Глава 1: Подарок
29 марта 2026 г., 16:19
Всю первую неделю в Японии Кристофера содержат, как сказочную принцессу, что привезли в башню, охраняемую драконом. Он никогда не остается один, даже когда спит. Однако, услужливые японцы — мужчины в костюмах и женщины в форме служанок — даже не пытаются заговорить с ним. Они, как немые стражи, кормят его странной для англичанина едой, моют в ванной, наплевав на любую интимность, и всюду преследуют в пределах самого дорогого высотного отеля Токио, который сверху донизу принадлежит Ямагути — семье потомственных якудз. Семье, которая, среди сотен прочих, сумела пережить кризис девяностых-нулевых и подняться с колен, забравшись на самый верх пищевой цепи, чтобы продолжить вечную кровавую бойню с другими крупными, выжившими кланами.
Брюнет в идеально выглаженном костюме, со шрамом, пересекающим лицо по диагонали — чудом не задело глаза — преследует Кристофера даже в туалете. Его никогда не оставляют одного. Не разговаривают, не прикасаются — за исключением женщины, моющей его в ванной каждый день утром и вечером. Неделя превращается в день сурка: у Ламберта нет доступа ни к книгам, ни к телефону или компьютеру с интернетом. Он просто птичка в золотой клетке, которой положено лишь кушать, справлять нужду, спать, принимать ванную и долго смотреть в окно. Хотя бы последнее не запрещают: рассматривать живой, пышущий жизнью, которую у Криса отняли, Токио. Сквозь начищенные до блеска панорамные окна с пятидесятого этажа делать это не очень-то удобно — все внизу превращается в мельтешащие точки — но как есть.
Восьмой день идет точно так же, как и всегда. Все те же приемы пищи, чередующееся со скукой, от которой хочется лезть на стены, в присутствии каменных японских истуканов. Вечером, в ванной, которую Ламберта всегда заставляют посещать перед тем, как лечь в постель, привычный график меняет свой ход.
Сегодня от воды пахнет иначе, слаще обычного. Служанка, обмыв каждый сантиметр тела парня с лицом, будто натирает вазу на полке, жестом просит вылезти его из ванной и наступить на мягкий коврик. Он, как и все белье в одиночном, но гигантском номере, где поселили Кристофера, меняется каждый день. Будто Ламберт должен быть чист, как дистиллированная вода. Взяв в руки темный бутылек, которого раньше не было, женщина убирает пробку и выливает золотистую, вязкую жидкость себе на ладонь, греет и принимается растирать по мужскому телу. Масло, пахнущее чем-то пряным, приятно согревает кожу и заставляет ее мягко переливаться. Раньше все всегда заканчивалось лишь вытиранием.
Кристофера заставляют стоять почти двадцать минут после того, как она закончит, чтобы масло как следует впиталось и не испачкало ткани. А потом его, как куколку, одевают в идеально белые японские штаны, подвязанные широким поясом и рубашку с большим вырезом, обнажающим грудь почти до солнечного сплетения. Белья нет.
Закончив с одеждой, Кристоферу укладывают волосы. Он весь благоухает. Едва не светится от уходовых средств и дорогих парфюмов. И, стоит молчаливой служанке закончить, как Ламберта выводит двое мужчин. Его ведут по на удивление темному коридору босым — на верхних десяти этажах не живут гости, здесь находятся только члены семьи — и никто не встречается им на пути. У последней двери, ничем не отличающейся от прочих, смотрители останавливаются. Открывают ту, пропустив Криса вперед себя и тут же кланяются. Согнувшись от усердия впополам так резко, что кажется, что их позвоночники должны треснуть. Тут же.
В полутьме крупного номера, выполненного в бордовых цветах, весь текстиль исключительно молочный, нежно-светлый. Ворс под ногами такой мягкий и высокий — как июньская трава. В этом ощущении хочется утонуть. Комната почти пуста для своих размеров: в ней есть только огромная кровать, на которой поместилось бы и трое рослых мужчин, пара деревянных кресел, обитых все той же светлой, дорогостоящей тканью, да журнальный столик с пепельницей, виски, парой бокалов, один из которых уже наполнен и лежащей на нем доской для «сёги».
