадолго замолкая. Распушившиеся волосы щекотали подбородок, и это отвлекало даже сильнее, чем чужой вес и тепло, с которым тот жался к груди. — У меня тоже такое бывало.       Сочувствия в его голосе теперь показалось слишком много. От него захотелось отмахнуться, строго перебить и заявить, что всё в полном порядке, сейчас он разойдётся — только никакой уверенности в том, что разойдётся, на самом деле не было.       Такого у Жени на самом деле ни разу не случалось — если не считать самый первый раз, когда от волнения у него ничего не получилось, как бы бывшая девушка ни старалась. То, как долго перед ним простояли на коленях в попытке добиться хоть какой-то реакции, до сих пор было одним из худших в жизни воспоминаний.       Она тогда долго успокаивала его примерно тем же тоном, что и Марк сейчас — и говорила, что в этом нет ничего такого. Женя был уверен, что после такого не живут.       Теперь пережить подобное проще — тот ведь и вправду знает, каково это, — но кончики ушей под чужим взглядом всё равно запекло. Звал же сам, и Марк же ради него вырвался. Даже пришёл, хотя в какой-то момент казалось, что короткие извинения в переписку вот-вот прилетят.       Вчера казалось, что от одного его вида можно сойти с ума, и стоит только дотронуться, как всё остальное станет вопросом времени. Теперь показалось, что у Жени, видимо, не осталось никаких способностей, кроме высокой координации и хорошей памяти. Иначе как объяснить этот ступор, нашедший с чужого прихода, а то и с того момента, когда он сам переступил порог номера?       Если ничего не получится, Марк и вправду может уйти. Зачем ему сидеть здесь, если у них не выйдет?       Наверное, это было бы по-настоящему грубо, и Марк вряд ли стал бы так поступать. Только Женя, чувствующий себя унизительно немощным, не стал бы держать его возле себя. Может, предложил бы разойтись первым, и попытался забыть эту встречу, как страшный сон и тот первый раз. Понадеявшись, что Марк тоже о ней забудет, и никогда не припомнит ни в каком контексте — даже пытаясь поддержать.       Едва Женя подумал о том, как поступить — криво намекнуть на то, что ничего здесь не выйдет, или самому попытаться проявить инициативу и вывернуть всё это в подобие долгой, к чему-то да ведущей прелюдии, — как Марк вдруг поцеловал его шею, неторопливо поднялся выше, вдохом опаляя где-то за ухом, и прижался виском к щеке, снова оседая.       — Ну, мы можем попробовать, — начал он тише, не поднимая глаза. — Если хочешь, конечно. Если не хочешь, то всё ок, всё нормально. Всякое бывает.       — Нет, — Женя перебил его. — Нет, просто давай…       Он не придумал, что хотел сказать — и в воздухе повисла неловкая пауза.       Пытаясь сообразить правильный выход из сложившейся ситуации, не ведущий его к очередному болезненному воспоминанию, Женя шумно, тяжело вздохнул — и почувствовал, как Марк неуклюже слез, скорее свалился с его бедёр, усаживаясь рядом.       — Всё нормально, — он улыбнулся, одной рукой накрывая его колено. — Ну, мы уже никуда не торопимся. Всё нормально.       Стараясь не замечать чужое внимание, Женя продолжал пялиться себе в ноги, на смявшееся под ними одеяло, и не сразу набрался смелости, чтобы от него оторваться.       Марк смотрел на него так, как смотрел обычно — без доли равнодушия, только с искренним, нескрываемым интересом. Он зачем-то всегда смотрел на него так, словно Женя прямо сейчас делал что-то сумасшедшее, выдающееся, и здесь было чем восхищаться. Женя пытался убедить себя в том, что Марк смотрит так на всех и без исключений — но всё равно вёлся. Потому что на него так больше никто не смотрел.       Даже хотелось бы увидеть в этом напускную, картинную поддержку, увидеть хоть каплю фальши — но Марк, поймав его взгляд, чуть шире улыбнулся, сильнее сжал ладонь на коленке, и ему опять не получалось не поверить.       Лучше бы он умел глумиться, умел быть отстранённым и равнодушным, лучше бы он проходил мимо все те разы, когда он зачем-то оказывался рядом. Тогда всё было бы гораздо, гораздо проще.       