Царица Диониса

Их любовь был не тихим шелестом листвы, но оглушительным ревом урагана. Он ворвался в жизнь Ариадны не шепотом, а диким смехом, рвущимся из груди, ароматом перезревшего винограда, симфонией нестройных нот, топотом сотен ног. Он не приходил к ней, он являлся, будто сотканный из алых закатных лучей, и весь мир содрогался и склонялся перед ним. Его глаза горели зелёным огнем молодой виноградной лозы, и в них крылась сила, способная сокрушать троны и воздвигать алтари. Увидев смертную, Дионис не замер в созерцании. Нет. Его желание вспыхнуло, как факел, брошенный в сухой хворост. Он не скрывал его. Он заявил на неё права всем своим существом. - Беги со мной! - его голос был не просьбой, а приказом вселенной, раскатом грома, от которого трепетала земля - Беги! Я покажу тебе, как танцуют звёзды, когда их пьянит ночь! Я научу тебя смеяться так, чтобы дрожали горы! Он не преподносил ей скромных ягод, он дарил ей жизнь, полную бесконечного счастья и веселья. Он вёл её не на тихий берег, а на самую высокую скалу, и по его зову сходились тучи, бил гром, и они плясали под дикую, нечеловеческую музыку стихии, промокшие насквозь, прекрасные и безумные. Дионисс был оглушителен в своей любви, он бесстыдно кричал о ней на весь мир. Нимфам, сатирам, тишине лесов и шуму моря. - Смотрите! Это она! Моя радость, моя жизнь, моя Ариадна! Он кричал о ней звёздам и своим спутникам, заставляя всю буйную свиту чтить Ариадну как свою царицу. Он осыпал её дарами, которые могли свести с ума смертную: ожерелье из застывших слез нимф, тога, сотканная из последних лучей заката, сандалии, в которых она могла бы обогнать ветер. Он оберегал её с ревностью настоящего тирана. Смертный, бросивший на неё слишком долгий взгляд, вдруг обнаруживал, что его вино в кувшине превратилось в уксус, а скот обезумел и разбежались по диким склонам, не собираясь возвращаться. Туча, посмевшая отбросить тень на возлюбленную бога, оказывалась разорванной надвое, пропуская через себя лучи солнца, освещавшие красоту его царицы. В этой одержимости была безудержная, детская радость. Он вёл возлюбленную за собой по миру, и Ариадна, чьё сердце и само было полно смелости, следовала за ним со смехом и восторгом. Они просыпались в разных странах, завтракали спелыми финиками в Египте, а ужинали жареной рыбой на каком-нибудь незнакомом греческом острове. Он показывал ей чудеса, которые были не красивыми, а пугающими и ослепительными - подземные реки вина, пещеры, где спали древние великаны, сады, где золотые яблоки пели тихими голосами. Он хотел, чтобы она была к нему ближе, чем кто-либо. Он вливал в её кубок не разбавленное вино, а чистейший экстаз, и смотрел, как её глаза темнеют, наполняясь той же божественной магией, что пылала в нём. Он шептал ей на ухо слова, от которых кровь стыла в жилах и закипала вновь, превращая её из прекрасной смертной в свою единственную жрицу, готовую следовать за ним куда угодно. Он пытался привязать её к себе навеки. От его поцелуев на её коже проступали узоры, похожие на виноградные лозы. На ее смех, эхом отзывался смех сатиров. Место, где ей нравилосьп роводить время вскоре опутывали виноградные лозы. Там, где ступала её нога, вскоре появлялся след Диониса. Там, где ступал Дионис, вскоре проходила Ариадна. Он жаждал стереть грань между ними, сделать её частью своего безумия и своей вечности. И Ариадна тонула в этом вихре. Она была не жертвой, а соучастницей, её смертное сердце билось в унисон с его диким божественным ритмом. Она принимала его безумие как высшую форму любви, а его ревность как пламя, согревающее её. Она была готова сгореть в этом пламени, лишь бы продлился этот ослепительный, шумный, неподвластный никому пир. Свадьбу Дионис устроил на закате. Не в храме, а в винограднике. Венок на её голове был сплетён из плюща и виноградных лоз с ещё не созревшими ягодами. Он сам сплел его, своими руками, почти как смертный, так же как она, плела венки для него. Праздник был воистину безумным, сатиры, нимфы и вакханки, удостоившиеся внимания своего бога, кружились в безумных плясках, и казалось, сам остров Никсос пьянел от вина, пролитого на землю, и кружился в хороводе вместе с безумной свитой Бога торжества и пьянства. После свадьбы, Ариадна шла босиком по нагретым камням Наксоса, любуясь шкурой леопарда, прикреплённой поверх её тоги, и переходя время от времени к дикой пляске, повинуясь звукам музыки, слышимой только тем, кто был близок к Дионису. И тогда её увидел царь Лик, жестокий и надменный правитель. Он был силён, как бык, и столь же упрям. Увидев Ариадну, он не увидел человека - он увидел трофей, диковинку, которую нужно