В левом сидит японец в костюме, уже стянувший с шеи галстук и расстегнувший пару пуговиц белой рубашки. В одном из уголков пиджака — брошка размером сантиметр на сантиметр с эмблемой семьи. Такие носит только верхушка семьи.
Взяв Криса под руки, молчаливые охранники усаживают его во второе кресло. Красивый японец лет двадцати пяти-тридцати на вид наблюдает за этим с легкой улыбкой. Наливает виски во второй стакан, подталкивает его к Ламберту, и, так ничего и не сказав, отпивает из своего. Ему, в общем-то, плевать, будет пить мальчишка или нет.
— Отказываться от того, что дает хозяин — признак плохой собаки, — хмыкает он, на мгновение оторвавшись от виски. Впервые за восемь дней в Японии кто-то говорит с Кристофером на английском.
Ламберт смотрит на стакан с виски с подозрением. В свои восемнадцать он не то чтобы любит пить: даже на тусовках первокурсников в Лондоне, находясь среди пьяных в хлам студентов, он скорее делал вид. Просто чтобы не спрашивали. Не спаивали силой.
Его взгляд расширяется — недели полной тишины оказывается достаточно, чтобы отвыкнуть от того, что к тебе кто-то обращается. Тем более наконец-то на родном языке. У японца английский чистый. Даже слишком.
— Я не пью, — Крис говорит совсем тихо. Голос с непривычки хрипит. Осознание бессмысленности в задавании вопросов безэмоциональной и всегда немой прислуге пришло к нему еще во второй день пребывания здесь.
— Зря. Я же сказал. Это признак плохой собаки, — мужчина смеется. Абсолютно искренне. Так, как будто и Кристоферу тоже должно быть смешно.
Цепкие пальцы, украшенные кольцами с эмблемами, рвут рубашку почти мгновенно. Рот, пропахший тяжелым, вязким виски, вгрызается в английскую шею, ни капли не заботясь о чужом комфорте. Сеиичи — нынешний глава семьи Ямагути — не привык церемониться. Однако он даже почти по-джентльменски прождал целых пять минут, давая Крису шанс напиться или попытаться выбраться из комнаты, просто молча сидя в кресле и наслаждаясь алкоголем. Он только приехал домой после дерьмовой сделки, и подчиненные, разумеется, расстарались, чтобы порадовать хозяина.
Эти пять минут — все равно что мука. Слепая надежда, которой не суждено свершиться. Двери намертво заперты с обратной стороны, а резать — ни себя, ни другого — Крису здесь попросту нечем. Сеиичи наслаждается этими пятью минутами сполна, возбудившись еще до того, как притрагивается к мальцу, которому едва исполнилось восемнадцать.
И, как только время выходит, а виски в стакане кончается, он хватает иностранца, жестко усадив себе на колени. Ни капли не сомневается, что через легкие, хлопковые, традиционные японские штаны тот чувствует его желание.
Ямагути не интересуется, был ли у Кристофера когда-нибудь секс или почему тот совершенно не источает феромонов — не пахнет ни альфой, ни омегой. Ему абсолютно все равно. Тело есть тело. Дернув рубаху в стороны во второй раз, он небрежно отбрасывает ее клочки в стороны и припадает ртом к юношеской груди. Снова кусает и ставит метки, что уже завтра расцветут пурпурными лепестками.
Чем больше мальчишке больно, тем сильнее разливается удовольствие в паху Сеиичи. Он — охотник. Апогей насилия. Человек, которого всю осознанную жизнь учили в нем плавать, а не тонуть. В обратном случае отец никогда не сделал бы его наследником.
И то, что он делает со своим заграничным «подарком» — прямое тому доказательство. Раздев Кристофера до гола, он ставит его на колени — руки у Сеиичи очень тяжелые, как каменные плиты. Пока якудза одет, рельеф тренированных годами мышц — стальных, переживших не одну пулю и не один десяток ударов ножей — не заметен никому, кроме Кристофера.
Того, против кого вся эта сила сейчас направлена — абсолютно беспомощного вчерашнего ребенка, что ничего не стоит против взрослого мужчины, которого учили драться с малых лет. Ямагути расстегивает ремень брюк, связывает чужие руки со спины, сдавив так, чтобы остались кровавые подтеки. Чем больше Ламберт будет сопротивляться — тем сильнее дорогая кожа сотрет его собственную. Сеиичи расстегивает ширинку, спускает с себя штаны с боксерами до колен, притягивает англичанина ближе, натянув волосы на затылке и сжав те в кулаке. Он зажимает парню нос, оставляя возможность дышать лишь ртом. Сдавливает свободной рукой шею, с силой вдавливая кадык наверх и внутрь, причиняя боль, заставляя раскрыть рот.