Поймав первый, слабый порыв, Женя неуверенно наклонился, находя его губы. Коротко, неторопливо коснулся их, всё прислушиваясь к себе — и почувствовал, как потеплело внутри от того, как кожей он ощутил чужую улыбку.       — Наверное, давно ни с кем так просто, — он заговорил, не отникая и едва доходя до шёпота. — Отвык, видимо. Или просто переволновался.       — Давно ни с кем? — тот переспросил, не теряя улыбки. Лицом к лицу, близко настолько, что на глазах не получалось сфокусироваться. — Я почему-то думал…       Женя только предупредительно мотнул головой. Вопрос, явно заданный не всерьёз, жёг руки. Они никогда не очерчивали, о чём можно и нельзя друг друга спрашивать, и как-то понимали сами. Этот случай — разовая осечка.       Марк, оценив реакцию, не стал договаривать и не стал ждать ответа. Едва обдумав, он вдруг теснее прижался к губам, с прежней же напористостью подался вперёд, и рука, только что греющая колено, оказалась на плече. Тёплые ладони перешли на шею, стягивая кожу, добрались до затылка — запустив пальцы в волосы, тот остановился, глядя в глаза.       — Если хочешь, вообще ничего не будем делать, — продолжил Марк серьёзнее. — Просто…       — Я не хочу расходиться, — Женя вновь перебил его, не давая договорить. И тут же сам смутился того, как резко прозвучало брошенное признание. — В том смысле, что мы только встретились, и…       — Я не собирался уходить, — тот глянул в ответ с недоумением. — Если ты меня не выгоняешь.       — Нет. Ты думаешь, я бы тебя выгонял? Я наоборот…       — Мне с самого начала кажется, что ты вот-вот меня выгонишь, — опустив руки на плечи, Марк вдруг широко улыбнулся. — Не знаю, прям кажется, что ты сегодня какой-то… не такой.       Женя опустил голову, и тут же ощутил, как тот привалился обратно к плечу.       — Будто настроение не то, — ровно, невозмутимо пробормотал Марк под самым ухом. — Ну, такое бывает. Ничего такого.       — Последние дни, — не договорив, Женя закашлялся, отворачиваясь, и не сразу смято продолжил: — Тяжёлыми выдались.       Марк молчал, слушая. Из-за повисшей тишины снова стало не по себе — они встречались не для того, чтобы разговаривать, и точно не записывались друг к другу в личных психоаналитиков. Жене бы помолчать, раз уж начал всё портить, и хотя бы попытаться исправить ситуацию, не дожидаясь, когда тот просто уйдёт.       Даже если Марк сказал, что не собирался уходить — они оба знают, как это работает. Как легко переломить всё через пару минут, передумав. Невнятно распрощаться и больше не пересекаться даже по касательной, пока одним днём они вновь не столкнутся в раздевалке.       — Это точно, — тот подал голос, продолжая водить ладонью по напряжённой спине. Вверх и вниз, чуть сбоку, задевая рёбра. Медленно и непринуждённо, но как-то слишком… ласково. — Ну, всё уже. Финишная прямая. А там и до отпуска всего ничего.       Он ненадолго убрал руку, чтобы почесать нос, и Женя сам удивился тому, как непроизвольно потянулся следом — лишь бы тот совсем не перестал гладить. Словно заметив, каким-то образом поняв, почему он дёрнулся, Марк тихо усмехнулся, и вернул ладонь на прежнее место. Чуть погодя спросил:       — Решил уже, куда поедешь?       И вопрос от него прозвучал так легко и буднично, как он мог бы задать его в раздевалке, шнуруясь. Женя даже удивился тому, как мастерски Марк балансировал между простотой и совершенно особой открытостью, которую можно было найти только здесь, в одном запертом номере и одной на двоих двуспальной кровати.       — Нет, — тихо отозвался Женя. — Пока не решил ещё. Вариантов много.       Марк вежливо закивал.       Когда-то давно они даже хотели поехать в отпуск вместе. Теперь поднимать эту тему было бы как-то неудобно. Как минимум — точно незачем.       Быстрая мысль о том, что совместный отпуск по-прежнему не казался чем-то ужасающим — что уж там, он казался вполне… интересным, — всё-таки промелькнула. Женя оттолкнул её от себя как можно скорее.       — Я тоже ещё не определился. Уже билеты брать надо по-хорошему, — Марк продолжил, не теряя этой буднично-расслабленной интонации. — Но пока даже думать об этом некогда.       