Возрождённая

Эйвон Рид сбросил пиджак и улыбнулся Рене, спустившейся по лестнице, но та заметила, как Эйвон дёрнулся, увидев её на предпоследней ступеньке. “Ты мне ничего не запрещал”, – как мантру, повторяла она про себя, идя следом за Ридом на кухню. А тот ничего и не спросил, просто сделал чёрный чай с лимоном и поставил перед Рене чашку под её благодарный кивок. Она сделала пару глотков, пока мистер Рид что-то записывал к себе в блокнот с кожанной обложкой. Такими блокнотами часто пользуются мужчины его возраста, подумала Рене, и часто такие блокноты и становятся особыми хранителями всех их тайн. Но мистер Рид, похоже, не спешил прятать свои записи из поля зрения, спокойно позволяя девушке рассматривать его каллиграфический почерк. И интересного там тоже ничего не было записано – только дела на завтра, список покупок и адреса. Рене скучающе уставилась в свою кружку, а мистер Рид наконец отложил записную книжку. – Как успехи в садоводстве? – Более или менее, – пожала плечами Рене. Мистер Рид усмехнулся. – Чуть позже я посмотрю твои старания. Помолчали. Сумерки окончательно опустились и комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь одной настольной лампой. Рене села на диване, поджав ноги, и смотрела в окно. Мужчина мягко спросил: – Скучаешь по дому? Рене обернулась на Эйвона, заглянула в его серые глаза и горько усмехнулась. – Что вы можете об этом знать? – О, поверь, очень много, – без ожидаемого раздражения заметил Эйвон, делая глоток чая. – Обычно, когда человек покидает дом в столь раннем возрасте, это значит, что он потерял надежду и теперь ищет её. Вашей душе нужен свет в конце этого тёмного туннеля. – Говорите, как пастор. – Говорю, как человек, работающий со смертью, – тепло улыбнулся мистер Рид. Рене поначалу молчала, но камень где-то внутри стал тяжелее от этих слов. Она не могла понять: это потому что мистер Рид не прав или же потому, что слишком сильно прав? Девушка вздохнула, утыкаясь лицом в колени. – Моя мама… Вышла замуж три года назад, – Эйвон кивнул, нахмурив брови. – И её муж… Мы с ним не были близки, но он проявлял ко мне… “Особое” внимание, – Рене сглотнула ком в горле. – А мама сказала, что я сама виновата, что Карл лапает меня. Что я хожу в слишком открытой одежде. Рене наконец открыто посмотрела на Эйвона Рида, в уголках её глаз стояли слёз. Мужчина молча достал салфетку и она вытерла глаза. – В моей Семье… – начал Эйвон тихо, почти шёпотом, – много кто пережил тяжёлую судьбу. И только у Нас они нашли просветление и возможность очиститься от всей той грязи, которая посмела испачкать их. – А вы всё о своей этой семье, – хмыкнула Рене, но улыбнулась более мягко. – Потому что кроме них у меня никого нет. Как и у них никого, кроме меня. Мы цельное ядро, Мы построили свою жизнь на взаимопомощи, любви и уважении. Я не Бог, Рене, – Эйвон покачал головой. – Но я верю в то, что именно Бог свёл нас всех вместе, чтобы очиститься от грехов и попасть к нему в Рай когда-то. Они вновь замолчали. Рене ждала чего-то вроде продолжения этой то ли проповеди, то ли простого откровения, но мистер Рид молчал, погружённый в свои мысли. И ей было это даже приятно. Он просто поделилась тем сокровенным, что у него было. Ничего не требуя, не заставляя, не настаивая. В этом было что-то успокаивающее. *** Рене жила у Эйвона Рида уже больше недели, продолжала заниматься садом, и больше ничего. Документов у неё не было и в школу она пойти не могла, в магазин тоже не ходила, мистер Рид переживал, что её поймает полиция. Но