— Приступай. Будет лучше, если мне понравится, — Сеиичи насаживает парня, оставшегося без выбора, вздернутого его сильными руками, тут и там оставляющими синяки, на давно вставший член, как безвольную куклу.
Толкается сразу в горло. Кристофер — просто живая, теплая дырка, которой оставили возможность лишь давиться до слез и издавать приятные гортанные звуки. Сомкнуть челюсть, укусить, вырваться, когда чужие стальные пальцы давят так точно, грозясь сломать трахею, попросту невозможно. Ямагути всегда замирает — совсем ненадолго, когда понимает, что парня вырвет, даже несмотря на пережатую почти до асфиксии шею. А минут через десять и вовсе отпускает, заставив больно удариться коленями. О тот самый, мягкий, нежный, напоминающий траву ковер, который теперь показывает свое истинное нутро кошмарной трясины.
— А теперь сам, — В руке Сеиичи блестит нож. Он проводит плоской стороной по щеке мальчишки, собирая слезы. — Заденешь зубами — вырежу тебе глаз.
***
Возбуждению и жажде насилия якудзы нет предела. Небо за окном уже светлеет, а Сеиичи все еще не устал. Он душит, трахает и заливает в Кристофера сперму и виски — поливая порезы и укусы, оставленные им самим же, чтобы вызвать новые приступы боли. Заставляет, давясь, без передышки хлебать алкоголь из горла, зная, что разбитая глотка мальчишки и без того опухла и саднит. Прежде чем войти в первый раз, Ямагути даже слюны не добавляет, не то что смазки: входит резко, одним ударом и трахает в бешеном ритме, порвав сразу. Как только это происходит — сразу становится горячо и влажно. Приятно. Разумеется, только ему. Он бьет, насилует в одной позе, кончает внутрь, на тело или лицо — всегда метя туда, где кожа уже раздражена или ранена — и переходит к следующей. Сеиичи просто нравится, как мальчишка кричит на весь этаж. Именно с этой целью — чтобы вдоволь насладиться криками Криса, имени которого он даже не спросил, Ямагути до утра лупит его по заднице ремнем. До ярких, расплывающихся под кожей следов. Когда солнце едва заметно поднимается над горизонтом, Сеиичи снова усаживает Ламберта на член. Светлых тканей в прекрасной комнате больше нет. Все вокруг залито бордовыми брызгами. Ноги Ямагути спущены на пол, а англичанин призывно, как шлюха, раскрыт, потому что прижат спиной к груди мужчины, а своей смотрит прямо в дверь. Дверь, которая привела его в ад. — Интересно, поместятся ли в тебя еще мои пальцы, — Звучит с нотой детского нездорового любопытства. Сеиичи спрашивает не у Кристофера — у самого себя. Его правая рука скользит по внутренней стороны бедра мальчишки, которого он всегда доводит до грани. До черты шока, боли, от которой можно отключиться. Он никогда не дает Крису перейти эту границу, все время держа того в сознании. Трахать ничего не осознающее тело скучно. В момент, когда указательный палец якудзы, прямо с кольцом, пытается пролезть внутрь и так уже растраханной в кровь дырки, дверь открывается. В проходе стоит брюнет. С идеально прямой спиной, в костюме, свежий, как апрельская роса. Словно сейчас — полдень, а не пять утра. — *Ааа.. это ты, Рюдзин. Вернулся. Что ж, — Сеиичи зевает. И ощущается это как плевок в лицо. Этому уроду скучно. — *Ты удачно зашел. Подходи. Оно не кусается. Оно. Ямагути вытаскивает палец, так и не успев затолкать его до конца, вместе с кольцом, и буквально сбрасывает Ламберта с себя. Толкает вперед, заставив упасть на ковер грудью, заливая все у кровати новой порцией крови и спермы, слитой в мальчишку около пятнадцати минут назад. Кристофер перемазан в обеих жидкостях с ног до головы. — *Знакомься. Твой подопечный. Мой заграничный подарок, — Сеиичи отклоняется назад, раздвигает ноги шире, упирается ладонями в постель. Ни капли не стесняется предстать перед подчиненным в подобном виде. — *Обучи его тут всему. Он даже языка не знает, не то что порядков. Через три дня приведешь снова. И проследи, чтобы слуги вернули его к первоначальному состоянию. Не хочу трахать мусор. Странный незнакомец, которому дозволено заходить в хозяйскую спальню без стука, едва заметно кивает в знак того, что услышал приказ. Ямагути, усмехнувшись, слизывает с пальца чужую кровь и встает, уходя в ванную, до этого закрытую на ключ. Только после этого мужчина в костюме опускается на колени и поднимает — легко, как ребенка — Кристофера, осторожно взяв на руки. Он ни капли не слабее Сеиичи. Даже чуть выше, сантиметров на пять. — Не спи, — негромко говорит он.