присвоить. - Иди ко мне - сказал он, и в его голосе был приказ смертного, привыкшего брать. Он предложил ей стать его наложницей, суля богатства и почести. Ариадна чьё сердце было навеки отдано богу, чья душа вкусила божественного экстаза, смотрела на него с недоумением и лёгкой насмешкой, будто на жука, возомнившего себя орлом. - Я принадлежу тому, чей взгляд зажигает звёзды, а гнев сдвигает горы - сказала она просто. - твои обещания - прах перед его даром. Уйди. И царь Лик, ослеплённый гордыней и яростью от такого презрения, выхватил меч и вонзил его в беззащитную грудь. Дионис, в тот самый миг деливший вино со своей дикой свитой, вдруг замер. Чаша выпала из его руки, и вино пролилось на землю, как алая кровь. Он не услышал крика, он ощутил в мироздании оглушающую пустоту там, где мгновение назад сияла душа его возлюбленной. Он явился к ней со скоростью мысли. Увидел её тело, ещё тёплое, среди камней утеса. Увидел пятна крови на шкуре леопарда на её груди, увидел её широко распахнутые, неморгающие глаза. И тогда раскатился по острову рёв. Не человека. Не бога. Разъярённой стихии. Небо почернело, закрутилось вихрем, а с гор посыпались камни. Виноградники за одну ночь засохли, обратившись в прах. Веселье мира сменилось трауром. Его горе не знало границ. Его ярость — тоже. Дионис нашёл царя. Он не стал убивать Лика. Нет. Он явился прямо в его тронный зал, возникнув из ничего в клубах едкого дыма и запаха серы. Царь, развлекающийся со своими придворными, в ужасе отшатнулся, увидев разгневанного бога. - Ты отнял у меня мою царицу, - голос Диониса был тихим, как шипение. - А значит я могу отнять у тебя то, что сам захочу. И вдруг тело его стало преображаться и распалось на тысячу извивающихся змей, и пронесся по залу хохот, звучавщий ни откуда и в тоже время слышимый всеми, будто звучал он у них в головах. И сразу же по залу вместе с этим хохотом разнеслось настоящее шипение. Ползучие гады всё выползали и выползали из под скамей и из окон, и заполнили залы дворца, заставляя людей с криками бежать прочь. Дионис не остановился на прерваном празнестве. Он наслал на царя иллюзии. Лику повсюду мерещилась Ариадна. Она смеялась в лицах его наложниц, её глаза смотрели на него со дна каждой чаши с вином, её призрак ложился в его постель, ледяным прикосновением отнимая у него всю страсть, всю мужскую силу. Царь был обречен на вечное, безутешное желание, которое никогда не сможет утолить. Он проклял его богатство. Виноградники Лика дали урожай, но вино из него было горьким, как желчь, и сводило с ума тех, кто его пил. Золото в его сундуках на глазах покрывалось проказой и превращалось в труху. Его стада вымерали от неизвестных болезней. Он посеял безумие в его народе. Люди то пускались в безумные пляски, падая замертво прямо на улицах от изнеможения, то смеялись в лицо самому царю, не признавая его, и не повинуясь. Лик остался править царством безумцев и развалин, вечным посмешищем, одиноким и бессильным до тех пор, пока его собственные сыновья, обезумев, не ворвались к нему ночью и неразорвали его на куски. Месть обезумевшего бога была безумной ему под стать. Однако этого было мало. Дионис будто опустел. Ни музыка не радовала, ни танцы не веселили его. Мир потерял краски, запахи, вкус. Он стал плоским и безжизненным. Бог жизни умер вместе с ней. Он просто сидел на обрыве, смотрел на горизонт, и в его зелёных глазах, всегда наполненных безумным весельем, теперь была лишь безумная скорбь и бездонная, вселенская тоска. Он мог не двигаться сутками, но страдал так явно, так нечеловечески, что сама ткань мира, казалось, стонала от его горя. И сжалился Зевс-Громовержец. Сжалился над своим безумным, и в счастье и горе, сыном. Знаком отцовской воли стал не раскат грома, а луч закатного солнца, мягкий и тёплый, опустившийся с небес на то самое место, где жизнь Ариадны оборвалась. Из сияния, из аромата виноградной лозы и морской соли появился силуэт. Сначала как воспоминание, затем обретая плоть и насыщаясь красками. Она стояла там, как и прежде, но теперь её кожа светилась изнутри мягким золотым светом, а в глазах, таких же живых и полных смеха, плескалась сила вечности. Бессмертная. Равная ему. И глаза Диониса замерцали прежним безумием, прежним возбуждением и прежней жизнью. Оглушительно смеясь, проливая слёзы счастья, он рухнул на колени перед вновь обретенной возлюбленной. - Прости, что заставила ждать. - сказала она и их смех смешался в один оглушительный вопль счастья. И мир снова пришел в движение. И зазвучала флейта и послышался топот сотен ног тех, кто праздновал новую жизнь теперь уже бессмертной своей царицы и воскрешение своего Бога.