Underachieve

В жизни, как оказалось, далеко не всего можно добиться. Илья ошибался. Он привык, что если достаточно постараться - всё желаемое он заполучит в любом случае. Это проявлялось как в масштабных вещах, таких как два золота на чемпионате мира, так и в мелких, таких как получить ответный лайк от интересующего человека. Если достаточно много кататься и тренироваться - он и четверной аксель прыгнет, и тысячи фанатских сердец завоюет, не прилагая даже особых усилий для последнего. "Если долго мучиться - что-нибудь получится" - было негласным девизом в его жизни, который с годами только больше подтверждался. Илья не получал всё, что хотел просто так. Он делал всё, лишь бы завоевать желаемое и только потом добивался этого. Но так работало всегда. И с олимпиадой всё должно было пройти также, по уже известному, заученному сценарию. Малинин и не сомневался - он тренировался, он трудился, он был достоин. Сначала всё так и было - короткая программа, сальто, колоссальный успех, который никого, даже его самого, не удивил. Он чувствовал себя прекрасно, был готов свернуть горы и разорвать каток на куски своей произвольной. Но в те немногочисленные дни перед финалом что-то отчаянно и неумолимо изменилось. Лёд стал холоднее и жёстче, падения больнее, обиднее и страшнее. Что-то было явно не так. Внутри росло странное чувство, названия которого парень не мог найти. В то же время росла неуверенность в себе, взявшаяся из ниоткуда. Ещё до короткой программы он увидел Петра Гуменника на тренировках. Они встречались и до этого, так что Илья его помнил. Тот хорошо катался, что парень засматривался и любовался, если прямо сказать. Более того, Петя тянул очень сильно, таким был загадочным до жути и всем из себя аристократом деланным, каких свет, по крайней мере, в этом веке ещё не видел. Малинин хотел подойти, завести диалог и, быть может, ещё пару раз поболтать. И взять его контакт, чтобы общаться после, хотя бы о фигурном катании, хотя хотелось ещё о чём-то. До короткой программы он не сильно задумывался об этом. "Подойду после произвольной. Когда стану олимпийским чемпионом, будет явно больше шансов на ответную заинтересованность." - эти мысли в голове звучали как закон, логичное правило, как то, что должно сработать. Но только до и сразу после короткой программы. Однако, когда произволка была уже завтра и по прогнозам большинства болельщиков, Илья обязан был взять заветное золото, Малинин катал программу в сотый раз, даже не веря, что может выйти на лёд завтра. И что подойдёт-таки к Гуменнику не верил тоже, ещё сильнее. Завтра ещё не наступило, а он уже чувствовал свой позор, о котором пока никто не подозревает. Не стать чемпионом - одно дело, не занять пьедестал - дело уже совсем другое. В таком случае, к Пете ему бы пришлось подходить уже как бы с позиции ниже, чем у того. Не "ты крутой, и я крутой. Давай общаться!", а "ты крутой, а я нет, но я бы у тебя поучился, можем пообщаться?". Скорее всего, в реальности бы так не было, но Илья себя так и ощущал. А ещё он чувствовал себя уставшим. Сильнее, чем следовало бы. Это не укрылось от глаз его папы, тот не говорил ничего, но тоже начал беспокоиться. И это подкашивало ноги ещё сильнее. Полная уверенность в себе - легко, когда появляются хоть малейшие сомнения - всё сложнее в разы. Вопреки своим опасениям, он вышел на лёд в тот роковой день. Это не был каток, это была его ледяная публичная казнь. Сам он чувствовал себя обманутым, всем миром, в первую очередь, собой. Пока ехал на сальто, подумывал упасть, и даже не испугался своим мыслям - эмоции заглушили здравый смысл. Но, благо, тело научено и прыгнул он автоматически. По привычке хорошо. Почему сработало это не на всех прыжках - вопрос, над которым он думал полночи. А ещё над тем, что Пётр и правда откатал лучше, занял место выше. Подойти к нему Илья не смог бы уже и под дулом пистолета. Что уж говорить, если в целом смотреть кому-то в глаза теперь было унижением и сплошным стыдом, позором, который проявлялся в глазах отца, в дрожащих после проката ногах, в каждой скатившейся по щеке слезе. Его жизнь казалась ему теперь недоразумением, ошибкой системы. Весь его мир перевернулся - он не получил того, чего хотел, хотя был, вроде как, достоин. Так говорили все, кого бы он не послушал, но сейчас парень уже начинает сомневаться во всех своих действиях и мыслях, ведь он был ошеломительно уверен и с таким грохотом неожиданно пробил дно. Для себя тоже, ведь даже в самые ужасные моменты за день или два до произвольной, он не думал, что опустится так далеко. Фигурист наивно, как ему теперь кажется, полагал, что займёт четвёртое, может быть, пятое, или, в крайнем случае, шестое место. Но никак не восьмое. Восемь - это почти десять. Это настолько оглушительный провал, что о нём говорит весь мир, и наверняка все обвиняют Илью в нём. Он не читал, он не смотрел, если он это сделает - шанс, что день будет последним в его жизни, возрастает в половину, хотя сейчас он и так как никогда высок. Он видел Петю, видел его глаза, но не мог в них прочесть ничего. Он также не мог здраво анализировать его прокат и результаты, честность судей. Не был в состоянии. Смутно осознавал, что если не подойдёт сейчас - может быть, не подойдёт уже никогда. Ведь кто знает, когда они вообще в следующий раз встретятся, учитывая, что даже на показательных его не будет. А значит, это его последний шанс. Дни то тянулись безумно долго, то пролетали за минуту, как казалось. Петра он видел редко, хотя хотел больше. Сломанный он тянулся к Гуменнику ещё сильнее, будто ища поддержки и ласки. Правда, тянулся совершенно незаметно для других. Показательную откатал без эмоций, почти не запомнив ничего. Пришла пора прощаться. С олимпиадой, Италией, олимпийской деревней, и, что самое страшное, с Петей. Они так ни разу не поговорили. Илья ведь знал, что так будет, но всё равно жалел. В его голове творилось много чего, но ничего из этого он не мог понять и объяснить. Ему, как оказалось, даже не обязательно с кем-то говорить, чтобы держать в голове человека всё время. Внутри он так рвался навстречу, снаружи - лишь украдкой поглядывал тогда, когда это было возможно. Вернувшись домой, Малинин ощутил мимолётное облегчение, а после - разочарование. Он мог бы выведать контакт русского фигуриста, ему бы почти ничего это не стоило, но что-то внутри не давало ему так поступить. Возможно, это было бы нелепо. А может, наоборот, не писать - было нелепо. Но он продолжал ничего не делать, не понимая себя и будто мучая. Петю он оставил там - на холодном и жестоком льду. И он, и его прокат на произвольной - две роковые и по большому счёту первые неудачи в его жизни. Символ несправедливости. Илье до жути нравился символизм, ирония и романтизация. Он на самом деле невероятно тонкая натура, и именно поэтому продолжал себя терзать однотипными видео с Гуменником в соцсетях, жадно просматривая вновь и вновь, впитывая каждую деталь чужих образов и наслаждаясь пуще прежнего. Русский фигурист стал для него несбывшейся мечтой, недосягаемой целью, хотя по факту всё было не так. Илья сам себе это придумал, сам разрушил себя. Не лёд и не коньки в этом виноваты, а только он.