— Сначала надо вымыться, иначе будет только больнее. Рюдзин — второй человек за эти восемь дней, что разговаривает с Кристофером по-английски. Первый — как с человеком, а не питомцем.***
Он приносит его в ту же самую комнату, в которой Ламберт провел неделю, скучая и не зная, что лучше: год скуки в четырех стенах или одна ночь с главой семьи Ямагути. Как ни странно, ни внутри номера, ни на этаже нет слуг или охраны. Когда рядом Рюдзин — они не нужны. Оставив ванную наполняться теплой водой, японец снимает с себя пиджак, вешает на крючок, закатывает рукава рубашки. Снимает с пальцев кольца. Смочив мягкое, небольшое полотенце травяным отваром и усадив иностранца на край ванной, ногами внутрь, осторожно начинает обтирать. Подсохшая сперма и кровь сходят с трудом. Рю осторожен, но и такие касания причиняют боль после того, что творили с Крисом в эту адскую ночь. — Не трогай меня, — хрипло произносит Крис, хоть и не дергается. Даже на это у него нет сил. Говорить больно. Двигаться больно. Сидеть — тоже больно. Сейчас в мире не существует ничего, что не причиняет ему дискомфорта. Его не слушают. Снова ни во что не ставят. Тогда Кристофер попросту сползает с бортика ванны и падает в нее, поднимая воду волной, наружу. Так, что она заливает края чужих предусмотрительно закатанных рукавов. — Я справлюсь сам, — Звучит еле слышно и безмерно упрямо, хотя губы — обыкновенно немного пухлые, а теперь сжатые в одну тонкую нить — еле выглядывают из-под воды. Хочется только одного — чтобы от него отстали хотя бы на одну ночь. Желательно — навсегда. Потому что в то, что все окружающее — правда, не хочется верить до сих пор. Рюдзин не препятствует чужим капризам. А мог бы. Даже бодрый и здоровый, а не затраханный до полусмерти, Кристофер ничего не смог бы Хасэгаве противопоставить. Он тот, кто собирает дань и скалит зубы, не позволяя мелкой швали и заносчивым придуркам из других семей вводить свои порядки на территориях Токио, которыми владеет семья Ямагути. Совершенно непохожий на Сеиичи — они все равно что кровь с молоком — внешне сдержанный, спокойный, как водная гладь, Рю внушает знакомым якудза не меньший животный ужас. Глава семьи вспыльчив и более предсказуем, чем мальчик, приставленный к нему с детства влиятельным отцом. С тех пор, как Хасэгава, будучи всего лишь семилетним, зарезал мелкого по рангу якудзу, решившего похитить Сеиичи, ни у кого в семье не возникало сомнений: когда первый, самый жестокий наследник Такеши станет главой, Рю станет его правой рукой. Самой влиятельной в Токио, несмотря на молодой для подобной должности возраст. Такеши — бывший глава Ямагути — сделал совершенно иную ставку. Пока другие якудза искали для своих детей взрослых, покорных «нянек», он воспитал бешеного пса, готового не только умереть за хозяина, но иногда с ним и поспорить. Во всем мире существовало лишь двое людей, не опускавших взгляда, когда Сеиичи был в ярости: отец и Хасэгава. Сирота, вырощенный бок о бок с родным якудзе сыном, обученный по высшему разряду. Как собственное дитя. Он выкормил мальчика, одетого в рваные тряпки, похудевшего до смертельной грани и даже тогда пытающегося выманить из канализационной решетки крысу, превратив в мужчину, которого боялся разозлить весь преступный мир столицы. Когда злился Сеиичи — все тряслись от страха. Когда злился Рюдзин — якудза молили только о не слишком мучительной смерти. Сейчас