Женя только сейчас понял, что тот намеренно говорил об отвлечённых, неважных вещах. Переключал его, снижал градус — и давал время заново друг к другу привыкнуть. Ему ведь наверняка было глубоко плевать, где на самом деле Женя будет проводить отпуск. Наверное, даже плевать, с кем он будет его проводить.       Но он рассуждал об этом, так оживлённо спрашивал, чтобы паузы, виснущие между действиями и отдельными словами, на них не давили.       Во всём этом было столько тихого, неозвученного внимания, что Женя, едва почувствовав подступающее тепло где-то внутри, прижался к нему теснее. Марк охотно притёрся в ответ, и сильнее надавил рукой на спину, притягивая к себе.       — Всё вокруг с ума сходит, — Женя шепнул, не успев поймать себя за язык, и отвёл глаза, лишь мельком замечая его ухмылку. — И я сам тоже.       Он снова почувствовал, как мелко затряслись чужие плечи. Марк снова беззвучно засмеялся.       — Ты не один, — тот ответил сквозь улыбку. — По-моему, все сходят. Или уже давно сошли.       Его голос прозвучал так мягко, что Женя не выдержал, протягиваясь за ним — неудобно сгибая спину, всё-таки добрался до его губ, и осторожно поцеловал, отступая и сразу же целуя снова. Марк только улыбнулся шире, легко ответил ему — и с силой сжал футболку на спине под пальцами.       Стало так… всё равно на то, что напрямую их не касалось. Этот вечер достался им по счастливой случайности — часто ли случается быть в одном городе? — и едва ли в том, что Марк придёт сюда, была хоть какая-то уверенность.       А терять уже нечего. Теперь стало поздно сдавать назад. Они уже здесь, уже вдвоём, и оставалось только получать удовольствие. Марк наверняка назвал бы это пиром во время чумы, если бы умел читать чужие мысли.       Решившись, Женя настойчивее подался навстречу, подминая того под себя, так и не прекращая прерывистый, неглубокий поцелуй — и когда тот вытянул шею, подставляясь, припал к ней, снова чувствуя откуда-то знакомый, но точно не принадлежавший ему раньше парфюм.       И если его догадка, немного безумная и вряд ли верная, окажется правдой, то сцеловать с его шеи этот запах — чужой запах — стало делом принципа.       Марк звучно выдохнул, когда он теснее прижался к горячей коже, и с силой потянул его на себя. Пришлось упереться рукой в кровать, лишь бы удержать равновесие, и Женя, устраиваясь над ним удобнее, ненадолго поднялся, чтобы ещё раз найти в полутьме чужие глаза.       Замыленные, ставшие темнее на несколько тонов — наверное, здесь просто стало меньше света, но Жене нравилось думать, что даже в меняющемся цвете радужек можно было прочитать его настроение.       — Разошёлся? — шепнул Марк, посмеиваясь. Голос — с придыханием, тише и глуше, и Женя снова закрыл его рот торопливым, неумелым поцелуем. Он не видел нужды в том, чтобы отвечать.       Ещё недавно пробиравший холод начал отступать. Слишком много тепла нашлось в руках, которые теперь, казалось, были везде, на груди и на шее, на дрожащих от напряжения плечах, даже на щеках — Марк, тянущийся вперёд, обхватил его лицо ладонями, ненадолго замирая.       — Красивый, — шепнул он, слабо улыбаясь. Во взгляде мелькнуло что-то, что Женя хорошо помнил — а теперь, проведя столько времени порознь, совсем не мог опознать. — Очень.       Ему много раз это говорили, он много раз слышал от других, порой даже в упрёк, а порой так часто, что переставал верить. Он ведь видел самого себя, и понятия не имел, правда ли относится к этому эфемерному красивый.       Марк смотрел на него так пристально, словно боялся что-то пропустить, и смотрел с таким придыханием, что ему опять не получалось не поверить. Красивый, подумаешь, красивый, но внутри снова засело то же щекочущее тепло. Ему могли сколько угодно повторять, но никто не говорил это одними глазами.       Теперь казалось, что собственное тело шло вразрез мыслям. То, что он испытывал, оседало где-то в голове, сбивало дыхание и разгоняло сердце, но сил осталось так мало, что руки, выставленные в стойку, заходились дрожью.       