Между короной и сердцем: Право на второй шанс

Прошла неделя. Берт всё еще валялся в лазарете, а по Академии ползли слухи, что «тихоня Льюис» на самом деле обладает тяжелой рукой. Я старался не привлекать внимания, но судьба (или Уильям) имела на меня другие планы. В пятницу, после изнурительной тренировки на мечах, ко мне подошел паж в королевских цветах. — Кадет Льюис? Его Высочество принц Седрик приглашает вас разделить трапезу в малом саду. У меня похолодели пальцы. Седрик? В прошлой жизни я заговорил с ним только на четвертом году службы. Сейчас же... Малый сад встретил меня ароматом роз и звоном серебра. За столом сидели оба брата. Седрик, как всегда, выглядел расслабленным, его камзол был расстегнут у горла. Уильям же сидел прямо, его взгляд впился в меня, как только я переступил порог беседки. — А, вот и наш «сокрушитель пальцев»! — Седрик весело хохотнул, указывая на свободный стул. — Садись, Льюис. Уилл всё уши мне прожужжал, какой ты «необычный» кадет. Я низко поклонился, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Ваше Королевское Высочество Седрик... Ваше высочество Уильям... Это большая честь. — Брось официоз, — Седрик махнул рукой. — Уилл говорит, ты разбираешься в тактике лучше некоторых офицеров. Рассказывай, откуда у сына клерка такие мысли о «бандах» и «дефиците зерна»? Мартин передал мне твой... эм... отчет. Я замер. Мартин показал отчет Седрику? Это было слишком рано. Слишком опасно. Я рискнул взглянуть на Уильяма. Он медленно резал мясо, не сводя с меня глаз. В его взгляде читалось явное предупреждение: «Один неверный шаг, и ты труп». — Я просто люблю наблюдать, мой принц, — тихо сказал я, садясь за стол. — В моем квартале люди живут просто. Когда цена на хлеб растет без причины, они начинают искать виноватых. И обычно это те, кто носит корону, а не те, кто на самом деле крадет зерно. Седрик нахмурился. — Ты намекаешь на Вариуса? Мой отец доверяет ему как самому себе. — Доверие — это роскошь, которую короли редко могут себе позволить, — вставил Уильям, и его голос прозвучал так холодно, что Седрик вздрогнул. — Брат, парень прав. Если в городе начнутся бунты, твоя будущая коронация может превратиться в казнь. Седрик замолчал. Между братьями повисло тяжелое напряжение — то самое, которое в будущем разрушит их союз. — Я не хочу, чтобы вы ссорились, — вдруг сказал я, нарушая этикет. — Вы — два крыла этой страны. Если одно решит, что оно сильнее другого, птица просто упадет в пропасть. Уильям замер с вилкой в руке. Его глаза расширились. В прошлой жизни я сказал ему эти же слова за ночь до того, как он поднял восстание. — Откуда... — начал Уильям, но осекся. — Откуда у тебя такие метафоры, кадет? — Просто мысли вслух, — я опустил голову, скрывая победную улыбку. — Я бы хотел, чтобы вы доверяли друг другу так же, как я готов доверять вам обоим. Седрик лишь рассмеялся, находя мою дерзость забавной, но Уильям... Уильям не сводил с меня глаз. В его взгляде не было подросткового любопытства. Там была ледяная, хирургическая точность человека, который привык вскрывать чужие секреты. — Птица, говоришь? — Уильям медленно отложил приборы. Его голос вибрировал от скрытого напряжения. — Красиво поешь, кадет. Седрик, у тебя государственные дела, а я бы хотел проверить, так ли хорош этот «философ» в деле, как на словах. Седрик махнул рукой, набивая рот виноградом. — Валяй, Уилл. Только не убей парня, он мне нравится. Мартин говорит, у него мозги варят в нужную сторону. Уильям встал, кивком приказывая мне следовать за ним. Мы вышли из беседки вглубь сада, туда, где тренировочная площадка была скрыта густыми кустами сирени от лишних глаз.