он не злится, даже облитый водой, уставший после долгого перелета и не спавший почти двое суток. Терпение Хасэгавы широко, как разлившаяся от долгих дождей река. Он только запускает мокрую пятерню в волосы, зализывая назад выбившиеся пряди и, сложив руки на груди, прислоняется спиной к дорогостоящей плитке. Кусочек мрамора стоит здесь больше, чем чья-то полугодовая зарплата. — Хочешь жить — учиться придется быстро. Терпение Сеиичи-сана не так велико, как мое, — спокойно отмечает Рю. Вообще-то «-сан» в личном общении, когда они с Ямагути только вдвоем, он не добавляет лет с двенадцати. Однако при других, тем более чужаках, которые явно не обучены манерам, стоит держать марку. — Учиться чему? — Кристофер не понимает. Поднимает покрасневший взгляд, с усилием фокусируясь на фигуре странного чужака, тоже крайне чисто говорящего на английском. — Где я, черт возьми, нахожусь? Крис не умеет драться — никогда не вступал в конфликты, предпочитая те просто избегать. И, хотя абонемент в спортивный зал у него имелся, тот служил лишь для поддержания себя в форме. Чтобы дорогие шмотки, купленные отцом, хорошо сидели. Рюдзину, кажется, все равно. И на чужое недоумение, и на вопросы. Он звучит устало. Действует как плеер, в который загрузили кассету, пленка которой давно записана. — Начнем с основ, Кристофер, — Впервые его зовут по имени. Нет ничего удивительного, что Хасэгава, в отличие от господина, имя прекрасно знает. У правой руки босса такая работа: все знать. Даже то, чего не желает запомнить его господин. Японец знает почему, как и зачем мальчишка сюда попал. Ему его не жаль. Он таких бедолаг десятки, если не сотни видел. Так устроен мир якудза. — Ты должен запомнить три имени. Первое — Ямагути Такеши — бывший глава клана, отец твоего господина. Ямагути Сеиичи — твой хозяин. Что бы ни сказали эти люди — ты слушаешься. Даже если от их приказов жить не хочется. Умереть тебе все равно не позволят, а пытки… — Он бесстыже, но абсолютно безэмоционально проводит взглядом по чужому телу. — Не для тебя. Третье имя — мое. Хасэгава Рюдзин. Запомни: первых двух ты слушаешься беспрекословно. А если тебя пытается убить кто-то другой, исключая них, ты вспоминаешь моя имя. Имя Рю в Токио открывает любые двери. Останавливает клинки, уже коснувшиеся кожи и пустившие первую каплю крови. В столице нет человека, который по доброй воле решился бы связаться с Хасэгавой, потому что это путь в один конец. В могилу. — Повтори, — Взгляд до того спокойный, словно Рю — местный будда, не способный выйти из себя. Может ли человека совершенно не трогать то, что он видел там, в спальне и то, что видит перед собой сейчас? Хасэгаву может. Он, в отличие от многих, прокатился за двадцать семь лет абсолютно по всей пищевой цепи: от того, кто не может встать на ноги, похудев до критического для здоровья веса, до того, кто взглядом заставляет других забыть, что дышать — физиологическая необходимость. — Такеши и Сеиичи Ямагути, — все же повторяет Ламберт сквозь сжатые зубы. Какой еще к черту хозяин? Кристофер — гражданин Англии, свободной страны. Что это за первобытные замашки? Почему здесь его насилуют и используют так, будто он — всего лишь дешевая вещь, что не жаль разбить, если потом, с помощью лекарств и мазей, можно склеить обратно? Мужчина напротив него не так прост. Он опасен не меньше Сеиичи. И, несмотря на желание плеваться ядом, Крис достаточно умен, чтобы понимать, что находится в полном дерьме. Этот человек знает как его зовут, почему он здесь и что ждет его в дальнейшем. В то время как сам Ламберт — не знает и не понимает многого. Есть то, что он не то чтобы понимает. Просто чувствует. Человек, говорящий с ним на английском, знающий его имя, не просто говорит больше чем остальные, но и не планирует причинять боли. По крайней мере пока. А еще Крис знает этому цену. Быть может, он совершенно ничего не смыслит в структуре