Не выдержав, Женя сник, уже не стараясь держать себя на весу, и завалился рядом, как мог близко. Уткнулся носом тому под шею, тут же небрежно, со всей нежностью, что мог найти, поцеловал горячую кожу. И даже на губах теперь осталась знакомая, чужая горечь. Плевать, на неё уже стало плевать, потому что Марк всё равно был здесь, опять был рядом, опять стелился под его руки, как в те, прошлые разы.       — Господи.       Услышав его голос, Женя с трудом приподнялся. Марк не смотрел в ответ, пялился то ли в потолок, то ли куда-то сквозь стены, отвернув голову — и сделал при этом такое лицо, словно ему резко стало больно.       Показалось, что он сам удивился тому, что проронил вслух. Как включившись, снова обернулся, поглядывая на растерявшегося Женю искоса — и тяжело вздохнул, поворачиваясь на другой бок, лицом к лицу.       Выглядело так, будто он хотел что-то сказать — но в последний момент решил промолчать, заглядывая в глаза и едва заметно сводя брови.       — Такие тупые мысли в голову лезут, — он перешёл на шёпот. — Тоже устал, наверное.       Встряхнувшись, он покачал головой, словно поспорил с чем-то неозвученным.       Они наверняка думали об одном и том же.       Женя молча вслушивался в тишину — он надеялся, что Марк продолжит говорить, — и поймал себя на вернувшемся желании прижать того ближе. Только как-нибудь так, чтобы лечь удобнее.       Нет, всё-таки не разошёлся. Он по-прежнему был не против уснуть, не дожидаясь утра.       То, что у них ничего не склеилось — это хороший знак?       Или наоборот — очень, очень плохой?       — Сейчас подумал, что не помню, когда в последний раз с кем-то так лежал, — тот продолжил, снова пряча глаза в темноте. — Обычно быстрее всё гораздо.       «С другими?» — почти вырвалось.       «С ним?»       — Не в плане, что что-то не так, — тот начал оправдываться, — Просто по-другому. Отвык, видимо. Не знаю.       — У меня тоже по-другому, — Женя медленно, неохотно кивнул. Будто они продолжали говорить о покупках и отпусках, о головной боли и мозолях на ногах. Не о других людях. — Тоже… неплохо. Но по-другому.       Марк наверняка сказал бы, что это ружье рано или поздно должно будет выстрелить. Только никто из них — Женя мог сказать за себя, и был уверен, что мог сказать и за Марка, — не собирался стрелять первым.       — Ты когда предложил, я ещё подумал, что это… — тот продолжил, заметно закусывая губу. Женя пристально наблюдал, видел это, и подумал только о том, как красиво подсвечиваются его острые, очерченные скулы. — Не очень хорошая идея.       Они точно говорили об одном и том же.       — Очень плохая, — он согласился против воли. Страшнее всего было увидеть кивок, услышать пусть и неуверенное, но высказанное согласие, и доли секунд он молчал, набираясь смелости. — Но теперь-то что?       Марк снова закусил губу, не отвечая. Женя договорил через себя:       — Разойдёмся, пока не поздно?       Больше всего он боялся, что останется со всем этим наедине, не представляя, что догонит раньше: сомнения во всех когда-то принятых решениях или остервенелая, надолго задушенная совесть, которой нужна была только минута тишины.       — Это самое тупое, — Марк слабо улыбнулся. — Я не хочу уходить. Ну, если ты предлагаешь, то конечно, я не буду навязываться. Но…       Не давая тому договорить, Женя тяжело поднялся, чтобы лечь удобнее — и отвлечь того от надоевших оправданий. Марк, не поняв, чего тот хотел, начал ворочаться с боку на бок, даже пробурчал что-то недовольное — но, сообразив, охотно завалился рядом, укладывая голову на подставленную руку, и теснее прижался, по-прежнему избегая взгляда.       — И всё, будем лежать? — тот вдруг забурчал под ухом. — Ты же понимаешь, что я так усну?       — К одиннадцати тебе уже не нужно?       Расслышав, Марк поднял голову, с недовольным недоумением заглядывая в глаза. Наверное, с тем же, с каким Женя пресёк его вопрос про других.       — Если ты не против, я до утра тут останусь, — тот не ответил прямо. — Если нет, то…       — А ты хочешь?       — Остаться? — Марк ещё сильнее нахмурился, словно даже не мог придумать, что сказать.       