***

Я привел его сюда не для того, чтобы учить фехтованию. Я привел его сюда, чтобы сорвать маску. Этот парень, Льюис... он говорил словами будущего генерала. Теми самыми фразами, которые я слышал за мгновение до того, как моя жизнь превратилась в пепел. Откуда у шестнадцатилетнего мальчишки этот горький привкус мудрости в голосе? Я швырнул ему учебную рапиру. Он поймал её на лету — машинально, идеально сбалансировав кисть. Обычный кадет схватил бы её всей пятерней, как палку. — Защищайся, — коротко бросил я, обнажая свой клинок. Я не стал играть. Я нанес резкий, профессиональный выпад в плечо — удар, который должен был сбить спесь с любого ученика. Льюис не дрогнул. Он просто чуть сместил корпус, пропуская сталь в миллиметре от ткани куртки, и его собственная рапира мягко скользнула по моему гарду, блокируя продолжение атаки. Это не была защита новичка. Это была «экономия движения» ветерана. — Ты... — я задохнулся от ярости и странного восторга. — Кто тебя учил, Льюис? Твой «ветеран-алкаш» из трущоб преподавал тебе технику королевской гвардии? — Я просто внимательно смотрел ваши тренировки, мой принц, — ответил он, и его глаза на мгновение вспыхнули тем самым знакомым огнем. Я ударил снова. Быстрее. Злее. Серия обманных финтов, которыми я в прошлой жизни вскрывал оборону крепостей. Льюис парировал каждый. Мы кружили по площадке, и звон стали сливался с шумом листвы. Я видел, как он сдерживается. Видел, как он намеренно «ошибается», чтобы не выглядеть слишком умелым, но его рефлексы были быстрее его лжи. Когда я пошел в клинч, прижимая его к стволу старой яблони, я прошептал ему в самое лицо: — Ты врешь. Каждое твоё слово — ложь. Ты не кадет. Ты не ребенок. Льюис замер. Наши лица были так близко, что я чувствовал жар его кожи. Его дыхание сбилось. — А вы, принц? — вдруг тихо спросил он, и в его голосе не было и тени почтения. — Разве шестнадцатилетний принц должен уметь наносить «смертельный росчерк»? . Мое сердце пропустило удар. Я замер, прижимая рапиру к его горлу. Он знал. Он назвал прием по имени. Прием, который я сам изобрел в разгар гражданской войны. — Откуда... ты знаешь это название? — я надавил сильнее, чувствуя, как кожа на его шее натягивается под тупым лезвием. Льюис закрыл глаза на секунду, а когда открыл — передо мной был не мальчик. Передо мной стоял генерал. Тот, кого я убил в дыму разрушенной столицы. — Потому что я видел, как вы его использовали, — выдохнул он. — Десятки раз. Мир вокруг нас словно схлопнулся. Я отшатнулся, выронив рапиру. Она глухо звякнула о камни. — Ты... — мой голос сорвался на шепот. — Ты тоже... вернулся?

***

Всё. Скрываться больше не было смысла. Я видел в глазах Уильяма то же самое безумие осознания, которое преследовало меня с момента пробуждения. Его техника, его вопросы, его манера вести себя — он не был тем избалованным принцем. Он был тем самым Уильямом, который вонзил мне сталь в сердце. Я медленно опустился на одно колено. Не перед принцем. Перед человеком, который был моим миром. — Я помню всё, принц, — сказал я, глядя в землю. — Помню вкус крови, запах гари и ваши холодные пальцы на моей щеке перед тем, как свет погас. Тишина в саду стала невыносимой. Я ждал, что он сейчас прикажет меня казнить как демона или шпиона, но вместо этого почувствовал, как его рука опустилась мне на плечо. Она дрожала. — Льюис... — он произнес мое имя так, словно оно было молитвой. — Почему ты не сказал мне сразу? Почему ты... ты снова защищаешь Седрика? После всего, что он сделал со страной? Я поднял голову. — Потому что в этот раз мы можем не доводить его до безумия. Потому что Вариус еще не отравил его разум. Принц, если мы будем вместе — вы и я — мы спасем его. Мы спасем миллионы людей, которые в той жизни сгнили в общих могилах. Уильям схватил меня за плечи и резко дернул вверх, заставляя встать. Его глаза лихорадочно блестели. — Ты понимаешь, что мы натворили? Мы оба здесь. С памятью о будущем. Мы можем... мы можем переписать саму судьбу. — Именно для этого я здесь, — я позволил себе слабую улыбку. — Я обещал себе, что найду вас раньше, чем вы захотите этот трон. И я нашел. Уильям вдруг рассмеялся — горько, надрывно, прижимаясь лбом к моему плечу. — Ты идиот, Льюис. Самый верный и самый тупой идиот в двух мирах. Я убил тебя... а ты вернулся, чтобы снова подставить свою спину? — В этот раз, — я осторожно коснулся его предплечья, — я подставлю её не под меч, а под вашу руку. Чтобы вы не упали. Уильям отстранился, его лицо снова стало маской — но на этот раз живой. — Хорошо. Но слушай меня внимательно: Седрик не должен знать. Никто не должен знать. Мы будем играть свои роли до конца. Ты — «неуклюжий кадет», я — «младший принц». Но ночью... ночью мы будем вырезать гниль из этого королевства по кусочкам. — Вариус — первый в списке? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается старый генерал. — Нет, — Уильям хищно оскалился. — Вариус — это лишь симптом. Нам нужно добраться до тех, кто за ним стоит. Но прежде... Он вдруг замялся, и в нем промелькнул тот шестнадцатилетний мальчишка, которым он должен был быть. — Льюис. Ты... ты действительно собирался сказать мне «я люблю тебя» там, на баррикадах? Я замер. Мои уши вспыхнули. — Я... я думал, вы не расслышали. Кровь в ушах шумела... — Я прочитал это по твоим губам, — Уильям сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. — И это было единственное, что заставило меня пожалеть о победе.