якудза. Однако, опыт взросления среди влиятельных богачей, с которыми общался отец, дал ему достаточно знаний о стоимости вещей, что такие люди носят на себе. Запонки на пиджаке японца — все равно что чья-то годовая зарплата. От людей, что могут позволить себе нечто подобное, стоит держаться подальше. И он был бы абсолютно счастлив, если бы их отделяли сотни километров, а не бортик ванной. — Урок второй. У нас ускоренное обучение, — Японец достает из кармана брюк помятую пачку сигарет. Закуривает, медленно чиркая дорогой, бензиновой зажигалкой. — Все время, что ты не Сеиичи-саном, ты со мной. — Хасэгава едва ли в восторге от такого «подарка». Ламберт ему задаром не нужен. Дело Рю — следить за порядком и держать преступность в балансе, а не нянчиться с дарами иностранцев. — Хочешь жить — слушаешься и не отходишь от меня ни на шаг. Семья Ямагути тебя не тронет. Ты собака господина. Однако в Токио полно других якудза, которые с удовольствием причинят тебе боль, чтобы позлить Сеиичи-сана, — Ванная наполняется удушливым запахом табака. Рю плевать, нравится мальцу или нет. Он дома. Выше него здесь только Такеши и Сеиичи. Может себе позволить. — Урок третий. Будешь слушаться и не учинять мне проблем, научу жить в этом мире, а не выживать. Сможешь выходить на улицу, выбирать, что надеть, покупать книги. Со мной рядом, разумеется. Но это лучше, чем ждать, пока тебя затрахают досмерти, верно? Умереть быстро Кристоферу все равно никто не даст. Сводить с ума таким способом могут месяцами, а если получится — годами. Смерть в данной ситуации — недостижимое благословение, о котором Ламберту стоит молить каждый раз, когда его будут лечить, раз за разом возвращая в нормальное состояние. Крис приподнимается, шипит от боли. Вода окрашивается в нежно-розовый цвет и он смотрит на это абсолютно непонимающим взглядом, едва ли отойдя от пережитого. Рассудок отказывается принимать реальность, в которой этот кошмар наяву происходит с ним. — Я не понимаю, — произносит Крис только тогда, когда Рюдзин заканчивает говорить. Кривится от запаха табака. Ванная комната быстро заполняется едким дымом, неприятным для того, кто не курит сам. — Я здесь в виде кого? Заложника? Проститутки? Игрушки? Зачем меня, обычного студента, тащить сюда через целый континент? Хасэгава едва заметно улыбается в ладонь, придерживая окурок. Хороший мальчик. Может, не так уж и безвыходна ситуация Рю, если этот вчерашний ребенок все же способен слушать и слушаться? Хасэгава курит, стряхивая пепел в раковину, и начинает говорить только тогда, когда сигарета кончается. Он всегда прокуривает ее прямо до самого фильтра, оказываясь не в силах переиначить прошлые нищие замашки. Рюдзин не злится. Он терпеливый учитель. В конце концов он тот единственный, кто почти всю свою жизнь выносит Сеиичи, и глазом не моргнув. Но даже он устал. Поэтому, подойдя к унитазу, он касается коленом крышки, роняет ту вниз и усаживается сверху, закинув ногу на ногу. Покурил бы снова — да вытяжку включать лень. Если задымить ванную еще сильнее, изнеженный иностранец по ощущениям задохнется. — Ты — подарок, — спокойно объясняет Хасэгава с лицом, будто рассказывает сколько будет два плюс два. — Это формальность. Деловые партнеры часто дарят что-то друг другу, чтобы подкрепить серьезность намерений перед началом ведения общего бизнеса, — Рю смотрит Крису прямо в глаза, не моргая. Взгляд у него уставший. А кто бы не заебался заниматься этим детским садом на выезде спустя двое суток бодрствования? — Сеиичи-сану, если честно, было без разницы, что получить. Обычно партнеры просто дарят чистое золото, потому что металлы не теряют в цене и никого не обременяют. Но твой отец оказался слишком жаден — подарил господину тебя. Отказываться от даров — недопустимо. Какими бы дикими тебе не казались наши законы, их здесь много. И придерживаться их должен даже глава клана. Тем более глава клана. Хасэгава