Ошейник и лезвие

Побег был отчаянной, глупой идеей, но после трёх дней в клетке Алексей больше не мог. Тело ныло от свежих порезов, которые Виктор оставил на нём, как карту завоёванной территории: тонкие красные линии на груди, бёдрах, животе, спине. Каждый вдох отзывался жжением, а внутри, в разорванной, постоянно заполненной спермой дыре, пульсировала тупая, ноющая боль, смешанная с чем-то грязным и тёплым — тем самым, от чего он уже начинал просыпаться мокрым и твёрдым. Разум кричал: «Ещё один день здесь, и ты сломаешься окончательно. Ты уже просил. Ты назвал его хозяином». Ночью, когда Виктор ушёл после последнего сеанса, оставив его в клетке с цепью, пристёгнутой к ошейнику, Алексей дождался, пока шаги стихнут наверху. Замок на клетке был простым — Виктор слишком уверен в своей власти. Он выломал его обломком металлического крюка, который оторвал от стены, и выскользнул в коридор. Сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт рёбра. Босые ноги бесшумно бежали по холодному бетону подвала, потом по ковру коридора. Дверь на улицу. Ключ, оставленный в замке по небрежности. Свобода. Он вывалился в ночь, в холодный дождь, который сразу промочил тонкую рубашку, единственную одежду, что на нём осталась. Лес за особняком. Туда. Бежать. Не оглядываясь. Он не успел даже добежать до деревьев. Фары вспыхнули за спиной, ослепляя. Машина Кейна вылетела из гаража с рёвом, как зверь, почуявший кровь. Алексей рванул быстрее, но ноги подвели — слабые после дней в клетке, после того, как Виктор трахал его до потери сознания. Руки схватили его сзади, сильные, безжалостные. Виктор даже не запыхался. — Куда это ты, шлюшка? — голос был спокойным, почти ласковым, но в нём кипела ярость. — Забыл, что ты моя? Алексей дёрнулся, ударил локтем, но Виктор заломил ему руки за спину и повалил лицом в мокрую траву. Колено придавило позвоночник. Нож появился мгновенно — холодное лезвие прижалось к горлу, прямо под ошейником. — Ты только что подписал себе новую неделю ада, — прошептал Виктор ему в ухо, пока дождь хлестал по спине. — Вставай. Домой. Обратно в особняк его тащили за цепь ошейника, как собаку. Алексей молчал. Внутри всё обрывалось. Он знал, что будет. В комнате-игровке Виктор не стал тратить время на разговоры. Он сорвал с Алексея мокрую рубашку, приковал его к специальному столу — лицом вниз, ноги широко разведены и зафиксированы в стременах, задница задрана вверх, полностью открытая. Руки вытянуты вперёд и пристёгнуты. Голова прижата к холодной поверхности. — Ты хотел убежать? — Виктор расстёгивал брюки медленно, методично. Член уже стоял, толстый, венозный, с каплей предэякулята на головке. — Сейчас я покажу тебе, что значит быть пойманным. Он не стал готовить. Просто плюнул на ладонь, размазал по члену и вошёл одним толчком — грубо, до самых яиц, растягивая сухие, всё ещё воспалённые стенки. Алексей закричал, тело выгнулось, цепи зазвенели. Боль была знакомой, но сегодня она была глубже — от предательства собственного тела, которое уже начало сжиматься вокруг него, приветствуя. Виктор трахал его жёстко, глубоко, каждым ударом вбиваясь так, что яйца шлёпали по промежности. Но это было только начало. Он потянулся к столу, взял нож — тяжёлый, с толстой рукоятью, гладкой, но с выраженными гранями. — Нет… — хрипло выдохнул Алексей, понимая. — Виктор, пожалуйста, не надо… — Поздно просить, — рыкнул тот, не останавливаясь. Одной рукой он продолжал долбить его членом, второй медленно, но безжалостно ввёл рукоять ножа в уже растянутую дыру. Двойное проникновение разорвало Алексея. Член Виктора и толстая рукоять — вместе, трущиеся друг о друга через тонкую перегородку, заполняя его до предела, до жжения, до слёз. Боль была ослепительной, невыносимой. Он закричал, голос сорвался в хрип, тело забилось в цепях. Слёзы полились ручьём, смешиваясь с потом и дождевой водой на лице. — Блядь… слишком… я не могу… — рыдал он, но Виктор только ускорился, вгоняя и член, и рукоять одновременно, крутя бёдрами, чтобы грани рукояти задевали простату. — Чувствуешь, как ты растянут? — рычал Виктор, наклоняясь ближе, свободной рукой проводя лезвием ножа по спине, оставляя новые тонкие порезы. Кровь текла, капала на стол. — Это твоя вина. Ты хотел бежать от меня. А теперь будешь брать оба сразу, пока не сломаешься. Он трахал его долго, безжалостно, меняя ритм — то медленно и глубоко, то резко и яростно. Рукоять ножа скользила вместе с членом, растягивая, разрывая, заставляя Алексея выть. Его собственный член болтался между ног, твёрдый до боли, капающий на пол, но Виктор не трогал его. Только долбил, только резал, только шептал грязные, унизительные слова: — Смотри, как ты течёшь. Ненавидишь меня, а жопа жрёт и член, и нож. Ты уже не человек, Морозов. Ты моя дыра. Моя сломанная игрушка. Алексей сломался на середине. Не от боли — от осознания. Слёзы перешли в рыдания, тело обмякло в цепях, сопротивление исчезло. Он уже не кричал «нет». Он просто плакал, захлёбываясь, пока оргазм накрыл его волной — без рук, от двойного растяжения, от унижения, от того, как Виктор заполнял его полностью. Сперма брызнула на пол длинными, густыми струями, тело содрогнулось в конвульсиях, стенки сжались так сильно, что Виктор зарычал и кончил сам — горячо, густо, заливая всё внутри вместе с рукоятью. Когда Виктор наконец вышел — сначала член, потом медленно вытащил нож — из Алексея хлынула смесь крови, спермы и слюны. Ноги дрожали. Он плакал тихо, сломленно, как ребёнок. Виктор отстегнул цепи. Подхватил его на руки — неожиданно бережно — и перенёс на широкую кровать в углу комнаты. Лёг рядом, прижал к себе дрожащее, окровавленное тело. Одной рукой гладил по волосам, второй — осторожно вытирал кровь с порезов влажной тканью, которую достал со стола. — Тише, — прошептал он, целуя его в мокрый висок. — Всё. Я здесь. Дыши. Алексей дрожал в его объятиях, уткнувшись лицом в грудь Виктора, чувствуя, как слёзы впитываются в чёрную рубашку. Впервые за всё время это не было просто после секса. Это было… держание. Настоящее. — Ты уже не хочешь убежать, — тихо сказал Виктор, проводя пальцами по его спине, по свежим порезам. — Ты хочешь, чтобы я тебя сломал до конца. Скажи это.