Наверное, хотел сострить, но передумал — и, не договаривая, потянулся вперёд, снова целуя.       Он даже теперь прикрыл глаза, всё избегая взгляда, и задержался у губ, не подавая голос.       — Это «да»? — Женя слабо улыбнулся, понимая, что перестал чувствовать чужую горечь в запахе. То ли просто привык, то ли и вправду забрал её всю, как и хотел. — Что ты…       — Не заставляй меня говорить очевидное, — перебив, Марк ткнул его пальцем в грудь, и снова сник, удобнее устраиваясь рядом.       Когда он замолчал, переставая ворочаться, тишина заполнилась тем, чего Женя боялся. Марк не ушёл и даже не попытался. Из вежливости ли сделал вид, что шёл сюда не для того, чтобы на раз переспать, или и вправду готов был провести время вместе даже так, ничего не говоря.       Женя и сам помнил, что говорить им нельзя. Ничего хорошего из разговоров никогда не выходило.       Ничего хорошего не вышло бы и из того, как мучительно-долго Женя смотрел на его макушку, замершую под носом, и перебирал пальцами те пряди, до которых дотягивался. Зачем-то вспоминал, как было проще тогда, когда они и вправду говорили о совместном отпуске — хоть и знал, что не должен озвучивать эти мысли.       Он бы смирился и пережил, если бы они опять не лежали рядом. Зачем-то, не зная, зачем, не засыпали рядом так, как засыпали последний раз очень, очень давно.       Когда-то, ещё во времена фраз о совместном отпуске, Марк говорил, что ему с ним хорошо спится. Женя прокручивал эту фразу в голове настолько часто, что затёр её до дыр, даже успел подзабыть — а теперь заново вспомнил. Такую смешную и совсем как новую.       Он ведь радовался тому, что всё наконец наладилось — но зачем-то опять пришёл сюда. К неизведанному, болезненному и непредсказуемому. К тому, как от ожидания дрожали пальцы, а от одной встречи становилось настолько пусто, что ещё несколько дней нужно было приходить в себя.       — С тобой лучше, — донёсся тихий, сдавленный голос. — Всегда.       «мне тоже, мне тоже с тобой, мне тоже лучше»       Женя не сказал ни слова. Только крепче прижал к себе, пялясь туда же, куда пару минут назад всматривался Марк, в темноту белых, почти больничных стен, в которых нечего было искать. Забыть бы об этой встрече, как о страшном сне.       Извиниться и не проболтаться, что плохо сегодня не было.       Привыкнуть бы смотреть в глаза всем тем людям, которых приходится обманывать каждый день. Про которых приходится знать больше, чем нужно, и от которых приходится скрывать целую тонну всего того, что никогда не прощают.       Или прощают, когда всё вот так. Не так, как у всех. Не так, как у нормальных людей.       «С тобой лучше». Наверное, он затрёт и эту мысль до дыр, пока не пройдёт ещё с полгода редких, невразумительных встреч. С ним лучше, тоже лучше, но об этом нельзя думать, об этом тоже нужно будет забыть — и он наверняка забудет, когда утром они разъедутся, как ни в чём ни бывало.       Лучше бы с ним было хуже, чем с кем угодно. Это было бы проще. Всё было бы проще, если бы Женя ответил ему так, как должен был, закрывал рот ладонью, изображая грубость, и не прислушивался к глупому желанию растягивать каждую секунду.       Они растянули так, как могли. Столько лет под одним и тем же знаменем, но без всякого направления. Если бы Марк умел читать мысли, он наверняка сказал бы, что ему нравятся рейсы без цели. Они в этом были похожи.       Всё было бы гораздо проще, если бы он отказал. Не пришёл, извинился бы в переписке, сбежал от порога.       Всё было бы проще, если бы Женя не написал. Было бы проще, если бы он написал кому-то другому.       Интересно — это сговор или коллективная ответственность?       Почему-то ему опять перестало быть стыдно.       Марк тяжело вздохнул, прижимаясь ближе, и задышал глубже. Он пах собой — усталостью, кожей, какой-то слабой отдушкой, — и ничего, ни слова не говорил, хотя должен был.       Дрожь из рук давно ушла. Пустота ещё не подкралась — ей здесь, как и совести, просто не было места.       Ему наверняка станет стыдно, когда они попрощаются. Он не спасётся.       Но сейчас ему не было.