предпочел бы, чтобы им вручили мусорный пакет вместо человека. Такого, конечно, случиться не могло. Ни один здравомыслящий человек, даже не знающий местных порядков, не станет оскорблять якудза. Однако, Кристофер, от которого избавился собственный отец, становится головной болью Рю, что едва ли об этом просил. Просто взять и убить Ламберта нельзя: не то чтобы их кто-то за это накажет. Отец Кристофера даже права не имеет справляться о жизненном статусе своего ребенка: теперь мальчишка целиком и полностью принадлежит семье Ямагути. Он — их собственность. Но, если бы они просто убили его, другие якудза их бы не поняли. Теперь он их приз на витрине и ахиллесова пята одновременно, которую они вынуждены оберегать и защищать. По крайней мере поначалу, пока эта новость у всех на слуху. — Я... кто? — переспрашивает Крис, приоткрыв от удивления рот. Вторая рука слабеет тоже, соскальзывает с бортика ванной. Это не может быть правдой. Его считают вещью, что можно просто взять и выдернуть из привычной жизни. Если все так, как говорит Рюдзин, то чем думал отец? Не то чтобы Кристофер когда-то купался в любви Дрейка. Их отношения натянуты, как струна, с самого детства. Но не настолько же, чтобы подарить собственного сына, сэкономив на паре золотых слитков? До Ламберта с трудом доходит, что вся его жизнь осталась в другом мире, где-то за океаном. Он, никогда не проявлявший и капли интереса к делам отца, стоически выносил ссоры и угрозы отлучения от наследства. Даже лишившись финансовой поддержки поступил в университет на направление, о котором мечтал — журналистику. Усердной учебой выбил грант. Выбрал обычную жизнь. И был вполне себе счастлив от этого выбора. — Подарок, — без лишних эмоций повторяет Хасэгава и продолжает говорить то, что должен. — Первый месяц, может, полтора, тебе стоит бояться только других якудза. Ты для них все равно что идеальная возможность плюнуть Сеиичи-сану в лицо. Однако, если за это время ты не полюбишься семье и в особенности своему хозяину, то, что случилось сегодня, покажется тебе ни к чему не обязывающей прогулкой в саду цветущих лотосов. Наигравшись с иностранной диковинкой, Ямагути может отдать мальчишку на растерзание остальным. Если Кристофер будет плох и не сможет привязать господина к себе, очаровать его хотя бы в роли подстилки, то рано или поздно его вопли и слезы перестанут радовать Сеиичи. Тогда Ламберта ждет новый виток кошмара. В семье достаточно мужчин, которые не погнушаются доесть то, что хозяин небрежно сбросил со своего стола. — Полюбиться хозяину значит... — Ламберт глотает вязкую слюну. По всему его телу проходится крупная дрожь. Он снова ощущает на себе эти грубые руки, несущие лишь насилие и абсолютное безразличие. — Что все будет повторяться. Нравиться Сеиичи? Невозможно. Едва ли этот урод способен испытывать хоть что-то, кроме наслаждения от чужих криков боли и слез. Учиться? Еще невозможнее. Непонятнее. Если он — всего лишь подарок, значит трахать его до беспамятства вполне можно и без каких-либо усилий со стороны Кристофера. — Если хочешь жить, придется учиться. Внимательно слушать и слушаться меня, — вздыхает Хасэгава, словно с неразумным дитем общается. Хотя, в общем-то, так оно и есть. — Учиться говорить, понимать, читать и писать по-японски. Быстро восстанавливаться, бегать, драться. Нравиться слугам и охране, но главное — Сеиичи-сану. Если ты не научишься ублажать его, став любимцем в постели, окажешься на общем столе. Твое тело достанется тем, кто стоит ниже него. И чем больше ты будешь исчерпывать ресурс, тем ниже будешь падать. Так что, если не хочешь пережить сутки, в которые в тебя входит по двадцать членов — учись хорошо, Кристофер. Рю поднимается, подходит ближе. Не требует ничего понять здесь и сейчас. Судя по шокированному взгляду вчерашнего мальчишки это едва ли возможно. Поэтому Хасэгава просто поднимает того на ноги, бережно подняв за талию и, включив