***

Тишина в саду стала плотной, почти осязаемой. Запах сирени казался слишком резким, а далекий смех Седрика — звуком из другой вселенной. Уильям не убирал руки с моего плеча. Его пальцы слегка сжимали ткань кадетской куртки, и я чувствовал их дрожь. Он смотрел на меня так, словно видел впервые — не как препятствие на пути к трону, не как легендарного «Стального заслона», а как человека, который только что обнажил перед ним самую глубокую рану. — Ты... — Уильям запнулся, и его голос потерял всю свою королевскую сталь. — Ты любил меня тогда? Когда я сжигал деревни? Когда я ворвался в столицу? Льюис, я же превратил твою жизнь в бесконечный кошмар. Я не отвел взгляда. — Я любил того мальчика, который когда-то подарил мне свой запасной кинжал, потому что мой затупился. И я любил того мужчину, который верил, что разрушение — единственный способ спасти страну. Я видел в тебе то, чего не видели другие. Твою боль. Твое одиночество. Уильям медленно отступил на полшага. Его лицо дернулось, словно от физического удара. Он отвел глаза, разглядывая примятую траву у наших ног. — Я не знаю, что с этим делать, — признался он, и в этом признании было больше искренности, чем во всех его речах из прошлой жизни. — В той жизни я разучился чувствовать что-либо, кроме жажды мести и власти . Для меня ты был... божеством верности. Я боготворил твою преданность Седрику и ненавидел её одновременно. Я боялся тебя, Льюис. Боялся, что если встречусь с тобой взглядом дольше, чем на секунду, то не смогу опустить меч. Он снова посмотрел на меня, но теперь в его глазах была растерянность. — Я принимаю твои слова. Но я... я не готов ответить. Не сейчас. Мое сердце всё еще покрыто льдом той войны. Я кивнул. Я и не ждал, что он бросится в мои объятия. В конце концов, я был его врагом номер один в течение четырех лет. — Мне достаточно того, что вы знаете, — тихо сказал я. — И того, что вы здесь. Уильям вдруг усмехнулся, и эта улыбка была странной — печальной и одновременно любопытной. — Льюис, я хочу кое-что понять. Расскажи мне... какой ты на самом деле? Не генерал, который стоит до последнего вздоха. Я хочу узнать человека, которого я убил, не зная его имени. — Я... я люблю играть в шахматы сам с собой, — начал я, чувствуя, как краснеют щеки. — И я ужасно пою. В прошлой жизни я запрещал солдатам петь у костра, потому что боялся, что они попросят меня подпеть. Уильям негромко рассмеялся. Это был первый настоящий, чистый смех, который я слышал от него за обе жизни. — Шахматы и отсутствие слуха. Запомню. Но внезапно его лицо снова стало серьезным. Он подошел ближе, почти вплотную. — Но сейчас нам не до песен. Если мы оба здесь, значит, у нас есть преимущество, которого нет у Вариуса. Он думает, что мы — дети. Давай воспользуемся этим.

***

Через два дня Уильям устроил «случайную» прогулку с Седриком по нижнему городу. Я, как кадет, отличившийся на смотре, был официально назначен в их временное сопровождение — Уильям лично настоял на этом перед инструктором, аргументировав это тем, что «хочет присмотреться к дерзкому парню». Мы шли по торговому кварталу. Седрик морщил нос от запаха рыбы и сточных канав, но Уильям уверенно вел его в сторону складов Вариуса. — Брат, ты слышал? — Уильям остановился у лавки, где толпились хмурые люди. — Цена на муку сегодня выросла еще на два медяка. Люди говорят, что хлеб уходит в северные провинции. — Вариус говорит, там неурожай, — лениво отозвался Седрик, поправляя роскошный плащ. — Мы должны кормить своих подданных везде. Я сделал шаг вперед, нарушая протокол, и указал на тяжелые повозки, которые выезжали из ворот склада с эмблемой золотого колоса. — Простите, мой принц, но эти повозки едут не на север. Они едут к частным причалам в порту. Я вырос в этом районе. Северная дорога в другой стороне. Седрик нахмурился. — Ты уверен, кадет? — Абсолютно, — подтвердил я. — Если хотите, мы можем проследовать за ними. Если муку грузят на корабли Вариуса — значит, её продают за границу, пока наши люди голодают. Уильям посмотрел на брата, в его глазах блеснул опасный огонек. — Седрик, если кадет прав, то твоя «правая рука» набивает карманы золотом других стран, подставляя тебя под гнев народа. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя коронация началась с голодного бунта? Седрик сжал кулаки. Его гордость была задета. — Веди, Льюис. Если там действительно мука... я лично заставлю Вариуса её жрать прямо из мешков. Мы двинулись за повозками, скрываясь в тенях узких улочек. Я видел, как Уильям время от времени поглядывает на меня. В его взгляде уже не было холода. Там была оценка соратника. «Мы только начали, Вариус», — подумал я, нащупывая под формой рукоять скрытого ножа. — «В этот раз ты не разделишь этих братьев. В этот раз ты встретишься с двумя генералами в телах подростков».