Рене была уверена, что мать её не ищет. Возможно, даже не заметила, что дочери нет дома. В собственном доме они редко встречались чаще одного раза в сутки, а иногда Рене могла не видеть мать и несколько дней. И не слишком расстраивалась. Общество же Эйвона Рида было ежедневным, они встречались чаще утром, а вечером он приходил поздно, когда девушка уже спала. А иногда он возвращался не один, с ним был женский голос. Видимо, кто-то из той знаменитой Семьи, которую Рид упоминал каждый раз. И каждый раз обещал познакомить, но не торопился с этим. А она не настаивала. Это утро выдалось печальным. Рене умудрилась разбить кружку. Она смотрела на осколки, белые, идеальные, и на глазах выступили слёзы. Эйвон Рид приютил её, дал ей хоть какую-то работу, даже не требуют от неё ничего криминального. А она не отблагодарила его нормально. Ещё и разбила его посуду. Рене наклонилась и попыталась подобрать осколок, но один, особенно острый, резанул ладонь и она его выронила, в шоке смотря на свою руку. Алый порез отдавал тупой болью. Послышались тихие шаркающие шаги позади. – Рене? Всё в порядке? Она обернулась. Посмотрела на мистера Рида. Немного смущённого, но по-прежнему спокойного. Он изучающе осмотрел застывшую Рене и его взгляд медленно опустился на осколки. И просто спросил: – Ох, разбилась? И Рене расплакалась. Она плакала отчаянно, как ребёнок, не могла остановить прерывистые всхлипы, и от этого ей становилось стыдно. Мистер Рид шагнул к ней, аккуратно взял за локоть, чуть придвинул к себе. – Ну-ну, милая, это лишь кружка. Их тут куча. – Я… Я… Я не хотела… Простите… Я склею… Правда… Простите… – захлёбываясь слезами, шептала Рене. Эйвон мягко похлопал её хрупкое плечо, мягко улыбнувшись. – Рене. Дело ведь не в этой злосчастной кружке, верно? Она лишь всхлипнула, вздрогнула всем телом. Мистер Рид надавил на её плечи, усадил на стул и стал убирать осколки под пристальным взглядом Рене. Она сидела тихо, лишь изредка продолжала всхлипывать, и вытирала слёзы рукавом кофты. – Ну вот и всё, – Рид выкинул последние осколки в мусорку и подошёл к столу. – Так… Я прав? Рене кивнула. Дело ведь правда было не в кружке. – Что тебя так замучало, что разбитая посуда так тебя доводит? – беззлобно спросил Эйвон. Девушка выдохнула. – В-вы… Вы просто слишком хорошо ко мне относитесь. Я этого не заслуживаю. – Это мне решать, – усмехнулся Эйвон, но Рене покачала головой. – Вы дали мне дом, еду, работу… А я даже нормально спасибо не говорю, ещё и крушу вам дом… Подозреваю вас во всём… – Ну, подозрения – это нормально для тебя сейчас. А про крушение дома… Кружка мне погоды не сделает. Бог дал, Бог взял, как говорится, – он посмеялся своим грудным смехом. – Вы так сильно верите в Бога? – спросила Рене, вытирая – На то есть причина, – пожал плечами Эйвон, беря в руку окровавленную ладонь Рене. – Поранилась? – Н-не сильно. Но Эйвон всё равно уже встал и достал из аптечки нашатырь и бинт, и стал аккуратно обрабатывать её рану. Рене молчала. Слёзы сошли на нет. Кухня погрузилась в ту утреннюю тишину, когда молчание было благодатью. Обмотав бледную ладонь бинтом, мистер Рид несколько минут просто держал её в своих руках, глядя в никуда. Рене не отстранялась, тепло от его ладоней казалось даже приятным. Он ведь не делает ничего предосудительного так? Всю эту неделю Рене ждала, подозревала, боялась, но Эйвон просто существовал на периферии, как отец, которого у неё не было. – Мистер Рид? – Можно просто Эйвон. – Эйвон… А когда вы познакомите меня со своей Семьёй?