душ, начинает мыть. В его касаниях нет ни заботы, ни сострадания. Однако страха, как в слугах, что мыли Ламберта до этого, нет тоже. Для Рюдзина все происходящее — просто работа. Точно такая же, как любая другая. Мальчика Хасэгаве не жаль. Он такой не первый, пускай людей им дарят и нечасто. Современные якудза предпочитают менее проблемные подарки. Однако лучше Ламберту не знать, какова статистика выживания зверушек, подобных ему: проданных собственными отцами и матерями, братьями и сестрами. Это даже смешно: когда люди с запада, кичащиеся своими высокими, духовными ценностями, преподносят в дар своих детей, полагая, что для японских варваров не может быть услады приятнее. Однако якудза не просто так называют друг друга «семья». Предательство для них — грех, который не заслуживает ни прощения, ни легкой смерти. Домыв Кристофера и более менее удовлетворившись результатом собственных трудов, Рю выключает воду. Помогает мальчишке выбраться из ванной и вытирает того полотенцем. Смазывает ссадины и синяки едкой, пахучей мазью — везде, кроме гениталий и задницы. И, оставив того наедине — видимо, чтобы тот разобрался с последним сам, бросает напоследок: — Закончишь — сразу выходи. Свежее белье в комоде на выходе. Надевай и ложись спать. Это с Кристофером тоже впервые. Впервые кто-то здесь хотя бы немного старается сохранить остатки его мужского достоинства. Закончив с обработкой, Ламберт выходит из задымленной ванной комнаты. Покорно, дрожащими от усталости руками, открывает комод, достает первое попавшееся — идеально выглаженное — белье и натягивает на себя. Мимолетно оглядывает себя в зеркале. Зря. Кристоферу не просто противно. Мерзко до рвотных позывов. Еще неделю назад он думал, как устроить свидание с девушкой с плавным переходом в горизонтальную поверхность. Сегодня в эту поверхность вжали уже его, втрахивая не только без подготовки или смазки — даже без согласия. Против воли. Лишаться девственности Кристофер планировал как-то не так. Впрочем, судя по тому, что странный японец уже лежит на единственной в номере кровати, подложив руки под голову, жизнь явно намекает: неважно что Ламберт планировал раньше. Теперь у него нет права не то что на планы — даже на личное пространство и собственное тело. Слова Рю, лежащего уже с закрытыми глазами, это только подтверждают: — Твоя сторона правая, моя левая. Трогать не буду, ты мне неинтересен. Рю не боится гнева Сеиичи. Просто ему, в отличие от названного брата, подобное безразлично. У Хасэгавы достаточно хлопот, чтобы он мог позволить себе тратить время драгоценного сна на и так уже растраханную дырку. Судя по лицу Рюдзина вопрос, спят ли они вместе, обсуждению не подлежит. Бежать Крису некуда, особенно сейчас, когда он увидел японца почти голым. Все тело того покрыто шрамами, как у собаки, которую выпускают на ринг лишь чтобы рвать глотки другим таким же. И, судя по тому, что Хасэгава до сих пор здравствует, в этой бойне он умудряется побеждать. — Спим ровно до двух дня. Проснешься, расскажу, чем займемся. Крис ложится на кровать. От присутствия альфы рядом — уже другого — тошно все равно. Выбора у Ламберта нет. В каком-то смысле это даже более человечно. Потому что когда в его номере, напоминающем золотую клетку, есть Рюдзин, в ней нет немых истуканов-слуг. Он переворачивается на бок. Зачем-то смотрит на абсолютно умиротворенное чужое лицо. Лицо, которое не искажается лишними эмоциями и на котором всегда присутствует нерушимая маска спокойствия. Даже тогда, когда Хасэгава, глядя прямо в зеленые, наивные глаза, повторяет слово, страшнее которого теперь для Кристофера нет.«Подарок».
Это слово — последнее, что остается отпечатком в мозге, перед тем как Ламберт отключается от реальности. Не засыпает — попросту вырубается от изнеможения и шока, ни капли не взволнованный присутствием другого мужчины в кровати. Если бы хотели убить — давно бы уже это сделали.
